Слепцы-1

Аллегория.   

В мрачном сыром подвале, где стены покрывала плесень, а на полу покоился приличный слой грязи, смешанной с опилками и чем-то ещё, неуловимо напоминающим пепел, прятались измученные люди. Капли воды стекали по кирпичам, падали на пол с тихим, монотонным звуком — будто кто-то отсчитывал последние минуты их сосуществования.

Их глаза, потускневшие от страданий, выражали не просто страх — в них застыла глубокая, всепроникающая усталость, будто они уже давно перестали надеяться на что-либо, что могло бы улучшить их положение. В зрачках копилось разочарование, словно они только сейчас осознали: всё, во что они верили, оказалось ложью. Лица, осунувшиеся от голода и лишений, выглядели совсем безжизненно — как маски, слепленные из кожи и костей, за которыми больше не было души.

Они оказались в ловушке завышенных желаний. Не своих, а тех, что им постоянно внушали с самого начала этого эксперимента: будете счастливы, свободны, и каждый сможет делать, что захочет. А с чего, собственно, всё началось?

Всё началось с «волшебных» печенек. Их раздавали с милой улыбкой, с обещанием: «Теперь вы станете другими. Лучше, сильнее, счастливее». И люди поверили. Поверили, потому что так хотели перемен, так устали от серой обыденности, что готовы были ухватиться за любую соломинку.

Вот с того момента и полились, как из рога изобилия, пустые обещания свободы и счастья. Сладкие слова, обволакивающие сознание, словно сироп. «Вы будете свободны!» — говорили им. Но о какой свободе идёт речь? И от кого? От самих себя, если только?

Один из седельцев, седой мужчина с трясущимися руками, хрипло рассмеялся:

— Свобода… Да кому она нужна, такая свобода? Лучших, самых крепких парней постоянно забирают и увозят незнамо куда. Мы сами себя заперли. Сначала поверили в печенье, потом — в слова. И вот теперь…

Он махнул рукой в сторону стены, где висел потрёпанный баннер: «Завтра — день великого освобождения!» Бумага уже успела пожелтеть и потрескаться по краям.

Кто говорит правду? И что она из себя представляет? Даже себе верить нельзя… Мысли путались, разбегались, как тараканы от света. Каждый раз, когда кто-то пытался вспомнить, как он здесь оказался, память заволакивало туманом.

Просто так тебе никто ничего не даст. Что-то бесплатное лишь в мышеловке, и это все хорошо знали, но так глупо повелись на посулы о мистической свободе и благоденствии… Эта мысль, когда-то казавшаяся мудрой, теперь звучала как приговор. Они все попались. Попались на приманку, на блеск обещаний, на сладковатый запах печенек, который до сих пор иногда чудился в затхлом воздухе подвала.

Девушка в углу, закутавшаяся в рваное одеяло, тихо прошептала:

— А если это не конец? Если есть выход?

Но никто не ответил. Все просто смотрели в пол, слушая, как капает вода. Тик-так, тик-так… Время шло, а они оставались на месте. В ловушке. В подвале. Каждый в себе…

Их поезд, который когда-то был символом освобождения и новой жизни, одиноко стоял на рельсах, представляя собой покинутый всеми остов, напоминающий гигантский скелет мифического животного. Ветер гулял между вагонами, завывал в разбитых окнах, шевелил обрывки старых объявлений, приклеенных когда-то с надеждой на лучшее.

У некоторых вагонов не хватало колёс — они осели на шпалы, будто израненные звери, не способные больше двигаться. Другие были отцеплены и отогнаны в тупик, словно отвергнутые обществом калеки. Двери одних вагонов были распахнуты настежь, другие — намертво заперты. На бортах виднелись следы времени: облупившаяся краска, граффити, выцветшие надписи «Свобода ждёт!» и «Вперёд, к новой жизни!», теперь выглядевшие горькой насмешкой над верившими в это людьми.

Заблудшие и всеми забытые души бродили вокруг, пытаясь найти путь к спасению, но все их усилия были тщетны. Они переходили от вагона к вагону, заглядывали внутрь, трогали ржавые поручни, надеясь, что прикосновение к металлу пробудит в нём былую силу, но всё было тщетно. О них забыли… Они никому не нужны.

Старик в потрёпанном пальто долго стоял у локомотива, положив ладонь на его холодный бок.

— Помнишь, как мы радовались, когда садились в этот поезд? — прошептал он. — Говорили, что он увезёт нас туда, где всё будет по-другому. Где не будет боли, страха, несправедливости…

Женщина с потухшими глазами подняла с земли смятый билет — жёлтый, с выцветшим номером.

