Подруга Ирка. Повесть в четырёх частях

Часть первая

Корни

Пролог. Три случая

Первый. Сентябрь, пять лет назад

Я стояла у доски, вцепившись в лямку ранца так, будто от этого зависела моя жизнь. Новый класс, новые лица, новый город — всё плыло перед глазами размытым акварельным пятном. Тридцать пар глаз рассматривали меня, как экспонат в зоологическом музее.

— Садись вон туда, — класснуха махнула рукой в сторону последней парты у окна. — К Ирине.

За партой сидела девочка с короткой стрижкой и веснушками, рассыпанными по носу так густо, будто их нарочно кисточкой набрызгали. Она не смотрела на меня. Она сосредоточенно дорисовывала что-то шариковой ручкой на обложке тетради.

Я села, вжав голову в плечи. Под партой было тесно, наши коленки почти соприкасались. Я старалась дышать бесшумно, чтобы не привлекать внимания.

На перемене она вдруг развернулась ко всем корпусом, перегнулась через парту и бесцеремонно уставилась мне прямо в лицо. Я замерла.

— Ты чего такая зелёная? — спросила она. Без издёвки, просто констатируя факт. — Болеешь?

Я мотнула головой. Язык прилип к нёбу.

— А... волнуешься, — догадалась она сама и вдруг сунула мне под нос раскрытую ладонь. На ней лежала липкая, слегка подтаявшая карамелька в мятой обёртке. — На, слопай. У меня бабушка говорит, что сладкое нервы успокаивает. Бабушка у меня дура, конечно, но в этом она права.

Я взяла конфету. Она была тёплой от её руки.

— Меня, кстати, Ирка зовут. А тебя?

— Катя, — выдохнула я.

— Будешь «Кэт», — объявила она тоном, не терпящим возражений. И улыбнулась — широко, щербато, совершенно по-хулигански. — Красиво. По-иностранному.

Я развернула конфету, сунула в рот и впервые за весь день почувствовала, что могу дышать. За моей спиной захлопнулась не дверь класса. Захлопнулась клетка, в которой я приехала в этот город.

Второй. Два с половиной года назад

Мы ночевали у Ирки на даче. Лето, комары, старая простыня на верёвках вместо двери на веранду. Иркины родители уехали в город, оставив нам банку тушёнки, буханку чёрствого хлеба и строгий наказ: «Не подожгите дом».

Мы не подожгли. Мы просто лежали на раскладушках в темноте и говорили. Говорили обо всём сразу — о девчонках из параллельного, которые уже целуются с пацанами, о дурацкой контрольной по алгебре, о том, что будет после школы. Потом разговор иссяк, и повисла та особенная тишина, когда слышно, как в соседней комнате скребётся мышь.

— Кэт, — позвала Ирка из темноты.
— М?
— А ты бы хотела быть мальчиком?

Я задумалась. Представила себя в шортах до колена, с короткой стрижкой, с этой их дурацкой манерой хлопать друг друга по плечу.

— Нет, — ответила честно. — А ты?
— Не знаю. — Она долго молчала, ворочалась на скрипучей раскладушке. — Иногда кажется, что быть мальчиком проще. Но потом думаю: если бы я была мальчиком, мы бы с тобой не дружили. Или дружили бы по-другому. Мне не нравится.

Я не поняла тогда, что она имела в виду. Просто улыбнулась в темноту и сказала:

— Мы бы всё равно дружили. Мы бы придумали как.

Утром она нарисовала на стене веранды углём двух человечков, взявшихся за руки. Одного в юбке, одного в штанах. Сказала: «Это мы. На всякий случай».

Третий. Полгода назад

Нас впервые пригласили на настоящий день рождения. Не к кому-то из класса, а к старшекласснице Лере, которая красила глаза чёрным и слушала «Агату Кристи». Ирка уговорила меня пойти, хотя я упиралась: «Там будут все, там будет страшно, там будет Смирнов Вова, который на физре...»

— А мне плевать, кто там будет, — оборвала она. — Мы идём вместе. Значит, всё будет норм.

