Ниновка далёкая и близкая Глава 60

Январь доживал свои последние морозные дни, когда над Ниновкой поплыл праздничный колокольный звон. В монастырской церкви, высеченной прямо в меловой горе, было по-особенному торжественно. Стены, белые и прохладные, отражали пламя сотен свечей, а запах ладана смешивался с морозным духом, влетавшим в открытые двери.

Матрёна стояла у купели, бережно прижимая к груди спящего крестника, Ивана. На ней был лучший полушалок, расшитый серебряной нитью, а лицо её, обычно строгое, теперь светилось мягким, почти материнским светом.

Рядом, по-солдатски вытянувшись, стоял Андрей — его пригласили в кумовья как человека заслуженного и уважаемого самим барином Дягелем.

Когда иеромонах трижды опустил младенца в теплую воду и вернул его Матрёне, их пальцы с Андреем на мгновение встретились на мокрой пеленке. Андрей вздрогнул, почувствовав тепло её кожи, и в его суровых глазах промелькнуло что-то такое, от чего у Матрёны перехватило дыхание.

После службы, когда крестный ход с иконами двинулся обратно к дому Лукичёвых, Андрей и Матрёна оказались чуть позади шумной толпы. Снег под ногами скрипел, как натянутая струна.

— Красивый парень будет, — негромко прервал молчание Андрей, кивнув на сверток в руках кумы. — Весь в Тихона. Крепкий корень у Лукичёвых.

— Имя доброе дали, — отозвалась Матрёна, не поднимая глаз. — Иван… Как дед. В Ниновке без корней нельзя, Андрей Прокопыч. Ветром унесет.

Андрей остановился, заставив и её замедлить шаг.

— А ты, Матрёна… Тебя-то не унесет? Ты ведь как птица вольная, всё на гору смотришь, всё в небо… Неужто тебе на земле места мало?

Матрёна подняла на него свой «казачий» взгляд, в котором сейчас плескалась и нежность, и затаенная боль:

— Места-то много, Андрей. Да только сердце моё — оно как эта гора меловая: с виду твердое, а внутри пустоты глубокие. Ты вот вернулся… и словно камень в воду бросил. Круги-то всё шире идут.

Андрей шагнул ближе, так что она почувствовала запах табака и морозного леса, исходивший от его шинели.

— Ты не бойся, Матрён. Я в походах видел, как горы рушатся, а любовь — она стоит. Я ведь не просто так за тобой хожу. Я в тебе ту искру вижу, ради которой солдат из могилы встать может. Ты мне веришь?

Матрёна молчала, и только её частое дыхание облачком пара таяло в воздухе.

— Верю, Андрей. Да только Герасим… Он ведь забор мой железом забил, кузницу свою под моими окнами слышит. Он не простит, Андрей. Душа у него черная стала от ревности.

— Пусть кует своё железо, — отрезал Андрей, и в его голосе прорезался металл. — Любовь не куется, она дается. Ты только не отворачивайся, Матрёна. Я тебя от любой беды укрою — и от Герасима, и от самой войны, если нагрянет.

Он осторожно взял её за руку, и Матрёна не отняла её. Они стояли на заснеженной тропе, кум и кума, связанные теперь не только младенцем Иваном, но и той великой, нежданной силой, что сильнее любого обряда. А в это время в своей кузнице Герасим бил молотом по наковальне так, что звон долетал до монастырских стен, словно пытаясь заглушить голос самой судьбы.

               Продолжение тут: http://proza.ru/2026/02/28/1780