Метафизика гражданской войны

МЕТАФИЗИКА ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ:
анатомия расчеловечивания
Феномен гражданской войны представляет собой, пожалуй, самую мрачную загадку человеческой истории, ставящую перед нами ряд мучительных вопросов. Почему братоубийственные столкновения неизмеримо более жестоки и бесчеловечны, чем самые ожесточенные войны межгосударственные? Какие механизмы запускаются в душе человека, позволяя ему с пугающей быстротой превращаться в нелюдя, с садистским упоением уничтожая вчерашних соотечественников, соседей, единоверцев? Ответы на эти вопросы лежат не столько в плоскости политики или экономики, сколько в глубинах психологии и метафизики зла, обнажающихся в моменты крушения миропорядка.
Ключевое различие между двумя типами войн кроется в их природе. Войны между государствами, при всей их трагедийности, носят преимущественно прагматичный характер. Это, в своей основе, борьба за территории, ресурсы, сферы влияния, где человеческий потенциал рассматривается как один из видов ресурса. Идеологии здесь играют служебную, мобилизующую роль — служат инструментом для самооправдания агрессора и вдохновения защитников. Они — фасад, за которым стоят вполне осязаемые, материальные интересы. Гражданская же война — это война метафизическая, война идей и ценностей по преимуществу. По одну сторону баррикад — защитники вековечного жизненного уклада, традиции и преемственности бытия; по другую — ослеплённые идеологической манией, той самой, что поёт: «Кипит наш разум возмущённый… Наш разум — кратер раскалённый». Для них существующий образ жизни — это тюрьма, подлежащая уничтожению вместе со всеми его носителями: «Весь мир насилья мы разрушим до основанья…».
Революция, как правило, есть лишь пролог, неизбежно завершающийся хаосом и перерастающий в гражданскую войну. Классовая война — это наиболее радикальная разновидность войны гражданской. Именно поэтому «Интернационал», с конца XIX века являвшийся гимном коммунистов, социалистов и анархистов, можно рассматривать как законченный алгоритм такой войны. В нём закодирована вся её структура: указан субъект-исполнитель («мы»), описан набор инструкций и порядок действий («разрушим», «соберём») и предопределён необходимый результат. Если войны между странами, как правило, завершаются мирными договорами, торгом и дележом преференций, то войны гражданские несовместимы с компромиссом. Они ведутся до «победного» конца — до полного физического истребления противника («Потоки лавы мир зальют…») либо его тотальной мировоззренческой «перековки», ломки самого его существа («Мы наш, мы новый мир построим… Кто был ничем, тот станет всем. Мир будет изменен в основе»). Это война на уничтожение, где субъектом выступает не просто армия, а сама идея иного бытия.
Идеологические мании, захватывающие целые народы, суть не что иное, как род духовных, или информационных, заболеваний. Их заражение и стремительное распространение напрямую зависят от состояния культурно-цивилизационного иммунитета, от крепости общественного организма, взращённого веками. Смысл истории, в её глубинном измерении, заключается в медленном, драматическом и мучительном возрастании уровня вочеловечения. Этот процесс есть результат окультуривания человека — облагораживания его инстинктов и страстей религией, цивилизацией, государственностью, которые выступают как защитные оболочки, сдерживающие первозданный хаос.
Всем этим объясняется инфернальная агрессия и жестокость по отношению к русским со стороны русскоговорящих (которых на Украине большинство), считающих себя «украми», ибо идёт война гражданская, переплетённая с нацистским беснованием и войной Запада с Россией.
В каждом народе, в каждую эпоху можно обнаружить определённую иерархию человеческих типов, выражающих степень нравственно-духовного просветления. Это словно слои бытия, проявленные в антропологии.