Я надела своё лучшее платье — синее, в мелкий цветочек, мама сказала, что оно делает меня похожей на фарфоровую куколку. Ирка явилась в своих вечных джинсах и футболке с надписью, которую мы обе не могли перевести. В руках у неё был пакет с подарком — какую-то дурацкую копилку в виде кота, выменянную у мамы за мытьё посуды.

По дороге она вдруг остановилась, схватила меня за руку и развернула к себе.

— Слушай, Кэт. Если там кто-то начнёт к тебе прикапываться — ты сразу мне говори. Ладно?
— Зачем?
— Затем. — Она смотрела серьёзно, без тени своей обычной ухмылки. — Я разберусь.

Я хотела спросить, как именно она будет разбираться, но не спросила. Просто кивнула. И мы пошли дальше, и в тёплой майской темноте её ладонь всё ещё сжимала мою, хотя надобность в этом давно отпала.

---

Глава 1. Артефакты

Нашу историю можно было читать по артефактам. По фиолетовым кляксам в моих тетрадях, которые Ира называла «портретами учительницы по химии». По её джинсам, вечно испачканным пластилином или масляной пастелью. По моим носкам, которые она вечно путала со своими.

Мы росли, как два переплетённых корня, — я, Катя, в сторону тишины и акварельной точности, она, Ира, в сторону шума и смелых мазков гуашью. Пять лет — целая эпоха, когда ты измеряешь время не месяцами, а совместными тайнами.

Ритуалы высекались в граните школьного распорядка. Тайком трескать конфетки на задней парте — наша тихая война против скуки. Она приносила «Коровку», твердя, что это «классика жанра», я — «Мишку на Севере», потому что он казался мне одиноким и благородным. Обмен под партой, беззвучный, доверительный.

Я вела идеальные конспекты, а она заглядывала в них перед каждой контрольной, подмигивая: «Ты мой гений в юбке». И я давала списать, рискуя всем, потому что её доверительная улыбка стоила любого выговора. Мальчики были просто фоновыми персонажами в нашей гораздо более интересной совместной книге.

---

Глава 2. Рыцарь в потертых джинсах

А потом был случай после физры.

Мы только что сдали норматив по бегу, и я, красная, потная, запыхавшаяся, стояла у стеночки, пытаясь отдышаться. Форма противно липла к телу, и я машинально одёргивала майку, которая вечно задиралась, открывая полоску живота. Мимо проходила компашка пацанов из параллельного — Смирнов Вова и его свита. Я их краем глаза видела, но значения не придала. Мало ли кто где ходит.

А потом Вова, поравнявшись со мной, вдруг остановился, оглядел меня с ног до головы и сказал — негромко, но так, чтобы все вокруг слышали:

— Эй, колбаса, чё встала? Проход загородила. Иди в столовку, может, там место освободится.

И заржал. И его дружки заржали.

Я замерла. В груди что-то оборвалось и ухнуло вниз. Я даже не сразу поняла, что именно он сказал — смысл доходил медленно, как сквозь вату. Колбаса. Я — колбаса. Потому что я не такая худая, как их девчонки. Потому что после бега я красная и нелепая. Потому что моё тело — неправильное.

Я уже открыла рот, чтобы сказать хоть что-то, чтобы защититься, но слов не было. Только ком в горле и противное жжение под веками — только не разреветься, только не при всех...

Но прежде чем я успела сглотнуть этот ком, между мной и Вовой уже стояла Ира.

Я не видела, как она подошла. Просто вдруг оказалась — спиной ко мне, лицом к нему. Не толкнула сразу. Сначала просто посмотрела. Молча, исподлобья, тем взглядом, от которого у меня самой ёкало сердце, хотя он был направлен не на меня. Во взгляде не было злости. Было что-то пострашнее — спокойная, ледяная готовность.

Вова перестал ржать. Попятился даже чуть-чуть.

— Ты чего, — начал он неуверенно, — подругу задвигаешь?

Ира шагнула вперёд. Один шаг. Потом, одним чётким, почти ленивым движением, толкнула его в грудь. Он отлетел к стенке, стукнулся затылком, взвыл.

— Извинись, — сказала Ира негромко. Но в этой негромкости было столько металла, что в школьной рекреации, где ещё минуту назад галдели все кому не лень, вдруг стало тихо. Даже его дружки притихли, переглядываясь.

— Чего? — Вова тёр затылок, пытаясь изобразить возмущение, но голос у него предательски дрожал.

