Счастливое плавание в море дождя. Часть 1

Отрывок рассказа из будущего сборника "Пять осенних рассказов о грусти"



У Фёдора Николаевича выдалось серое утро. Серое невозможно, дождливое и безрадостное. Когда-то он очень любил дожди. И утренние часы - тоже. Тогда, когда он и Софочка ещё были молоды, а каждое утро похоже было на новый День рождения, на новую жизнь, на новые возможности и перспективы. Тогда дождь похож был на радостный смех от прохлады, что только щекочет и заставляет тебя улыбнуться, а не студит, обветривает как теперь. Тогда жить хотелось ещё. Тогда жизнь казалась ещё  жизнью. А теперь... Фёдор Николаевич понуро глядит на себя в кофейное зеркальце, что перед ним ткет шелковые струйки пара, похожие так на цвет облаков за окном, и пытается разглядеть - что в нём теперь стало не так. Понятное дело что Федор Николаевич теперь выходит в таком отражении темно-коричневым, да кое-где ещё с пузырьками - наподобие лёгкой пенки... Но тревожит его вовсе не это. Тревожит, скорее, само то что теперь он себя видит здесь. Раньше - смотреть на кофейную гладь, времени совсем не выдавалось - он пил её поначалу мелкими глотками, подбегая, то и дело, за утренними делами к чашке и понемножку отхлебывая, процеживая через зубы чтоб не обжечься. Потом подбегал наконец основательно - чтобы остаться уже до конца, а после уж, пережевывая какой-нибудь утренний омлет или оладик, периодически если и обращался к ней - то уж только чтоб яростно на неё подуть, пускай оно и некультурно, но чтобы чуть только бы побыстрее... Подуть, пуская по ней рябь такую, что разглядеть себя в ней было бы слишком уж сложно. Он не давал ей, тем более уж, остыть так, как сегодня, и перестать наконец ткать свой белый прозрачный дымок - словно у глади кофейной теперь совсем кончилась шерсть - он не давал себе остановиться и посмотреть на себя в полной чашке коричнево-черного бодрящего напитка. Ему просто некогда было. Он только лишь успевал чуть очнуться - а кофе в чашке уже не было. Одна только гуща ему оставалась. Поэтому он никогда ещё раньше не видел себя таким - себя в полной чашке. Теперь и жизнь его стала, что говорится, совсем полной чашей - семья, дом и бизнес, хорошие накопления, достижения, приобретения - всё удалось. Всё то удалось для чего он и жил и трудился. Всё то удалось, для чего каждый день этот маленький прудик кофейного горького напитка так волновал беспокойный и радостный ветер, посылаемый дующим на него Фёдором Николаевичем. Наверное он стареет?.. С чего же пришло осознание как-то так вдруг, что вся жизнь уже прожита и весь день уже кончился, хоть ещё, вроде бы, и не начался?.. Возможно за жизнь свою Федору Николаевичу пришлось пережить уже слишком, слишком много вечеров, а потому теперь он твёрдо знает что утро - не только начало нового дня, но и предвестник вечера. И краткое мгновение рассвета после вечера предыдущего. А если и этот рассвет ещё заглушен оказался дождем... Когда раньше шёл дождь по утрам и когда приходилось ещё молодому - тому Фёдору Николаевичу, которого он так хорошо знал - выходить из дому и бежать на работу, то перепрыгивая через лужи, то обходя их на цыпочках, то просто, как атомный ледокол смело и прямо двигаясь через плотные прохладные их воды к машине - тогда, почему-то, казался ему дождь уютным. Домашним казался и тёплым. Прохлада его даже сама - так и то, дарила, кажется, тепло. Но вот - он дома. Ему не нужно теперь никуда бежать, никуда ехать. Ему прекрасно хватает на всё денег, и места в его жизни хватит на то чтоб совсем не спешить, не бежать никуда больше, не гнаться за чем-то... Но отчего же тогда дождь сегодня таким стал холодным?.. 
