Ниновка далёкая и близкая Глава 55

У колодца, что стоял на полпути к Пустынскому озеру, жизнь никогда не замирала. Здесь была главная «газета» Ниновки. Авдотья, поправляя ведро на коромысле, поджала губы и покосилась на свою закадычную подругу Анисимовну, которая жила тут же, в хате у самой воды.

— Слышь, Анисья, — проскрипела Авдотья, — опять наш кузнец Герасим у Матрёниных ворот околачивается. Ишь, шею вытянул, ровно гусь перезрелый! Всё подкову ей какую-то особенную суёт. Гляди, скоро всю изгородь железом обобьёт, а толку?

Анисья, опершись на плетень, хитро прищурилась:

— Да что подкова, Авдотьюшка! Он ей вчерась зеркальце в кованой оправе припёр. Сам выковал, говорят, ночами не спал, у горна потел. А Матрёна? Глянула в него, косу поправила и говорит: «Ох, Герасим, больно тяжела вещица, в карман не спрячешь». И дальше пошла, лебедушка, даже глазом не повела.

В это время мимо колодца с охапкой вымоченной конопли шла сама Матрёна. Статная, с ясными глазами, она светилась какой-то внутренней тишиной. Герасим, огромный, плечистый, с руками, привыкшими к тяжелому молоту, семенил рядом, не зная, куда деть свои пудовые кулаки.

— Матрён… а Матрён, — басил он, заглядывая ей в лицо. — Ты б хоть на минутку присела. Я тебе к Покрову такие саночки сладил — загляденье! Полозья из лучшей стали, по льду Оскола как по маслу пойдут.

— Спасибо, Герасим, — мягко, но холодно отозвалась девушка. — Саночки — дело доброе. Только ведь мне по земле ходить привычней, чем на полозьях летать. Ты б, Герасим, не тратил на меня уголь-то в кузнице. Вон, у Власова на винокурне забор повалился, иди, делом займись.

Герасим замер, ровно громом пораженный.

— Эх, Матрёна… — вздохнул он так, что, казалось, пыль на дороге поднялась. — Тебе бы сердце из стали, я б его перековал. А оно у тебя из мела ниновского — чистое, да не ухватишь.

Авдотья у колодца так и прыснула в кулак:

— Слыхала, Анисимовна? Сталь перековать хочет! Куда там… Матрёна наша — девка с хитринкой. Ей кузнец — как собаке пятая нога, она всё на монастырское пение заглядывается, вон какая правильная.

— Полно тебе, Авдотья, ворчать, — осадила подругу Анисимовна. — Сама-то в девках небось тоже от кавалеров нос воротила? Помнишь.

— Ой, не поминай к ночи! — замахала руками Авдотья, но в глазах её промелькнул озорной огонек. — Пойдем лучше, а то вода в ведрах зацветет, пока мы тут чужие подковы считаем.

Над Ниновкой плыл теплый вечерний дух. Матрёна ушла к реке, оставив Герасима стоять посреди дороги, а в монастыре на горе уже затеплились первые огни, незримо примиряя всех: и влюбленного кузнеца, и ворчливых баб, и всё это сказочное Белогорье.

Когда Авдотья и Анисимовна, кряхтя под тяжестью ведер, скрылись за поворотом, на дороге у колодца воцарилась звенящая тишина. Герасим так и стоял, не шевелясь, глядя вслед Матрёне. Его огромные плечи, обычно расправленные у наковальни, теперь поникли. Кузнец медленно провел заскорузлой ладонью по лицу, стирая не то пот, не извечную угольную пыль.

— Мел ниновский… — горько прошептал он сам себе. — Правду сказала. Чистая ты, Матрёна, да холодная.

Он развернулся и медленно побрел в сторону своей кузницы. Там, в полумраке сарая, еще теплились угли в горне, отбрасывая на стены багровые, пляшущие тени. Герасим взял тяжелый молот, подержал его, ощущая привычную тяжесть, но работать не смог. Впервые в жизни железо казалось ему бессмысленным.

А в это время на другом конце села, в доме Лукичёвых, вечер шел своим чередом. Лука сидел на крыльце, глядя, как над Ниновкой поднимается белесый, словно парное молоко, туман.

— Слышь, Лука, — негромко позвала из хаты Евдокия, — Тихон-то с Прасковьей всё у реки сидят. О чем всё шепчутся? Уж и роса падает, простудятся.

Лука усмехнулся в усы, выпустив облако пахучего дыма.

— О будущем шепчутся, мать. О чем же еще молодым говорить? У них теперь весь мир впереди. Анисимовна вон сказывала, что в Новом Осколе газеты пишут про забастовки да неспокойство в столицах. А наши… наши всё гнезда вьют. И слава Богу. Пока в Ниновке шепчутся — жизнь стоит.

Но покой этот был хрупким. Со стороны «страшной» горы, где по легендам собирался шабаш, вдруг донесся резкий, надрывный крик сыча. Звук этот, холодный и колючий, прорезал вечернюю тишину, заставив Луку невольно перекреститься.

На холме, в усадьбе Дягеля, тоже не спали. В кабинете зажгли керосиновую лампу. Андрей Яковлевич сидел над счетами, а Анна Владимировна тихо читала книгу у окна.

— Знаешь, Аннушка, — вдруг произнес он, не поднимая глаз, — Власов сегодня сказывал, что железную дорогу его хотят под казенное управление забрать. Война, говорят, на пороге. Большая война с японцем.

Анна Владимировна вздрогнула, закрыла книгу.

— Не пугай, Андрей. Посмотри, какая благодать кругом. Сад наш яблоневый, монастырь на горе… Неужто всё это может в один миг пропасть?

Дягель ничего не ответил. Он посмотрел в окно, где в ночной мгле угадывались контуры двух гор. Одна, со свечами Обители, манила к небесам, а другая — темная и пугающая — словно затаилась в ожидании своего часа.

          Продолжение тут:http://proza.ru/2026/02/28/1651