— Я сказала: извинись. Перед Катей. За каждое слово, которое ты только что сказал.

Она стояла над ним — невысокая, но сейчас казалась огромной. В её голосе не было истерики. Была холодная сталь, которой режут мясо.

Вова покосился на своих. Те молчали, вжав головы в плечи. Потом перевёл взгляд на меня. В его глазах я увидела не злость — растерянность. И страх.

— Извини, — буркнул он куда-то в пол.

— Что — извини? — не отступала Ира.

— Извини… Катя. Я дурак. Неправ был.

Ира ещё секунду смотрела на него. Потом, удовлетворённая, развернулась, взяла меня за локоть и повела прочь. Её рука была твёрдой и горячей. Я шла, ничего не видя перед собой от слёз, которые всё-таки потекли — но теперь это были другие слёзы. Не стыда. Облегчения. И ещё чего-то, чему я не могла подобрать названия.

Мы вышли на улицу, сели на лавочку у входа. Ира молчала, курила, глядя куда-то вдаль. Я смотрела на её профиль, на то, как ветер треплет короткие волосы, и вдруг увидела её по-новому. Не просто подругу. Не просто ту, с кем можно трескать конфеты и списывать контрольные. А рыцаря. В потертых джинсах и с сигаретой в зубах. Рыцаря, который только что защитил не просто мою честь — защитил моё право быть такой, какая я есть. Со своим телом, со своей неловкостью, со своей «колбасностью».

— Спасибо, — выдохнула я.

Она повернулась, улыбнулась той самой улыбкой, от которой у меня всегда теплело внутри.

— Забудь, — сказала она. — Этот козёл больше не подойдёт. Я прослежу.

Её рука на моём локте в тот день была не просто поддержкой. Это была граница, проведённая вокруг меня. Никто не имел права её пересечь.

Мы шли домой молча, и в этой тишине что-то щёлкнуло. Я видела не просто подругу, а рыцаря в потертых джинсах. Она видела не просто обиженную Катю, а ту, ради чьей чести можно стать щитом.

С того дня всё изменилось. Не вдруг — это прокрадывалось, как первый мартовский ручей под снегом. Я ловила себя на том, что разглядываю не её новый рисунок, а тень ресниц на её щеке, когда она сосредоточена. Она, всегда такая стремительная, начала замирать посреди фразы, глядя на мои руки. Воздух между нами стал другим — густым, сладким и немного головокружительным, как сироп. Мы ещё смеялись над старыми шутками, но теперь после смеха оставалась вибрирующая тишина, которую боялись нарушить.

---

Часть вторая

Предчувствия

Глава 3. Сны

А за несколько дней до того самого вечера со мной начало твориться что-то странное.

Я стала просыпаться раньше будильника — и первая мысль была о ней. Не о том, что надо сделать уроки или что сегодня контрольная, а о том, увижу ли я её сегодня, какой она придёт, улыбнётся ли мне сразу или сначала будет хмуриться на погоду.

На уроках я ловила себя на том, что смотрю на её затылок. Три парты впереди, чуть левее — и я могла часами разглядывать, как падает свет на её коротко стриженные волосы, как они чуть завиваются на шее, как она наклоняет голову, когда пишет. Иногда она, будто чувствуя мой взгляд, оборачивалась. И тогда я быстро отводила глаза, делала вид, что смотрю в окно, в тетрадь, на доску — куда угодно, лишь бы не встречаться с ней взглядом. Потому что при встрече наших глаз сердце начинало биться где-то в горле, и я боялась, что она это услышит.

Дома я стала замечать за собой странные вещи. Например, я перестала есть «Мишек на Севере». Они вдруг показались мне слишком приторными. Захотелось «Коровку» — ту самую, которую всегда приносила Ира. Я купила пачку, съела одну, другую… и почему-то расплакалась. Сама не понимая отчего.

А потом начались сны.

Сначала просто цветные, яркие, после которых просыпаешься с ощущением, что спала всего минуту, хотя прошло восемь часов. В этих снах мы с Ирой всегда были вместе — мы куда-то бежали, смеялись, падали в высокую траву, и трава пахла так, как пахнет только в детстве — сладко и горько одновременно.

