Глава 10. Подполье Пустых

Он бежал, и Лео на руках казался невесомым.

Или это он сам стал невесомым после всего, что случилось? После подземелья, после света, вырвавшегося из его сына, после сирен, взрезавших ночную тишину, как скальпель взрезает живую плоть?

Ноги несли Итана через пустошь, спотыкаясь о камни и ржавые обломки. В голове пульсировала одна мысль: не останавливаться. Только не останавливаться. Потому что если он остановится, если позволит себе хоть на секунду задуматься о том, что произошло там, внизу, — он упадёт.

Сзади всё ещё выли сирены — то ли реальные, то ли эхо в его сознании, въевшееся в подкорку за годы жизни в городе, где тревога стала таким же привычным фоном, как гул кондиционеров. Он не оборачивался. Не мог. Боялся увидеть, как над подземельем, где осталась Агата с её детьми пустоты, загорается зарево. Боялся увидеть чёрные фигуры, которые выносят наверх тела тех, кто не успел.

Лео прижимался к нему, обхватив руками шею, и молчал. Только иногда вздыхал — тихо, по-детски, с доверчивой беззащитностью, от которой сердце разрывается на куски. Семь лет. Ему всего семь лет, а он уже бежит от системы, прячется в ночи, видит то, чего не видят взрослые.

— Папа, — сказал он вдруг. Голос прозвучал в тишине пустоши отчётливо, как удар колокола. — Туда.

Итан остановился. Лёгкие горели, сердце колотилось где-то в горле, но он заставил себя посмотреть туда, куда показывал сын.

Там, за пустырём, чернели какие-то развалины. Старый склад, брошенный лет двадцать назад. Он проходил мимо него сегодня днём, когда искал Агату, и даже не взглянул.

— Туда? — голос срывался. — Зачем?

— Там дядя. — Лео говорил спокойно, будто объяснял очевидное. — Который со светящимися экранами. Он нас ждёт.

У Итана волосы на затылке встали дыбом.

Дядя со светящимися экранами. Это мог быть только Шейд. Но Лео никогда его не видел. Он ни разу даже не упоминал его имени при Лео.

— Ты уверен? — спросил он, хотя уже знал ответ. Знал так же точно, как то, что за этой пустошью лежит город, полный процентов и долгов.

Лео кивнул, без тени сомнения, словно знал наверняка.

Итан свернул туда, куда показывал сын.

---

Развалины оказались старым складом — точнее, тем, что от него осталось. Стены в дырах размером с человека, провалившаяся крыша и гуляющий ветер внутри. Место выглядело таким мёртвым, что ни один агент системы не потратил бы на него и секунды.

Но Лео тянул отца дальше, к подвальному люку, наполовину скрытому мусором и ржавыми листами железа.

— Здесь, — сказал он.

Итан откинул крышку. Внизу было темно, хоть глаз выколи. Луч фонарика на планшете утонул в этой темноте, не найдя дна.

— Лео, подожди...

Но Лео уже сползал с рук и уверенно шагал в темноту, как будто там горел свет. Словно он видел в этой тьме то же, что Итан видел при ярком солнце.

— Лео, стой! — крикнул Итан и рванул за ним, включив фонарик.

Луч заметался по сторонам, выхватывая из темноты кирпичные стены, ржавые трубы и груды какого-то хлама, накопившегося за десятилетия забвения. И Лео, который стоял в конце коридора и терпеливо ждал.

— Тут лестница, папа. Идём.

Они спустились ещё ниже. Лестница винтом уходила в землю, ступени скользили под ногами, пахло сыростью и чем-то ещё — чем-то знакомым, от чего у Итана сжалось сердце. Свечами. Воском. Тем самым запахом, который навсегда въелся в память после подземелья Агаты.

Он насчитал три пролёта. Потом сбился. Потом перестал считать.

Внизу был коридор, а в конце коридора — свет.

Итан толкнул дверь.

---

Шейд сидел в своём кресле — том самом, старом, продавленном, с вылезшей наружу набивкой. Сидел и смотрел на них так, будто ждал. Будто знал, что они придут, и вся его жизнь была подготовкой к этой минуте.

Вокруг него, как всегда, горели экраны. Десятки экранов, на которых мелькали цифры, графики, схемы, лица. Лица людей, которых Итан никогда не видел и, наверное, никогда не увидит. Их проценты, их долги, их жизни, сжатые до строк машинного кода.

Рядом с ним, на низкой скамье, сидела она.

Агата.

Итан замер на пороге. Лео отпустил его руку и подбежал к ней — доверчиво, безоглядно, как бегут к бабушке, которую давно не видели. Обнял её за ноги, прижался щекой к серой ткани платья.

— Тётя, — сказал он просто. — Я знал, что ты здесь.

Агата погладила Лео по голове с такой теплотой, что у Итана заблестели слёзы в глазах. Потом она посмотрела на него.

В её взгляде не было удивления. Только глубокая, древняя мудрость, которая, кажется, видела всё: рождение и смерть, надежду и отчаяние, свет и тьму. Которая знала ответы на вопросы, которые Итан ещё не научился задавать.

— Садись, Итан, — сказала она. Голос звучал тихо, но в этой подземной тишине каждое слово отдавалось эхом. — Разговор будет долгий.

Он сел прямо на пол — ноги отказали. Слишком много за одну ночь. Слишком много за последние дни, когда всё перевернулось с ног на голову и теперь нужно понять, что с этим со всем делать.

— Как вы выбрались? — спросил он. Голос прозвучал хрипло, чуждо. — Я слышал сирены. Я видел, как они спускались. Я думал...

— Что нас забрали? — Агата улыбнулась. — Нет, Итан. Мы не так просты. И не так глупы.