В меньшинстве, но как соль земли, во все времена пребывают люди подлинно совестливые. Это те, чье поведение и отношение к миру мотивировано совестью как повелевающей силой души, как «искрой Божией». Их свободное самоопределение — это отклик на Божественный призыв, реализующийся в органичной любви, нерассуждающей доброте, действенном милосердии и чувстве долга, которые можно искоренить, лишь уничтожив самого человека. В житиях христианских подвижников и в жизни неканонизированных праведников доминировало именно это свободное самоопределение на призыв Нагорной проповеди. Само слово «со-весть» означает сопричастие вести Божией — это голос Творца, звучащий в человеческой душе. Эти люди — духовные пассионарии, те самые маяки, на чей свет ориентируется и чьим теплом подпитывается нравственное чувство остальных.
Значительная часть человеческого сообщества, которую можно назвать людьми традиции, в обыденных, устойчивых ситуациях руководствуется внутренним тяготением к добру, усвоенным через воспитание и уклад. Однако их основным нравственным императивом выступает не столько голос совести, сколько чувство стыда — острое переживание своего несоответствия принятым нормам и идеалам. Для них жизненно необходимо существование устойчивых традиций, обрядов и духовных авторитетов, которые являются зримыми носителями ценностей. Этот слой, медленно, но прирастающий в истории, нуждается в защите со стороны общественных институтов, чтобы рост личности не был сломлен внешним злом.
Следующая, весьма многочисленная группа — люди закона и страха. Они руководствуются не столько совестью или стыдом, сколько благоговением перед авторитетом или страхом наказания. В спокойные времена, когда государственные и общественные институты функционируют исправно, они ведут себя вполне порядочно, являясь опорой социального порядка. Но в периоды цивилизационного хаоса, когда внешние скрепы рушатся, их внутренние ограничители оказываются слишком слабы. Они легко поддаются индивидуалистическому эгоизму, стадному чувству и агрессии, превращаясь из обывателей в послушный материал для манипуляторов. Авторитетные традиции сковывают их хаос «гипнозом сакральности», а государство устанавливает и охраняет границы дозволенного. Именно поэтому для сохранения человеческого облика большинство нуждается во внешнем повелении — со стороны признанного авторитета, общественного мнения или неумолимого закона. Многие не творят зла лишь потому, что боятся возмездия — на небе или на земле.
Наконец, существует малочисленная, но крайне опасная часть общества, для которой характерна патологическая агрессия как способ самоутверждения. Это социальные хищники, «чёрный осадок человечества». Их не способна обуздать никакая угроза наказания, чем и объясняется принципиальная неуничтожимость преступности как явления. По своим душевным качествам эти люди находятся ближе к животной самости, к дочеловеческому состоянию, сохраняя лишь внешний облик человека. Для удержания их в рамках социума требуется уже не столько закон, сколько грубое принуждение и изоляция.
Таким образом, становится понятным механизм обесчеловечивания в эпоху смут. При разрушении традиционного жизненного уклада и крушении государственных устоев, сдерживающие механизмы исчезают. Люди традиции и люди закона, лишённые внешней опоры, быстро деградируют. Чувство стыда, ориентированное на нормы, исчезает вместе с этими нормами; страх наказания испаряется вместе с карающей инстанцией. В результате вполне добропорядочные вчерашние обыватели стремительно звереют, пополняя ряды мародеров, садистов и убийц. В этой логике самая жестокая диктатура — насилие, ограниченное во времени и пространстве и направленное на подавление хаоса — оказывается неизмеримо меньшим злом, чем безграничное насилие социального хаоса, война всех против всех, где жизнь человека ничего не стоит.
Важно помнить, что линия разделения добра и зла проходит не между людьми, а по сердцам человеческим. Душа человека — это вечное поле битвы Бога с дьяволом. Нет и не может быть извечно предопределённых праведников и преступников, каждая душа наделена возможностью спасения. Но это истина вечности; в пределах же земной жизни мы вынуждены констатировать, что совесть — искра Божия — во многих душах либо заглушена, либо слишком слаба и потому остро нуждается во внешнем пробуждении и благотворном подкреплении.