Но потом сны стали другими.

Я проснулась однажды ночью вся в поту, с бешено колотящимся сердцем. Мне приснилось, что мы с Ирой стоим в моей комнате, и она смотрит на меня так… так, как никогда не смотрела в реальности. В её взгляде было что-то, от чего у меня подкашивались колени даже во сне. А потом она протянула руку и коснулась моего лица — кончиками пальцев, едва-едва. И я проснулась.

Я лежала в темноте, слушая, как стучит сердце, и пыталась понять: что это было? Почему от этого сна у меня до сих пор дрожат руки? Почему я, вместо того чтобы испугаться или устыдиться, хочу только одного — закрыть глаза и вернуться туда, в этот странный, пугающий и такой сладкий сон?

На следующий день в школе я не могла смотреть на Иру. Вернее, смотрела — но сразу отводила взгляд, стоило ей повернуться в мою сторону. Я боялась, что она прочитает всё по моим глазам. Что она увидит там тот сон, те прикосновения, то странное томление, которое теперь не отпускало меня ни на минуту.

— Ты чего сегодня? — спросила она на перемене. — Какая-то замороженная.

— Всё нормально, — выдохнула я. — Просто не выспалась.

Она пожала плечами и убежала куда-то по своим делам. А я осталась стоять у окна, глядя на весеннее небо, и думала: «Что со мной происходит? Почему она мне снится? Почему я не могу перестать думать о ней?»

Ответа не было. Был только страх. И предчувствие. Смутное, томительное, от которого внутри всё сжималось в тугой узел — и в то же время распускалось, как почка на солнце.

---

Часть третья

Шаг

Глава 4. Запретный плод

Последняя школьная весна наступила неожиданно. Учебники легли в стол грудами бумажного воспоминания. За окном стоял май — пьяный от запаха сирени и трепета предэкзаменационной лихорадки.

Мы с Ирой засели у меня дома. На экране ноутбука мерцали яой и хентай — запретные плоды, которые мы смотрели не из пошлого любопытства, а с серьёзностью антропологов, изучающих странный ритуал. Нас интересовала не физиология, а та невидимая нить, что связывала персонажей поверх диалогов. Мы молчали, и в тишине комнаты, нарушаемой только японской речью, повисло новое, щекочущее нервы напряжение. Моё сердце стучало в такт ускоренным пульсациям на экране.

— Кать, — внезапно сказала Ира, приглушив звук. Голос был хриплым. — Это же… про дружбу тоже. Только… сильнее.

— Да, — прошептала я, не в силах отвести от неё глаз. Мой мир сузился до её губ, до веснушки у виска.

Она медленно, будто боясь спугнуть тишину, подвинулась ближе. Неловкость, витавшая между нами с того дня в школе, сгустилась, стала осязаемой. Её рука, та самая, сильная и уверенная, нашла мою — дрожащую и влажную. Наши пальцы сплелись. Это не было дерзким жестом. Это был вопрос, высказанный кожей.

— Я боюсь, — выдохнула она, глядя на наши соединённые ладони. В её признании не было слабости. Была та же отвага, только направленная теперь внутрь, против собственных барьеров.

— Я тоже, — призналась я. Страх был сладким и острым. — Но… я не хочу отступать. Я… мне снились сны. О тебе.

Она подняла на меня взгляд, и в нём плеснулось что-то тёмное и глубокое.

— Какие сны?

— Не важно, — я покачала головой. — Важно только то, что я хочу, чтобы они стали реальностью. Хотя бы один раз.

— И я не хочу отступать.

Глава 5. Первый раз

Она нежно, почти невесомо, прикоснулась к моей щеке. Пальцы были холодными, но след, который они оставляли, жёг кожу. Потом медленно наклонилась, давая мне время отстраниться. Я почувствовала её дыхание на своих губах — тёплое, с лёгким запахом мятной жвачки. И зажмурилась.

Первое прикосновение её губ было таким же, как её первые мазки гуашью — смелым, но неуверенным, оставляющим размытый, ослепительный след. Это не был поцелуй-взрыв. Это был поцелуй-раскрытие. Рот против рта, вопрос против ответа, страх против доверия.

Когда мы оторвались, она прижала мою ладонь к своей груди. Под тонкой тканью футболки бешено колотилось сердце.

