Глава 14. Триумфальная арка

Глава последняя. Триумфальная арка.

Воздух на Котельнической был густым и сладким, как перезрелый персик, а ближе к воде сгустился до состояния прозрачного янтаря, в котором застыли последние сполохи заката. Последние лучи заката растворялись в нем, создавая ощущение, будто сам воздух состоит из жидкого меда. Небо над Москвой-рекой переливалось перламутровыми оттенками — от нежно-розового у горизонта до глубокого лавандового у зенита. Оно было похоже на гигантскую рану — багровой у горизонта, переходящей в лиловый синяк у самого зенита, где уже проступали первые, бледные, как воспоминания, звезды. Москва-река, тяжелая и темная, словно расплавленный асфальт, лениво несла в своих водах отражения кремлевских звезд. Пахло мокрым гранитом, прелыми листьями и сладковатым дымом осенних костров — запахом конца, который всегда пахнет началом. Вода в реке пахла свежевыловленной рыбой и влажным речным камнем, а с противоположного берега доносился пьянящий аромат свежеиспеченного хлеба из ночной булочной.

Ржевский, прислонившись спиной к прохладному граниту парапета, закрыл глаза и глубоко вдохнул.
— Знаете, какой самый прекрасный запах в мире? — его голос прозвучал неожиданно мягко. — Запах дождя на раскаленном асфальте. Особенно в детстве. Помню, как мы бежали босиком по теплым лужам, а с неба падали тяжелые капли, пахнущие озоном и свободой.

Лиза, закутавшись в кожаную куртку, улыбнулась. Ее пальцы невольно повторили движение игры на невидимых барабанах.
— А для меня самый волшебный запах — это запах театра за кулисами. Смесь грима, пыли и старого дерева. Пахнет тайной и ожиданием чуда.

Мессир Баэль стоял неподвижно, его тонкие ноздри вздрагивали.
— Запахи — это язык памяти, — произнес он задумчиво. — Каждый аромат хранит в себе целую вселенную воспоминаний.

Рита, появившаяся из вечерних сумерек, несла в руках бумажный пакет, из которого доносился дивный аромат.
— Принесла вам гостинец! — воскликнула она, доставая свежие бублики, пахнущие маком и теплом печи.

Они устроились на парапете, разломив хлеб. Воздух наполнился уютным запахом домашней выпечки.

— А помните запахи Салалы? — вдруг спросила Рита, отламывая кусочек бублика. — Вот что было действительно прекрасно — аромат спелой папайи по утрам. Сладкий, насыщенный, с нотками мускуса и меда.

Лиза кивнула, ее глаза блеснули.
— И ладан по вечерам! Деревья в сумерках пахли так интенсивно, что казалось, воздух становится плотным, как сироп. А помните тот момент, когда мы ночью вышли к океану? Запах соленых брызг смешивался с ароматом цветущих кустов, и было ощущение, будто дышишь самой вечностью.

— А тот маленький рынок возле порта? — подключился к разговору Рио, подошедший незаметно. — Запах свежего кофе с кардамоном смешивался с ароматом жареных фиников и душистых трав. Я до сих пор помню, как пахли там специи — куркума, кориандр, корица. Воздух был таким густым, что казалось, его можно попробовать на вкус.

Ржевский хмыкнул, но в его голосе не было привычной едкости:
— Мне больше всего запомнился запах моря ночью. Соленая вода пахла далекими путешествиями и свободой. А еще — запах верблюдов на рассвете. Терпкий, теплый, с нотками сена и песка. Совсем не противный, как можно подумать, а какой-то... древний.

— А фруктовый базар! — воскликнула Рита. — Корзины со свежими финиками, манго, гранатами. Воздух был настолько сладким, что кружилась голова. И рыбаки, приносящие улов — запах свежей рыбы смешивался с океанским бризом.

Лиза добавила, глядя на огни Москвы:
— Здесь, в каменных джунглях, другие запахи. Но тоже прекрасные по-своему. Осенний воздух пахнет печеной картошкой и карамелью тердельника из уличных ларьков. А после дождя асфальт отдает свежестью и чем-то металлическим.

— В Салале дождь пах иначе, — задумчиво сказал Рио. — Первые капли на раскаленной земле поднимали запах пыли и нагретых камней. Это был аромат облегчения, прохлады после зноя. Но запах папайи был просто необыкновенный, помните, как в песне у Твёрдого Мотива.

Он включил песню на смартфоне:

Это воспоминания и явное, просто история любви....

[Куплет 1]
Город-оркестр, реквием в ночи...
Фонари-скрипки ловят в тиши...
ангел хранитель чужих душ...
эта история пахнет папайей...
И книгами, прошедшей далью.

[Припев]
Запах папайи, шум моря в тиши
Последний фонарь ответил ищи
Мы храним любовь, даже во снах
Лиза, имя на моих губах.

[Куплет 2]
Ищем любовь, навсегда, ураган
Вкус фрукта на губах, этот роман
Мелодия спетая вполголоса
Она одна среди мегаполиса,
Спи, пусть снится тот бриз
Мир у ног, сладкий плод, ее каприз.

[Припев]
Запах папайи, шум моря в тиши
Последний фонарь ответил ищи
Мы храним любовь, даже во снах
Лиза, имя на моих губах.

[Бридж]
I walk these streets with someone else's memories
Collecting fragments of broken fantasies
The rain washes away the traces of your scent
But the taste of papaya stays, a bittersweet testament
We're all just keepers of the flames that burn too bright
Lost souls searching for a shelter in the night
Maybe someday these stories will help someone to see
That even in the darkness, there's a way to be free (1)

[Аутро]
(Звук уходящих шагов по мокрому асфальту)
Запах... папайи...
Фонарь... угас...
Всё будет... хорошо...
Обязательно... будет...