 Вот и Софа уже тоже рядом. Ещё не садилась до этого за стол - мыла что-то там вроде посуды... что странно, конечно, когда есть на то домработница... а вот теперь - села и тоже чайка хочет попить. Странно. Почти никогда они так не сидели друг с другом за этим столом по утрам. За этим столом и вообще они не сидели почти никогда - он новый из дерева итальянского, только пришёл... Но и вообще... Пожалуй что вечером часто сидели. А днём?.. Или утром?.. Нет - днём или утром на это всегда, всегда не было времени. Всегда было время поесть, да и то - набегу - а потом поскорее идти строить, и строить, и строить, и строить их будущее. Пожалуй теперь оно наконец-то готово?.. И это так ново и странно... Жить в будущем, вот, оказалось не так хорошо, как смотреть на него из далёкого прошлого. Наверное жить настоящим - не скажешь ни про одно из времён их истории. Однажды они жили мечтами - теперь, видимо, пришло время жить воспоминаниями. Хотя, странное дело - сейчас жить в настоящем как раз было бы самым приятным и даже простым. Сейчас настоящее Фёдора Николаевича и жены его Софьи Евгеньевны полностью и абсолютно устроено. Всё в настоящем их этом сейчас уже есть - бери, да живи. Но не так-то, оказывается, просто это бывает. Оставив кофейное зеркальце остывать дальше, Фёдор Николаевич глядит теперь на свою Софу, которая, кажется, старается этого не замечать, и пытается тщетно поймать её взгляд. Чтобы в новом этом двойном зеркале попытаться себя рассмотреть. Уж это-то зеркало никогда не врёт. Никогда не врало оно в прошлом... но и теперь, может быть, ещё не разучилось. Софа, конечно же, очень теперь изменилась. Теперь у неё волосы стали седые, теперь она чуточку стала полней - не от еды, кажется даже, а просто - от возраста или от стресса. Теперь она одевается по-другому - ведь и мода теперь изменилась и их достаток стал наконец позволять этой моде следовать. Теперь даже стал у неё в глазах появляться другой взгляд. Или даже скорее - её прежний в них иногда теперь только лишь появляется?.. Очень часто она не похожа теперь на то, прежнее, существо, что было для Фёдора Николаевича всем. Нет, он её сейчас любит не меньше. Но только ведь в прошлом - она заставляла его любить себя с каждым днём даже всё больше и больше. А теперь... Может быть потому что любил он её не совсем просто так?.. Может быть что любил он её и за что-то?.. Не абсолютно и безусловно, а за какие-то, всё же, заслуги?.. Фёдор Николаевич теперь всматривается в Софу и испытует себя самого. А Софья Евгеньевна делает вид непреклонно, что попивая бодрящий напиток разглядывает картину на стенке, прибывшую из Венеции дней восемь назад и, кажется, уже полностью за это время сроднившуюся с интерьером. Её Федор Николаевич уже почти что и перестал замечать. Если бы сейчас Софочка так на неё не смотрела - то для него бы она была просто одной чуть заметною маленькой частью стены. Подумать только!.. Ещё лет двадцать назад - картина была бы ему настолько не по карману, что деньги отданные за неё, сделали бы это произведение той драгоценностью дома, которую не то что не перестанешь замечать - но будешь стараться смотреть и смотреть на неё, чуть только окажешься рядом, и даже насильно приковывать к ней свой, уставший быть может, от созерцания взгляд, заставляя себя получить как можно больше наслаждения от красоты искусства, за которую ты отдал столько - как можно больше, чтобы отбить эту стоимость своим непрестанным глядением хоть немножко. Теперь же он эту картину почти что не замечает. Теперь - она просто кусочек стены. Да и стена у него какая!.. Стена ведь не отличается даже по первому впечатлению от безумно дорогостоящей картины - а значит ей соответствует. А вся квартира, в свою очередь, не отличается и от стены. Всё здесь в гармонии - цветовой, фактурной, ценностной. Стараниями Софьи Евгеньевны это жилище из пяти комнат стало, прямо-таки, настоящим салоном. Салоном, в котором всё дорого, основательно, достойно статуса своих хозяев, престижно, продуманно. Когда-то и эти пять комнат