— Слышишь? — прошептала она. — Это из-за тебя. Всегда из-за тебя.

Дальше время потеряло линейность. Оно текло густым, тёплым мёдом. Её губы спустились на мою шею, оставляя влажные, пьянящие следы. Дрожащими пальцами она расстегнула пуговицу моей блузки. Я не сопротивлялась. Я отдавалась этому течению, доверяя ему, как доверяла ей с первого класса.

Когда её ладонь коснулась моей обнажённой кожи, я ахнула. Мурашки побежали по всему телу, сплетая стыд и восторг в один неразрывный клубок. Она водила кончиками пальцев, исследуя, как когда-то исследовала новый набор красок, — робко, но жадно. По животу, по рёбрам, останавливаясь у края тени, и каждый раз я вздрагивала.

— Ты… нереальная, — прошептала она, и в голосе звучало благоговение открывателя. — Я всегда это знала. Просто… боялась посмотреть так близко.

Потом её рука коснулась самой сокровенной границы — через тонкую ткань домашних шорт. Я закусила губу, чтобы не закричать. Всё моё тело напряглось, застыло в ожидании. В её глазах снова вспыхнул тот самый немой вопрос, полный уважения и заботы: «Можно?».

Я кивнула, потеряв дар речи, отдав ей последний рубеж своей стеснительной вселенной.

Она сняла последнюю преграду, и её пальцы, тёплые и удивительно точные, нашли меня. Не было боли — только нарастающая волна нового, ослепительного чувства. Мир поплыл, окрасившись в те самые цвета, что были на нашем экране минуту назад, — только ярче, живее, страшнее и прекраснее. Я вцепилась в её плечи, в её короткие, колючие на затылке волосы. Она двигалась медленно, читая моё тело как ноты, находя ритм, от которого темнело в глазах.

Когда волна накрыла меня, я не закричала. Из губ вырвался сдавленный, хриплый звук, и по щекам потекли горячие слёзы. Это был не крик наслаждения. Это был плач по старой, наивной дружбе и ликование по поводу нового, бесконечно глубокого союза, который родился на её руинах.

Она притянула меня к себе, обняла так крепко, что, казалось, хотела вобрать, и мы лежали, слушая, как наши сердца, два барабана, отбивавшие разные ритмы всю жизнь, наконец слились в один мощный, гармоничный удар.

За окном спускались сумерки, окрашивая майский вечер в сиренево-лиловые тона. Где-то начался дождь, забарабанил по подоконнику.

— Подруга Ирка, — выдохнула я ей в висок. — Мы… мы что, это только что?

Она тихо рассмеялась — тем самым своим смехом, что был саундтреком моего детства, только теперь в нём звучала хриплая, счастливая усталость.

— Нет, Кать. Мы это… всегда. Просто наконец договорились.

В комнате, пахнущей пылью, красками и нашим общим страхом-счастьем, лежали уже не две школьные подруги. Лежало одно целое, рождённое из общих конфет, списанных контрольных, защищённого достоинства и того первого, неловкого, бесконечно смелого прикосновения.

Мы сделали свой шаг. Ещё до выпускного, ещё до взрослой жизни. Один шаг длиной в пять лет оказался самым важным в нашей жизни. И мы сделали его вместе.

---

Часть четвёртая

Ветровы

Глава 6. Расстояние

Мы не стали рассказывать никому. Ни тогда, ни потом.

На выпускной мы пошли вдвоём — без мальчиков, без пар, просто под руку, как всегда. В одинаковых платьях, которые выбирали вместе целый день, перемерив всё, что было в нашем маленьком городке. В итоге взяли разные — она ярко-синее, я нежно-зелёное, — но когда вышли из дома, оказалось, что цвета идеально сочетаются, как небо и трава.

— Смотри, — сказала Ира, разглядывая нас в зеркало лифта. — Мы как две половинки одного пейзажа.

Я улыбнулась. Тогда я ещё не знала, что это станет нашей главной метафорой на много лет вперёд.

Отучились мы в разных городах. Я уехала в Петербург — на филфак, как и хотела. Ира выбрала Москву, художественный. Расстояние в восемь часов на поезде казалось тогда катастрофой, концом света. Мы рыдали на вокзале, обнимались так, что прохожие оборачивались.

