Сад камней и вишен - 4

Громадина фамильного дома Мутонов состояла из четырех почти не сообщающихся частей, соединенных протяженной галереей. Как и сам каменный левиафан, она делилась на сегменты, создавая у человека, прошедшего ее вдоль, ощущение совершенной эклектики и перемещения между царствами и эпохами.

Главный двор и подъезд дома располагались с южной стороны ближе к морю. Обширное восточное крыло, выполненное в нормандском стиле, утопало в зелени парка. До крыши здесь царствовали вьюны и дорожки вечно были усеяны мягкими сосновыми иглами. Далее затейливый коломбаж с неожиданной грацией переходил во французский провинциальный особняк, в массивной башне которого располагался парадный вход.

Следующей бусиной в причудливом ожерелье стилей случилось быть рококо – несколько причесанному, но не утратившему идентичности. То были владения графини де Мутон, мир ее праху, с юности впечатленной Версальской роскошью.

Окрашенный охрой запад гляделся в панораму венских огромных окон, за переплетами рам которых так просто и органично приходят мысли о вальсирующей прелести бытия. Тут уже царствовал аромат трубочного дыма, и щедрая рука графа поднимала вечерами бокалы виски, не ведавшие льда и прочей обворовывающей вкус мути. Если бы Ромулу де Мутону сказали, что старый добрый скотч не дурно заливать газировкой, он бы, ей-ей, мог ударить за нахальную ложь.

Наметанный глаз во всем этом шикарном многообразии отметил бы едва заметные отклонения от обычного, навязанные обстановкой островной жизни. Черепица крыш прихвачена медными полосками. В тяжелые и крепкие рамы вправлено двойное стекло. А по сторонам окон – украшенные птичьими головами кованые петли для ставней на месяцы зимних жестоких бурь.

Дом был крепостью, испытанной временем и людьми, готовой простоять до Армагеддона и даже после того, если понадобятся квартиры для Архангелов.

Граф проснулся в своем кабинете, страдая от головной боли, привязавшейся к нему часам к четырем утра в виде бродящего в тумане лося, бодающего стволы деревьев, за которым он никак не мог угнаться.

«Думм!» – лось бодал мшистую сосну; с треском летели сучья; глухой удар отзывался болью в затылке графа. Он крутил головой и пытался вскинуть ружье, но ремни путались, а лось уходил в туман.

«Думм!» – охотник задыхался от усталости и досады, продолжая плестись за проклятой тварью. Ноги графа увязали во мху, а глаза слепила предрассветная серая жижа, стиравшая границы между предметами.

– А… – мученически простонал граф, открывая в полутьме глаза.

Запад был еще почти черным, небо сливалось на горизонте с морем.

На больших похожих на селедочное блюдо часах значилось без четверти шесть. Ночь прошла, почитай, без сна, а то, что и удалось урвать у сквалыги Морфея, лучше бы и вовсе оставалось в его поношенной торбе.

Ромул смежил веки – тут же глаза в глаза увидев наглого лося. Закольцованный болезненный сон не желал сдаваться и преследовал графа наяву.

– А… – повторил граф, переворачиваясь на другой бок.

В нос ударил запах помойки и мокрой шерсти. Грязно-рыжий ком заурчал, однако ни на йоту не подвинулся, махнув по щеке хозяина запашистым хвостом.

– Тьфу, проклятье! Мерманзье! – вскричал граф, отодвигая кота рукой.

На подушке осталось нечистое влажное пятно. Оставаться дальше в постели было решительно невозможно.

Кот сгинул где-то в мебельных джунглях, а граф поднялся, свесив ноги с широкого дивана перед окном, на котором часто ночевал в последние годы.

– Здравствуй, новый паршивый день, – приветствовал он рассвет, глядя на золоченую кляксу облака, подсвеченного с востока солнцем.

Облако висело низко, над самым морем, и напоминало опрокинутую овцу (как и большинство облаков, что встречаются ранней осенью).

– Когита, я кажется, еще жив, – заочно поприветствовал граф покойную и сунул ноги в стоптанные вечные туфли.

Затем раздраженно откинул их к столу и пошел босиком по шашкам паркета в ванную, где долго стоял под горячим душем, пытаясь прийти в себя после полбутылки скотча, дурного сна и несчетных лет жизни в этом теле, готовом вот-вот развалиться, но отчего-то не разваливающегося. Набросив после душа длинный халат, он вышел в полутемную галерею, желая попасть хоть куда-нибудь, лишь бы не остаться на месте. И пусть там готовят яичницу с беконом и табаско, от которого на глаза наворачиваются слезы. 

По ходу слева долгим рядом висели ландшафтики и портреты канувших в Лету родственников. Раньше он думал о них как думает об инопланетянах ребенок: на потеху рисованные картинки с подписями под ирреальными старческими лицами. Что-то вроде чучела обезьяны или скелета динозавра в музее. Теперь он чувствовал себя равным старейшим из них и, пренебрегая правилами приличий, даже подрисовал паре-тройке усы и «мушки» на губе фломастером, бог весть откуда взявшемся на тумбочке у кровати.

Большинство из предков (вот уж истинный парадокс времени, переплюнувший теорию относительности) казались теперь Ромулу почти детьми. Некий Тобиас Чепек, баронет, портрет заказан «en signe de gratitude» от сына. Судя по холсту, весьма искусному, нерадивый студент с едва пробивающимся пушком под носом.

– Надо же, успел сотворить дитя! Главное дело настоящего дворянина, – удивился невольно граф, бросая взгляд на потемневший портрет. – Кто она, дура, уступившая этому недотепе? Небось, какая-нибудь из легиона австрийских прапрабабок, – желчно заключил он, сетуя на весь женский род.

Дальше шли две почти неразличимые дамы лет тридцати, сестры-близняшки Ханна и Софи ван Маттиас. На обеих – одно и то же бриллиантовое колье ромбиком, указующим на распадок в глубоком декольте. Ромул никогда не обращал на колье внимания, сразу переключаясь на бюст, – а не так давно обратил… Миловидные и с румянцем на бледной коже. Бедный художник! Поди извелся, малюя их аппетитные парсуны на грушевой доске. Не исключено, впрочем, срывал плоды благосклонности обеих. Кто знает? Кто знает?

Ромул посмотрел в окно и раньше, чем что-либо увидел, память услужливо вытащила нужную картинку. И не обманула: двор с заглохшим фонтаном выглядел ровно так как тысячу раз с утра в это время года. Глубоко под ребрами кольнуло. Старший из живущих Мутонов спустился в пустующую кухню, надеясь утолить голод духовный пищей телесной.

– Кухарка с ума сойдет, если обнаружит меня здесь, – потер ладони граф, направляясь к громадному угрожающе урчащему холодильнику.