Ниновка далёкая и близкая Глава 58

Ночь на Покров в Ниновке была особенной: небо, прозрачное и бездонное, щедро осыпало меловые горы россыпью звёзд — такими яркими, что казалось, будто сами ангелы зажгли в небесах миллионы свечей. К полуночи ударил первый настоящий мороз, и к утру село проснулось в белом плену — не от снега, а от густого, пушистого инея, который посеребрил и крышу старой хаты Прокопа, и нарядные балконы усадьбы Дягеля.

Андрей встал затемно. Привычка, вбитая годами рекрутской службы, не давала нежиться на лавке. Он вышел на крыльцо, зябко поводя плечами в старой шинели. Холод обжег лицо, выгоняя остатки тяжелых снов о походах и свисте пуль.

— Проснулся, сынок? — донесся из глубины хаты голос Прокопа. — Ступай-ка к колодцу, воды принеси. Да гляди, сегодня Покров — Богородица землю укрывает. Особенный день.

Андрей взял ведра и зашагал к колодцу. У воды он замер. Из морозного тумана, словно видение, появилась Матрёна. На плечах её был тот самый грубый конопляный холст, который она сама соткала и выкрасила, но на голове — вопреки всему — сиял яркий, праздничный платок. Она стояла у сруба, и иней на её ресницах делал взгляд еще более пронзительным, почти неземным.

— С праздником, Андрей Прокопыч, — тихо проговорила она, и голос её не дрогнул на морозе. — Слыхала я, барин Дягель велел тебе к нему на холм подняться. Жалует он героев-то.

Андрей посмотрел на неё, и в груди его, под старым сукном шинели, что-то больно ёкнуло.

— Спасибо на добром слове, Матрёна. А барин… что ж, пойду. Мы, солдаты, привычные к начальству. Да только мне бы в Обитель сначала, свечу матери поставить. Помолиться за убиенных…

— Я с тобой пойду, — вдруг сказала Матрёна, и в этом было столько воли, что Андрей не посмел возразить. — Дорога к монастырю нынче скользкая, мел под инеем — что масло. Провожу.

Они шли по крутому склону молча. А из-за угла кузницы за ними наблюдал Герасим. Он сжимал в кармане свой шелковый городской платок, который теперь казался ему тряпицей, не имеющей цены. Его Матрёна, его гордая «казачка», шла рядом с израненным солдатом к святым пещерам, и в этом было столько правды, что кузнец впервые почувствовал не злость, а бессильную, тихую тоску.

В усадьбе на холме Андрей Яковлевич Дягель уже ждал гостя. Он стоял на террасе, глядя, как две фигурки поднимаются к монастырю.

— Посмотри, Аннушка, — обратился он к жене. — Наш рекрут вернулся. Смотри, как идет — ровно за ним полк стоит. Вот она, Ниновка наша: в одной руке крест, в другой — память о войне. Зови приказчика, пусть велит Груньке стол накрывать. Героя принимать будем по-чести.

Андрей поднимался по парадной лестнице господского дома, и каждый шаг его подбитых гвоздями сапог гулко отдавался в тишине нарядного вестибюля. У дверей кабинета его встретил приказчик Иван Пантелеевич, суетливо поправил на солдате ворот шинели и шепнул: «Проходи, Андрей Прокопыч, барин заждались».

Андрей Яковлевич Дягель сидел за массивным дубовым столом. Увидев вошедшего, он не просто кивнул, а поднялся навстречу — жест, который приказчик отметил с немым изумлением.

— Проходи, Андрей, садись, — Дягель указал на глубокое кресло, обтянутое кожей. — Давно мы тебя в Ниновке не видели. Весь Оскол гудит: «Рекрут вернулся!».

Андрей сел на самый край, привычно выпрямив спину. На фоне изящных обоев и картин в золоченых рамах его мужественное, обветренное лицо казалось высеченным из камня.

— Службу закончил, Андрей Яковлевич, — негромко ответил солдат. — К отцу пришел, к родным могилам. Отец сказывал, вы к нему по-божески. Спасибо, что пасека Ваша берегла его все эти годы.

Дягель раскурил трубку, и облако сизого дыма поплыло к потолку.

— Отец твой — человек редкой честности, Андрей. Таких нынче мало. Но я тебя позвал не о пчелах толковать. Ты мир видел, порох нюхал. Скажи мне по совести, солдат: что там, за рубежами нашими? В Осколе газеты пишут про прогресс и юбилей, а у меня сердце не на месте. Власов железную дорогу тянет, а я всё думаю — не по этой ли дороге беда к нам приедет?

Андрей помолчал, глядя в окно, где внизу, под холмом, раскинулась припорошенная инеем Ниновка.

— Беда, Андрей Яковлевич, она как туман — незаметно подкрадывается, — раздумчиво произнес он. — Видел я пушки германские, видел, как целые полки в землю ложатся. Мир большой, барин, да злой стал. В городах люди Бога забывают, в железо верят. У нас в Ниновке тишина, монастырь на горе поет… А там, на границах, ветер гарью несет. Чует мое сердце: затишье это перед великой грозой.

Дягель нахмурился, постучал трубкой по пепельнице.

— И я чую. Вот сад посадил яблоневый, а сам думаю: кто плоды-то рвать будет? Сашенька мой или… — он не договорил, махнул рукой. — Ты вот что, Андрей. Отец твой стареет. Иди ко мне в помощники по лесному хозяйству. Ты человек дисциплинированный, глаз у тебя верный. Будешь за пасекой и за молодым садом приглядывать. Жалование положу достойное, по-солдатски обижен не будешь.

Андрей поднялся, вытянулся во фрунт.

— Благодарю, Андрей Яковлевич. К земле тянет, сил нет как. После окопов да маршей за садом ходить — это за счастье.

Когда Андрей выходил из усадьбы, на крыльце его встретила Анна Владимировна. Она протянула ему сверток, от которого пахло свежим хлебом и ванилью.

— Это Сашенька передал, — улыбнулась она. — Герою Ниновки. С возвращением вас, Андрей. Пусть в вашем доме больше никогда не гаснет свеча.

Андрей поклонился барыне, и в его суровых глазах впервые за долгое время блеснула влага. Он спускался с холма к старой хате Прокопа, чувствуя, что теперь он не просто «пропавший рекрут», а человек, у которого снова есть дело на родной земле.

А на окраине села, у колодца, Матрёна всё еще стояла, глядя на холм, и ждала его возвращения.

                Продолжение тут: http://proza.ru/2026/02/28/1768