— Ты будешь писать мне? — спросила я, размазывая тушь по щекам.

— Каждый день, — пообещала она. — А ты?

— Каждую ночь.

И мы писали. Первый курс — длинные письма, которые отправляли друг другу по электронке, потому что так романтичнее. Второй — бесконечные сообщения в мессенджере, фотки завтраков, ужинов, новых работ, новых друзей. Третий — голосовые по ночам, когда особенно тоскливо, когда хочется услышать голос, а не просто буквы.

Мы виделись раз в пару месяцев. Она приезжала в Питер, я — в Москву. Гуляли по незнакомым улицам, показывали друг другу свои города, свои новые жизни. И каждую встречу, закрывая дверь хостела или съёмной квартиры, снова узнавали друг друга — уже новыми, чуть повзрослевшими, чуть другими.

Это было странное чувство — видеть, как человек, которого ты знаешь как себя, становится кем-то ещё. И одновременно остаётся тем же.

Глава 7. Решение

А потом случился этот разговор.

Мы сидели в моей питерской коммуналке, пили чай с «Коровками» (они теперь были везде, где мы вместе), и Ира вдруг сказала:

— Кать, а давай съедемся?

Я поперхнулась.

— Куда?

— Ну, выберем город. Или ты ко мне, или я к тебе. Или куда-то третий вариант, где ни одна из нас не училась, где всё новое. Чтобы только наше.

Я молчала, переваривая.

— Ты серьёзно?

— Серьёзнее некуда. — Она взяла мою руку, ту самую, которую впервые сжала тогда, в школьной рекреации после случая со Смирновым. — Пять лет, Кать. Мы продержались пять лет на расстоянии. Это сложнее, чем жить вместе. Если мы это пережили, переживём всё.

— А как же... — я замялась, — работа, планы, всё такое?

— А что работа? — она пожала плечами. — Иллюстратору не обязательно сидеть в офисе. А филологу — тем более. Будешь книги писать, а я к ним картинки рисовать. Представляешь? Наша общая книга.

Я представила. И вдруг поняла, что хочу этого так сильно, что даже дышать стало трудно.

— А родители?

— А что родители? — Ира усмехнулась. — Они уже давно всё поняли. Мама моя, помнишь, как приезжала ко мне на втором курсе и застала тебя?

Я покраснела. Тот случай был... неловким. Мы просто спали в обнимку, но по тому, как мама Иры на нас посмотрела, стало ясно — она поняла больше, чем мы хотели показывать.

— И что? — спросила я.

— А ничего. Она потом сказала: «Ир, ты только не делайте глупостей. Если это серьёзно — будьте серьёзны». Вот я и предлагаю быть серьёзными.

Глава 8. Дом

Мы выбрали Питер. Я его уже любила, Ира готова была полюбить. Сняли квартиру на Петроградской — маленькую, старую, с высокими потолками и скрипучим лифтом, который вечно застревал между этажами.

Первый месяц мы просто не могли поверить, что просыпаемся в одной постели каждое утро. Не раз в два месяца, а каждый день. Ира раздражала меня тем, что разбрасывала краски по всей квартире. Я раздражала её тем, что вечно поправляла эти краски, раскладывая по цветам. Мы ругались из-за немытой посуды, из-за того, чья очередь выносить мусор, из-за того, что я слишком громко пела в душе, а она слишком поздно включала музыку.

А потом мирились. Потому что без всего этого уже не могли.

Как-то вечером, в очередную годовщину нашего первого раза (мы не праздновали, но помнили), Ира вдруг сказала:

— Кать, а ведь я тогда, после того случая со Смирновым, уже всё поняла. Про нас.

— Что поняла?

— Что ты — моя. Что я никому не дам тебя в обиду. И что... — она замялась, — что мне с тобой лучше, чем с кем бы то ни было.

Я молчала, слушая, как стучит её сердце под моей щекой.

— А я только во сне поняла, — призналась я. — Когда приснилось, что ты меня целуешь. Я проснулась и думала: если это неправильно, то почему мне так хорошо?

— А сейчас? — она приподнялась на локте, заглядывая мне в глаза. — Сейчас тебе хорошо?