Шейд хмыкнул, не отрываясь от экранов. Его пальцы летали над клавиатурой с той пугающей скоростью, которая всегда напоминала Итану, что перед ним не просто человек, а существо, наполовину сросшееся с машиной.

— У нас тут целая сеть под городом, — сказал он. — Тоннели, бункеры, старые коммуникации, о которых система забыла. Я двадцать лет их изучал — до сих пор до конца не изучил. Агата со своими... — он запнулся, подбирая слово, — со своими детьми знают их ещё лучше.

— А корпорация?

— Ищут. — Шейд наконец оторвался от экранов и посмотрел на Итана. В его глазах плясали отблески цифр. — Сейчас там целая облава. Перекрыли все входы, спустили собак, дронов, сканеры. Но мы ушли за пять минут до них. У нас свои ходы.

— Сколько у нас времени?

— Не знаю. — Шейд пожал плечами. — Может, день. Может, неделя. Может, месяц.

Итан посмотрел на сына. Лео сидел на коленях у Агаты и рассматривал экраны с таким любопытством, будто всю жизнь только этим и занимался. Свет от мониторов плясал на его лице, делая его почти нереальным.

— Он видит, — тихо сказала Агата, перехватив взгляд Итана. — Твой сын видит то, что скрыто. Энергию. Связи. Пустоту. Это редкий дар, Итан. Очень редкий.

— Откуда? — спросил он. — Откуда у него это?

— Не знаю. — Она покачала головой. — Может, от рождения. Может, болезнь что-то включила. Мы никогда не узнаем наверняка. Да это и не важно.

— Не важно?

— Важно только то, что теперь с этим делать. — Агата погладила Лео по голове. Тот прикрыл глаза, как кот, которого чешут за ухом. — Он источник, Итан. Такой же, как тот старик. Только старик был на исходе, а твой сын — в начале. И если система до него доберётся...

Она не договорила. И не нужно было договаривать. Итан и так знал, что будет. Лаборатории. Анализы. Бесконечные тесты. А потом — утилизация, когда он перестанет быть полезным.

— Что нам делать? — спросил он.

Агата посмотрела на Шейда. Тот пожал плечами — жест вышел усталым, почти обречённым.

— Теперь мы будем учить его, — сказала она. — Учить управлять своим светом. Прятаться. Быть невидимым для системы. Это единственный способ защитить его.

— А меня?

— А ты будешь рядом. — Агата протянула руку и коснулась плеча Итана. Её пальцы были холодными — всё та же ледяная кожа, от которой по телу почему-то разливалось тепло. — Ты его отец. Ты его якорь. Без тебя он не справится.

— Я не умею...

— Научишься. — Она улыбнулась. — Все мы здесь учились. Шейд учился быть невидимым. Я училась быть пустой. Дети мои учились молчать. А ты будешь учиться быть отцом по-новому.

Итан смотрел на неё, на сына, на Шейда, уткнувшегося в экраны, и чувствовал, как внутри, в той самой пустоте, которая появилась после перевода процентов, разливается тепло. Странное, непривычное, почти забытое. То ли надежда, то ли что-то ещё, для чего у него не было названия.

— Я сделаю всё, — сказал он. — Всё, что нужно.

— Знаю. — Агата улыбнулась. — Потому ты и пришёл к нам.

---

Они отвели им комнату.

Маленькую, тесную, с низким потолком и стенами, помнящими, наверное, ещё ту эпоху, когда люди прятались здесь от бомб. Два матраса на полу, брошенных прямо на бетон. Свеча в углу, горящая ровным, не мигающим пламенем. И тишина — такая густая, что в ней тонули все звуки.

Для Лео это было приключение. Он носился по комнате, исследовал углы, трогал стены, задавал вопросы, на которые у Итана не было ответов. А потом вдруг замер, зевнул и через минуту уже спал, свернувшись калачиком на матрасе, подложив ладошку под щёку.

Итан сидел рядом и смотрел на него.

На его спокойное лицо, освещённое дрожащим пламенем свечи. На ровное дыхание и вздрагивающие во сне ресницы.

И думал.

О старике с монетой, который умер у булочной, отдав миру всплеск чистой энергии. О Сайласе Бруке, который любил свою собаку шестнадцать лет и чьё горе система приняла за фальшивку. О Майе, которая сейчас, наверное, мечется по квартире, не находя себе места. О Шейде, который двадцать лет прячется в подземельях и всё ещё верит, что можно победить систему.

О словах Агаты: «Нулевой баланс — это рождение».

Что, если она права? Что, если всё, во что они верили, всему, чему их учили, — ложь? Если смерть — это не конец, а начало? Что, если его сын, этот маленький мальчик с рисунками и странными снами, — ключ к чему-то большему, чем просто выживание?

Итан смотрел на его лицо и чувствовал, как внутри, в самой глубине пустоты, зажигается свет.

И он понял: ради этого света он пойдёт до конца. Что бы ни случилось. Чем бы ни пришлось пожертвовать.

Потому что этот свет — единственное, что в этом мире имеет настоящую цену.

Всё остальное — просто проценты.

---

Где-то наверху, в городе, выли сирены, Элинор Грей ждала отчёта, а система перемалывала жизни в цифры, в проценты, в долги.

А здесь, внизу, в тесной комнате с двумя матрасами и свечой в углу, спал его сын. Спал и видел сны, в которых, наверное, снова видел то, что открыто ему одному.

Итан лёг рядом, прижался к его тёплому боку, закрыл глаза.

И впервые за долгое время уснул спокойно.

Потому что знал: теперь он не один.

Теперь у них была цель.

И, кажется, даже надежда.