Историческое и культурное сравнение даёт основания утверждать, что соотношение этих духовно-нравственных архетипов в западном и русском человеке различно. Чтобы понять это, важно различать мораль как свод общепринятых в обществе норм и правил, и нравственность как внутренние, личные мотивы и установки человека. Западноевропейское общество можно охарактеризовать как более моралистичное: поведение человека там в значительной степени регулируется внешними кодексами, законом и общественным мнением. Русское же общество исторически было более нравственным: акцент делался на внутреннем состоянии человека, на его личной совести. В русской культуре именно индивидуальный человек выступает главным носителем духовных ценностей, в то время как в западной эту функцию берут на себя институты.
Высшим носителем идеала на Руси всегда был святой — живой человек, достигший духовного преображения. В западноевропейской цивилизации повелевающими авторитетами являются безличные нормы и институты, которые диктуют человеку его образ жизни и мысли. Как точно заметил Н.А. Бердяев: «Православие воспитывало русский народ не нормами поведения, а образами жития святых и культом святости». Европа, с её более динамичной и конкурентной историей, нуждалась в мощном наращивании внешних сдерживающих конструкций — традиций римского права, развитых государственных институтов (где даже Церковь часто выступала как юридическая инстанция), чтобы обуздать внутреннюю агрессию человека. Парадокс в том, что именно попрание этих выстраданных институтов приводило в Европе к таким массовым злодеяниям, которые были невиданны для Руси-России. Под покровом внешней упорядоченности у европейского человека таится хаос, ничуть не меньший, чем у русского. Но на Руси этот хаос веками уравновешивался множеством праведников — светильников жизни, облагораживающих духовный климат эпохи. Государство и право на Руси воспринимались не столько как формальный закон, сколько как воплощение правды, отсюда и знаменитое: «Не в силе Бог, а в правде».
Идеал святости формировал на Руси значительно более мощный, чем на Западе, слой людей с развитой внутренней нравственной саморегуляцией. Отсюда и отмеченная Николаем Бердяевым особенность: «Русский человек способен выносить страдание лучше западного, и вместе с тем он исключительно чувствителен к страданию, он более сострадателен, чем человек западный». Отсутствие развитой «серединной культуры» буржуазного благополучия и вечное стремление жить в этом мире по мерам мира иного (пусть и часто искажённо понятым) превращали доброделание на Руси в дело глубоко неформальное, сердечное. Русский человек — не законник. Моральное повеление воспринималось им не по букве, а по духу, не как формальный императив, а как призыв сердца. Добро и зло были для него больше духовными, чем юридическими категориями.
Как писал И.А. Ильин: «Русская добродетель — это добродетель сердца и совести. Здесь всё основано не на моральной рефлексии, не на “проклятом долге и обязанности”, не на принудительной дисциплине или страхе греховности, а скорее на свободной доброте и на несколько мечтательном, порою сердечном созерцании. Сердечная доброта, сострадание, дух самопожертвования и определённое стремление к совершенству играют здесь решающую роль».
Молодая среди христианских народов русская душа, при всей своей глубине, не успела сформировать столь же жёсткой императивной ограды от зла, как западная, прошедшая школу протестантской этики и буржуазного рационализма. В обычное время её охраняет традиционный жизненный уклад, но при его крушении обнаруживается недостаточность внутренних норм и критериев. Поэтому русский человек, нуждаясь в формальном повелении для доброделания меньше, чем западный, гораздо острее нуждается в ограде традиционных ценностей, в живой соборной среде для защиты от зла и соблазнов. Отсутствие этой ограды ведёт к трагедии «русского бунта, бессмысленного и беспощадного».
В русском национальном сознании никогда не было места «европейскому шовинизму» — высокомерному и жестокому отношению к другим народам как к низшим расам. В российской колониальной политике невозможно представить себе феномен охоты за индейскими «скальпами», когда государство платило своим гражданам за геноцид аборигенов. Однако, попрание священных для русского человека религиозных, монархических и государственных устоев, которое периодически осуществляли сами правящие и культурные слои, было невыносимо для народа и неизбежно вызывало взрыв. Многие глубинные конфликты России и Европы коренятся именно в этой разности национальных психологий, в разном понимании свободы, права и справедливости.