казались бы Фёдору Николаевичу чем-то фантасмагоричным - особенно когда они и двушку-то с трудом оплачивали. Теперь вот - не то что снимают: своя. Это было бы просто невероятным, взгляни сейчас Фёдор Николаевич на свою же собственную жизнь из своего же собственнойго прошлого. В это он просто не мог бы поверить и только часами ходил бы по комнатам и ошалелыми глазами смотрел бы на стены, на мебель, на потолки, на фигурки, картины и вазы... Одна только ваза, что прямо там, за Софочкой возле окна, держит в объятиях какие-то современные извилистые ветки, что подобраны под стиль интерьера - казалась бы ему невиданным достижением, мощнейшим стимулом, безумной гордостью за себя и свою жизнь. Теперь же - он даже её вовсе не замечает. Их кухня, где пьют они утренний кофе сейчас - не смотря на присутствие картин и вазо-статуэточных элементов, как-то так хорошо Софой продумана, что выглядит современно, стильно и даже футуристично немножко. Вот даже и ветки эти изогнутые. Всё здесь создаёт ощущение такое, будто летишь на космическом корабле в открытом звездном пространстве... Вот только куда?.. Сегодня зачем-то с утра взял да и улетел куда-то в своё прошлое на этом кораблике Фёдор Николаевич. С чего вдруг нахлынули мысли?.. От нечего делать или... Наверное запах кофе ещё очень сильно помог. Он, как оказывается - незримая, полупрозрачная, шелковая машинка времени, на которой попасть можно в те дни, когда этот же запах - такой же почти точно, хотя и от более дешёвых зёрен низших сортов - окружал Фёдора Николаевича и пробуждал к жизни. Тогда - запах кофе был стимулом. Сейчас стимул здесь же, такой же, но... Только вот, как оказывается, чтоб стимул работал - ещё нужно то, к чему он стимулирует. А сейчас этого... нет?.. Чего добиваться ещё?.. К чему стремиться?.. Всё есть. Всё давно уже есть. Теперь - достигать уже проще простого... а что-то не хочется. Когда ещё были у них ограниченные до жути ресурсы, да ограниченные настолько что их почти не было - так достигать ещё был, вроде бы, ещё чувствовался какой-то смысл. Когда они только ещё начинали своё дело - так их первой крохотной кафешке всегда приходилось бороться за жизнь яростно, неистово и почти безнадежно - как маленькому ботику, оказавшемуся брошенным в бушующие штормовые волны. Он выплывал кое-как всё же - даже тогда, когда казалось уже: всё окончательно потеряно. Над ботиком был очень сильный и крепкий развернут парус - их юная тогда ещё и полная жажды к жизни любовь. Этот парус всегда надувал ветер самых чудесных надежд на прекрасную лучшую жизнь, и нёс к неизведанным берегам через бушующие волны, а иногда, кажется, даже приподнимал крошку-ботик немножко над ними. Тогда ни на что ещё не было средств, не было ресурсов, времени, знаний, уверенности, сил. Но тогда - их суденышку было зачем плыть - и всё же оно плыло. Теперь же, когда Фёдор Николаевич вспоминает о том, старом их маленьком бедном кораблике, хмуро глядя на его затонувшие во времени останки с борта новенького люксового футуристичного судна - он просто не знает зачем ещё плыть, если все неведомые заветные берега давно уже достигнуты?.. И если отправиться в путь теперь снова - то, уж пожалуй, опять ты от них отплывешь. А между тем - ведь движение в жизни - оно так прекрасно! Так сильно привык Фёдор Николаевич за эти годы к порывистому морскому ветру, к мутящей поначалу, но так убаюкивающей потом качке, к блеску солнца в волнах за бортом и к полутуманным видам далёких заветных берегов - что теперь, как бывалый моряк, едва оказавшись на суше - опять, вновь и вновь, рвётся в море с немыслимой силой, но.... Вот, опять же - где и когда, вообще, оказался он, Фёдор Николаевич, на суше?.. В какой же момент?.. Не знает и сам он. Совсем. Никто, вроде бы, ему не сказал о том что однажды он где-то сошёл с корабля и закончил движение. Оно продолжается вроде бы. Окрепший их бизнес растёт. Теперь у них с Софой, давно уж, не ботик, а целая мощная современнейшая флотилия из десятков крепких, новеньких  ресторанчиков, пришвартовавшихся