Ниновка далёкая и близкая Глава 57

Новость о возвращении Андрея, сына прославленного пасечника Прокопа, облетела Ниновку быстрее, чем осенний ветер срывает пожухлую листву. В кузнице Герасим работал теперь с каким-то ожесточением. Удары его молота стали чаще, злее, словно он пытался выбить из раскаленного металла не подкову, а саму тревогу, поселившуюся в груди.

— Ишь, машет, — шепнула Авдотья Анисимовне, проходя мимо открытых дверей кузницы. — Видала, кузнец-то наш почернел лицом. Раньше-то он один на селе первый парень был, а теперь солдат вернулся. Хоть и в летах, а стать-то какая! Глазищи — угли горящие.

Герасим слышал эти смешки. Он чувствовал, как за пазухой жжет шелковый платок, купленный в Новом Осколе. Его подарок казался ему теперь ненужным, почти жалким перед тем опытом и той тихой силой, что исходила от вернувшегося рекрута.

Вечером, когда туман от Оскола пополз к подножию монастырской горы, Герасим не выдержал. Он бросил клещи и, не смыв копоти с лица, зашагал к пасеке Прокопа. У плетня он увидел Андрея. Тот сидел на колоде, по-солдатски прямо, и чистил свою старую шинель. Рядом на траве стояла Матрёна. Она не спешила уходить, как обычно бывало при встрече с Герасимом. Напротив, она слушала Андрея, прижав руки к груди, и в её взгляде не было привычного холода — лишь глубокое, женское сострадание и любопытство к человеку, видевшему край земли.

— Здорово поживаешь, служивый, — глухо пробасил Герасим, останавливаясь в паре шагов.

Андрей медленно поднял голову. В его глазах, привыкших смотреть в лицо смерти, не было страха, лишь спокойная, мудрая насмешка времени.

— И тебе не хворать, мастер, — ответил солдат. — Слышу, кузня твоя по всей округе гремит. Видать, сил много в руках-то?

— Сил хватит, — Герасим сжал кулаки, чувствуя, как внутри закипает глухая ревность. — Ты вот что, Андрей Прокопыч… Ты в Ниновку гостем пришел, горе справлять. Вот и справляй. А на девок наших не заглядывайся. У нас тут свои порядки, не казарменные.

Матрёна вспыхнула, глаза её сверкнули тем самым казачьим огнем, о котором поминал дед Прокоп.

— Ты, Герасим, за своим молотом приглядывай, а не за моими очами! — звонко отрезала она. — Андрей Прокопыч про Серафимушку рассказывает, про верность великую, которой ты и в книжках не читал. Ступай себе, не позорься перед человеком заслуженным.

Герасим замер, ровно обухом по голове ударенный. Слова Матрёны ранили больнее любого железа. Андрей же встал, подошел к кузнецу почти вплотную. Он был суше, тоньше Герасима, но в нем чувствовалась сталь иного закала — та, что не ломается.

— Ты не кипятись, парень, — тихо сказал Андрей. — Любовь — она не в кулаках и не в платках покупных. Она в терпении. Я свою любовь двадцать лет в сердце нес через пули и холод. А Матрёна… она сама решит, чья свеча ярче горит.

Герасим ничего не ответил. Развернулся и ушел в темноту, сжимая в кармане шелк, который так и не решился подарить. А над Ниновкой, со стороны «страшной» горы, снова заухал сыч, и этот звук теперь казался Герасиму не просто лесной птицей, а предвестником беды, которую не перековать ни в какой кузнице.

Когда первые настоящие заморозки сковали землю и Оскол по утрам стал одеваться в хрупкое стеклянное кружево, пришло время убирать пчел. Прокоп работал споро, но с такой бережностью, словно каждое движение было священным обрядом. Эта пасека, лучшая в округе, принадлежала Андрею Яковлевичу Дягелю, и Прокоп десятилетиями берег её как зеницу ока, отвечая перед барином за каждый фунт воска.

— Ну, сынок, — крякнул Прокоп, поправляя тяжелую колоду, — отчитался я перед Пантелеевичем, приказчиком. Слава Богу, в зиму уходим с добрым взятком. Теперь и нам пора честь знать.

Андрей, чьи руки еще помнили тяжесть казенной винтовки, молча помогал отцу. Война высушила его, оставив лишь жилы да стальной взгляд, но здесь, среди гула затихающих пчел, его измученная душа начинала понемногу оттаивать.

Заперев омшаник, они двинулись вглубь Ниновки — туда, где на окраине стояла старая хата Прокопа. Она вросла в землю по самые окна, почернела от дождей и ветров, но именно здесь когда-то звенел смех молодой Серафимы.

Переступив порог, Андрей замер. В хате пахло пылью, сухими травами и той невыносимой пустотой, что остается после ушедшей жизни. Он провел рукой по холодному боку печи — той самой, у которой мать Серафима часами ждала его, вслушиваясь в каждый шорох за дверью.

— Здесь она и отошла, Андрюша, — тихо проговорил Прокоп, снимая картуз перед иконами. — Всё на дорогу смотрела, шептала, что сердце её чует — живой ты. Так горе её и съело, по капле...

Андрей сел на лавку, закрыв лицо руками. В его ушах еще гремели разрывы снарядов, а здесь, в этой тишине, он чувствовал себя виноватым за то, что выжил там, где она не смогла дождаться.

— Ничего, батя, — глухо отозвался он. — Перезимуем. Печь подправим, крышу подлатаем. Нас пули не взяли, так мороз ниновский и подавно не одолеет.

А в это время на другом конце села, у колодца, Авдотья уже вовсю шепталась с Анисимовной:

— Слыхала? Прокоп-то с сыном в старую хату перебрались. Андрей-то, сказывают, всю ночь свечу не гасит, всё на образа смотрит. И Матрёна, девка шальная, всё мимо их окон круги нарезает, ровно привязанная. Кузнец Герасим совсем с лица спал, в кузнице молотом так лупит, что у Дягеля на холме слыхать!

Ниновка затихала, готовясь к долгой зиме. Но в старой хате Прокопа, за тусклым огоньком свечи, начиналась новая история — история человека, который вернулся с того света, чтобы обрести покой там, где его ждала лишь память о матери и нежданная, как первый снег, любовь к казачке Матрёне.

                Продолжение тут: http://proza.ru/2026/02/28/1757