Во «времена безвременья», в полосе революционных катаклизмов и гражданской войны, на поверхность общественной жизни неизбежно возносится чернь. Это интернациональный по своей сути люмпен — люди асоциальные, утратившие или не имевшие вовсе устойчивой национальной, культурной и религиозной идентичности. В эти эпохи наиболее беспринципные, жестокие и обладающие звериной энергетикой индивиды захватывают рычаги управления и влияния на массы. Транслируемая ими идеологическая мания служит катализатором, срывающим все без исключения скрепы — религиозные, моральные, правовые, государственные. В этом обесчеловечивающем вихре теряет свой облик большая часть общества. Религиозно-нравственные пассионарии — лучшие люди — подвергаются сначала поношению и шельмованию, а затем и прямому физическому истреблению.
В тех ареалах человечества, где цивилизационная, культурная и государственная стабильность была непродолжительной или прерывистой, где культурный код многократно переписывался, слой духовно-нравственных пассионариев оказывается трагически тонок. В таких обществах большинство людей неустойчиво в моральном и правовом отношении, они не имеют внутреннего стержня и потому крайне восприимчивы к любым радикальным идеологиям. Сознание таких людей подобно перенастроенной антенне, которая перестает воспринимать здравые волны культуры и традиции, но зато с пугающей четкостью нацелена на волну агрессии, ненависти и расчеловечения. Это не просто утрата ориентиров, это инверсия ценностей, где зло начинает восприниматься как добро, а насилие — как высшая справедливость.
Именно такой цивилизационно нестабильной территорией исторически являлась Малороссия. После падения Киевской Руси и до возвращения в лоно русской цивилизации она веками подвергалась опустошительным захватам и переделам — татарами, турками, литовцами, венграми, поляками, немцами. Эта постоянная смена власти, культурных доминант и религиозных влияний не могла не породить специфические формы социальной жизни, такие как запорожское казачество, с его культом вольницы и военной силы, а позже — махновщина, с её анархическим бунтом. Еще более драматична судьба Галиции, которая веками меняла не только цивилизационную и культурную, но и саму национальную идентичность. Здесь искусственно, враждебными России силами (польскими, австрийскими, немецкими) насаждались проекты дерусификации и создания антирусской идентичности. Именно в этих исторических травмах и цивилизационных разломах кроются глубинные причины столь быстрого и столь массового расчеловечивания, которое мы наблюдаем сегодня в некоторых регионах Малороссии и Галиции. Начиная с массового, бредового клича «кто не скачет, тот москаль», что абсолютно непредставимо в России с её чувством собственного достоинства, и кончая запредельно бесчеловечной публичной расправой над политическими оппонентами в Одессе, где людей сжигали заживо. Для огромного числа людей, охваченных этой манией, все несогласные с ними перестали быть людьми. Они превратились в «нелюдей», по отношению к которым допустимы и даже восхвалительны самые зверские, самые садистские проявления. Подобное невозможно представить в Новороссии. Сама природа конфликта там иная: ополчение Донбасса, руководствуясь всё еще живым нравственным чувством, передаёт пленных Киеву и родителям, выхаживает раненых. В то время как украинские военные убивают пленных или передают их измождённых, изуродованных пытками. Вчерашние мирные жители, ставшие карателями, хладнокровно расстреливают и бомбят мирные кварталы Новороссии и России.
Цивилизационно нестабильные народы, с разорванной исторической памятью и тонким слоем нравственной культуры, оказываются лёгкой добычей для идеологических маний. Процесс лечения от таких эпидемий сознания невероятно труден и долговременен, он требует поколений мирной жизни и кропотливого восстановления культурного кода. Поэтому сохранение традиционных ценностей, укрепление духовного и нравственного здоровья общества — это не вопрос отвлечённых дискуссий интеллигенции. Это, наряду с государственной стабильностью и обороноспособностью, есть вопрос физического выживания и самосохранения русской цивилизации, России и всех народов, живущих в ней. Это вопрос жизни и смерти, понятый в самом прямом, онтологическом смысле.