в разных частях города, и каждый в ней - куда больше чем первая крошечная их лодочка. Теперь всё легко. Теперь солнце светит над морем и за бортом штиль. Теперь кораблям плыть ничто не препятствует. Теперь корабли их спокойно и ровно, величественно идут по морю со сложенными парусами - на новых, куда более эффективных, чем паруса, двигателях. Когда крошечный ботик летел по волнам - ловить ветер ещё приходилось вручную, стараясь свой парус направить так, чтоб не сломать, не порвать - а напротив: ещё оживить злым дыханием соленого ветра. Тогда ещё Фёдор Николаевич работал руками на палубе и стирал пальцы в кровь, натягивая тугие канаты. Тогда ещё волны кидали в него мелкие холодненькие солёные брызги и их прикосновения казались шалостями морских маленьких фей. Тогда ещё жизнь была всюду вокруг - вокруг и внутри - самая настоящая, полная и сложного, и трудного, и болезненного, но и чего-то прекрасного тоже - того что всегда отражалось во всём этом сложном, тяжёлом - как небо - высокое и лёгкое - отражается, всё же, в густых и глубоких, липких, многотонных водяных массах, лежащих за кормой. Тогда - жизнь была настоящей. Сейчас же - руками работать не надо. Всё за тебя выполняют какие-то далёкие бездушные двигатели, которые крутятся-вертятся, стучат, рокочут совсем без твоего участия - там, под палубой - и несут тебя куда-то по волнам тихо, спокойно, ровно. Вот только куда?.. И есть ли смысл теперь плыть вот так - будто ты обитаешь на суше?.. Всё слишком уж просто и ровно. Такой жаркий день наступил - что и солнце печёт невозможно, и ни ветерка - духота жуткая... А когда-то казалось что выглянет солнце, утихнет ветер - и всё станет тогда хорошо. Тогда будет счастье. А счастья, пожалуй, и нет. Хорошо бы остаться на суше - доплыть до заветного берега и поселиться в прекрасной сказочной стране, как они и мечтали когда-то... Но только вот остановиться не получается. Они всё равно ещё дальше плывут и работают не на своё уж необходимое счастье теперь, а на какие-то неизвестные цели. Нет больше в жизни у них и того бурного, настоящего, смелого, живого движения, что однажды случалось им пережить совсем одним в открытом море. Теперь - они просто плывут. Да так ровно, словно и не плывут. А на суше живут не останавливаясь, словно и не на суше. Как так?.. Как это всё получилось?.. Теперь их движение, в основном, обеспечивают незримые механизмы - отлаженные, чёткие, тихие: десятки людей, что работают на десятках их кораблей и ведут их по морю за Фёдора Николаевича. Он больше уже не берет ни штурвала, ни весел, ни терпких канатов в свои, наконец онежневшие, руки. Он больше не чувствует солёных щипков шалунишек фей. Он больше не носит промокших в морской воде, липнущих к коже, растянутых матросок, а только выглядывает лениво иногда из своей капитанской рубки, одетый в чистенький, беленький, выглаженный китель... Зачем ему это плавание?.. Что в нём хорошего, если романтики опасных трудных путешествий больше нет, но и спокойствия жизни оседлой нет в полной мере в нём тоже?.. Фёдор Николаевич рассматривает гладь кофейного моря, которую больше уже не волнует нетерпеливый порывистый ветер, срывавшийся столько раз по утрам с его губ, и пытается вспомнить - каким же конец путешествия видели они с Софой тогда, когда только пускались в своё плавание?.. Когда им, по этому плану, уже нужно было остановиться или сменить курс?.. На маленькой шлюпке - они не нуждались ни в чём, хотя и нуждались во всём, если честно. Они были всем друг для друга и весь мир вокруг был ни что иное, как море - жестокое, бурное море, сквозь волны которого нужно проплыть и наконец-то причалить к спокойному берегу. Тому - где мир больше не сможет их бить этими самыми волнами, шатать каждую секунду их лодку и рвать паруса. Причалить и поселиться поглубже на суше - где рокот прибоя не кажется страшным, а больше похож на мурлыканье котика у камина. Зачем же теперь они дальше плывут, когда, казалось бы, давно уже обрели этот берег?.. Наверное просто они позабыли о том, зачем плыли.