— Сейчас, — я улыбнулась, — сейчас мне даже страшно представить, что могло быть иначе. Что мы могли не решиться. Не сделать тот шаг.

— Сделали бы, — уверенно сказала Ира. — В другой день, в другой час. Но сделали бы обязательно. Потому что это была не случайность. Это мы.

Глава 9. Ветровы

Прошло ещё два года.

Мы уже не вспоминали про «первые разы» — слишком много всего накопилось. Путешествия, ссоры, примирения, новые работы, новые друзья, общие проекты. Мы действительно сделали нашу общую книгу — сборник моих рассказов с её иллюстрациями. В выходных данных значилось: «Иллюстрации Ирины Ветровой». Моя фамилия теперь тоже была Ветрова.

Да, мы сменили фамилии. Не расписываясь официально — в нашей стране это пока не для нас, — но взяли одну на двоих. Просто пошли в паспортный стол и поменяли документы. Ветрова. Как ветер, который всегда дует в одну сторону, в сторону дома.

На обложке книги, на самом первом форзаце, мелким шрифтом было напечатано посвящение: «Ире — той, с кем каждый шаг длиною в жизнь». Никто, кроме нас, не понимал, что это значит. Но нам и не нужно было, чтобы понимали.

Достаточно того, что мы понимали сами.

Эпилог. Утро

Этим утром я проснулась раньше обычного. Солнце только начинало золотить верхушки домов за окном, а Ира ещё спала, разметавшись по подушке, смешно накрыв лицо прядью волос. Я смотрела на неё и думала о том, как странно устроена жизнь.

Пять лет дружбы. Потом тот вечер. Потом расстояние. Потом — общий дом.

Ира вдруг открыла глаза, посмотрела на меня мутным спросонья взглядом и улыбнулась.

— Чего не спишь?

— Думаю, — сказала я.

— О чём?

Я помолчала, подбирая слова. Потом ответила:

— О том, что я до сих пор помню вкус тех конфет. «Коровка» — твоя, «Мишка» — мой. Помню, как мы менялись под партой. И как ты смотрела на того придурка, который меня обидел. И как мы смотрели дурацкое аниме в тот вечер. И как ты впервые меня поцеловала.

Она приподнялась на локте, тоже серьёзная.

— И что?

— И то, — я провела пальцем по её щеке, по той самой веснушке у виска, которую разглядывала когда-то на уроке, — что я ни разу об этом не пожалела. Ни одной секунды.

— Я тоже, — она поцеловала мой палец. — Ни одной.

Мы лежали молча, глядя, как солнце поднимается над Питером, заливая комнату золотым светом. На стене висела та самая старая фотография — мы на выпускном, в синем и зелёном, небо и трава.

— Ир, — позвала я.

— М?

— А давай ещё пять лет? И ещё? И всегда?

Она рассмеялась — тем самым смехом, что был саундтреком моего детства, моей юности, моей взрослой жизни.

— Глупая, — сказала она, притягивая меня к себе. — Мы же уже всегда. С того самого дня, как я впервые положила тебе в парту «Коровку» вместо твоего «Мишки». Ты тогда ещё удивилась: «Зачем?». А я не знала, как объяснить, что просто хочу с тобой поделиться самым вкусным.

Я зарылась лицом в её плечо, вдыхая знакомый запах — краски, утреннего кофе, дома.

— А теперь знаешь? — спросила я.

— Теперь знаю. — Она поцеловала меня в макушку. — Я всегда хотела делить с тобой всё. Конфеты. Тайны. Постель. Жизнь. Просто раньше не умела это назвать.

— А теперь умеешь?

— Теперь умею. Это называется — любовь. Та самая, которой нас пугали, о которой писали книги и снимали фильмы. Только наша — лучше. Потому что настоящая.

За окном загудел первый трамвай. Где-то на кухне заурчал холодильник. Обычное питерское утро, каких тысячи.

Но для нас оно было особенным. Как и все остальные.

Потому что мы были вместе. Потому что мы выбрали друг друга. Потому что из пятилетней дружбы, из одного смелого шага, из тысячи сомнений и страхов выросло что-то такое, чему нет названия — слишком большое, слишком важное.

Мы называли это просто — мы.

И этого было достаточно.