— Я до сих пор храню свой, — сказала она, показывая его. — Думала, что он ещё пригодится. Что где-то есть станция, до которой мы всё-таки доедем. И вот именно там мы обретём то, о чём так долго мечтали.

Мальчик лет десяти, примостившийся на разбитый ящик, рисовал мелом на асфальте новый поезд — с дымом из трубы, с окнами, в которых виднелись счастливые лица. Он старательно выводил колёса, будто от этого зависела судьба всех, кто был рядом с ним.

Но ни его поезд, ни настоящий не двигался. Тот стоял, вросший в землю, опутанный колючими сорняками, которые пробивались между рельсами. Птицы вили гнёзда в вентиляционных решётках, а в тенях под вагонами шуршали крысы.

Кто-то предложил безумную идею — толкнуть всем вместе, чтобы сдвинуть его с места. Они собрались, уперлись руками в бок вагона, напряглись… Но поезд даже не дрогнул. Только ржавчина осыпалась хлопьями, обнажая ещё более глубокие язвы металла.

— Он больше не поедет, — тихо сказал старик. — Мы слишком долго ждали. Он умер.

Ветер подхватил его слова, разнёс по пустынной станции. Заблудшие души медленно расходились, оглядываясь через плечо. Каждый нёс в себе частицу разбитой мечты — тяжёлую, как свинец.

А поезд оставался на месте. Символ несбывшегося. Памятник надеждам, которые так и не смогли сдвинуться с мёртвой точки.

А тут ещё и опоры моста обрушились, отрезав путь к свободе. Громадные бетонные конструкции, ещё вчера казавшиеся незыблемыми, рухнули с грохотом, который эхом разнёсся по округе, словно похоронный стон. Поднялась пыль, а когда она осела, стало ясно: последний путь к отходу превратился в груду обломков. Последняя надежда исчезла вместе с ними — с металлическим скрежетом, с хрустом бетона, и теперь уже навсегда…

Люди продолжали прятаться в подвалах — сырых, промозглых, пропитанных запахом плесени и отчаяния. Стены давили, потолок будто опускался всё ниже с каждым днём. Единственным желанием было вырваться отсюда — из этого мрачного и гнетущего места, где время остановилось, а воздух стал тяжёлым от невысказанных страхов. Но что-то постоянно удерживало их.

Может, это были слухи — шёпот, передаваемый из уст в уста, будто снаружи ещё хуже. «Там радиация», — говорили одни. «Там банды, которые убивают всех чужаков», — добавляли другие. «Там вообще ничего нет — только пустыня и кости», — вздыхал старик у стены. Никто не знал, правда это или вымысел, но страх перед неизвестностью был сильнее жажды свободы.

Они не знали, что ждёт впереди, но были готовы уже ко всему — безвольно опустив руки, с потухшими глазами, в которых больше не отражалось ни надежды, ни гнева. Только усталость. Глубокая, всепроникающая усталость, от которой не спасал даже сон.

А мысль о призрачной свободе по-прежнему не покидала их — как далёкий свет в конце тоннеля, который то вспыхивал, то гас. Иногда кто-то поднимал голову, смотрел в тёмный проём лестницы, ведущей наверх, и шептал: «А вдруг?..» Но тут же качал головой и возвращался к своему месту на рваном матрасе.

Но в чём заключалась борьба и что есть свобода, уже никто не помнил. Когда-то они знали ответы. Спорили, мечтали, планировали побег. Теперь эти воспоминания казались чужими, будто из другой жизни. Остались только обрывки фраз: «Мы должны вырваться», «Там будет лучше», «Главное — не сдаваться». Слова потеряли смысл, превратились в пустой звук.

Всё, что им оставалось, — это только ждать. Сидеть в полумраке, слушать, как капает вода с потолка, считать часы по тиканью старых часов, которые давно остановились, но продолжали отсчитывать что-то своё — может, и последние дни.
Вот только чего они ждали — они не знали. Спасения? Чуда? Или просто конца всему этому? Никто не мог ответить. Да и не хотел.

Иногда по ночам кто-то всхлипывал во сне, а наутро делал вид, что ничего не было. Дети перестали смеяться, взрослые — разговаривать. Только изредка перебрасывались короткими фразами: «Дай воды», «Передвинь ящик», «Не шуми».

А там наверху ветер носил пыль и обрывки газет, на которых ещё можно было разобрать полустёртые слова: «Новая жизнь начинается сегодня!» Газета зацепилась за арматуру в обломках моста — трепетала, как знамя, которого больше никто не видел.

                (продолжение следует))