Баэль медленно покачал головой:
— Запахи — это не просто ароматы. Это география души. Москва пахнет снегом и книгами, даже когда за окном лето. Старые книги в библиотеках пахнут временем и мудростью. А Салала... Салала пахнет вечностью. Там каждый камень, каждая песчинка хранит запах веков.

Они сидели еще долго, делясь воспоминаниями. Ржевский рассказывал о запахе полевой кухни на рассвете, Лиза — о аромате театрального занавеса перед премьерой, Рита — о том, как пахнет первый снег в детстве.

Они долго сидели на еще теплом, нагретом солнцем граните парапета, эти странные союзники, собравшиеся под знаменами пережитого опыта. Ржевский, прислонившись к холодному камню, смотрел на воду пустым взглядом старого солдата. Барабанщица Лиза, закутавшись в свою кожаную куртку, впитывала последнее тепло осеннего дня. Мессир Баэль, неподвижный, как древний менгир, казался частью набережного гранита.

Тишину нарушила Лиза. Ее голос прозвучал глухо, будто доносился из-под толщи пережитых лет.

— Знаете, в Омане я поняла одну простую вещь. Все эти разговоры о семье, любви, дружбе... Это все роскошь. Как горячая вода в пятизвездочном отеле. Она есть, пока ты платишь. А как только кончаются деньги — ледяная струя реальности. — Она провела рукой по холодному парапету. — Мы там были не людьми. Мы были функциями. Рита — девочка для поднятия настроения. Я — барабанщица для ритма. Ржевский — циник для баланса. Как шестеренки в часовом механизме. И самое страшное, что мы и сами начали в это верить.

Она замолчала, глядя на отражения огней в воде.

— В Низве я видела, как местные женщины несут воду из колодца. В пластиковых бутылках. В сорок градусов жары. Идут, смеются, о чем-то говорят. И поняла: у них есть то, чего нет у нас. Не семья даже. А общность. Когда ты не функция. Когда ты просто человек, который делит с другими воду, жару, трудности. А мы... мы привезли с собой свой личный ад. Каждый в своем чемодане. И раскрыли его там, в номере 13. И удивлялись, почему пахнет серой.

Ржевский хрипло рассмеялся. Его смех был похож на скрип ржавых петель.

— Лето... — произнес он, и в его голосе внезапно послышалась непривычная ностальгия. — Черт возьми, лето. Оно ведь не в температуре воздуха. Оно... в запахе нагретого асфальта после короткого дождя. Я помню одно лето... Марокканская стена. Жара стояла такая, что воздух дрожал. И мы сидели в лендровере, без воды, а вдалеке мандариновая роща. Этот запах... смесь смерти и мандаринов. Это и было настоящее лето. А Салала... там было вечное лето. Но пустое. Как консервная банка без этикетки...

Мессир Баэль медленно повернул к ним свое лицо. Его глаза горели холодным огнем.

— Фатум — это не рок. Это цепь случайностей, выстроенных в неотвратимую логику. Салала была не городом. Она была лупой, которая увеличила все ваши трещины. Вы увидели не чужую страну. Вы увидели изнанку самих себя.

Он замолк. И тогда произошло нечто удивительное. Все трое начали петь. Сначала тихо, потом все громче, сливаясь в странный, дисгармоничный хор. Они пели на французском, и мелодия была похожа на старинный шансон:

La vie est un cath;drale de lumi;res et d'ombres,
O; nos chutes sont des pri;res, nos espoirs des d;combres.
On marche sur les vitraux bris;s de nos r;ves,
Et on saigne des pieds, mais on chante quand m;me...

Que c'est beau, ce combat perdu d'avance!
Que c'est beau, ce voyage sans esp;rance!
Car dans chaque blessure, il y a un soleil qui se l;ve,
Et le dernier qui reste a gagn; le droit de r;ver... (2)

Наступила финальная тишина. Мессир Баэль выпрямился во весь свой рост. Его фигура на фоне ночного Кремля приобрела монументальность. Он заговорил на чистом английском, и его голос обрел шекспировскую мощь:

We are such stuff as dreams are made on... Salalah is but a dream. A fleeting shadow on the wall of our consciousness. Its streets, its people, its anguish — all are fragments of a play we performed for an audience of one: ourselves. And now the curtain falls. Not with a bang, but with a whisper of unanswered questions. (3)

Он перевел взгляд на каждого из них.

Он умолк. Слова его повисли в воздухе, завершая сагу. Они стояли молча — солдат, барабанщица и философ — на краю огромного города. И в этом молчании была вся правда о Салале, о них самих, о жизни, которая всегда больше любых слов.

И вдруг, словно по мановению невидимой руки, перед ними возникло видение. Не видение даже, а воспоминание, ставшее почти осязаемым. Там, вдалеке, за Москвой-рекой, за огнями Кремля, за горизонтом — раскинулся пляж близ грота Марниф. Белый песок, нагретый солнцем, лазурная вода Оманского залива, и скалистый грот, дающий тень в полуденный зной.

Пляж этот был творением не столько природы, сколько вечности, которая терпеливо лепила его миллионы лет. Белый, как мука из лучших парижских пекарен, песок уходил к самой воде мягким, пологим скатом, и в нем увязала нога, оставляя глубокие, четкие следы, которые тут же смывало набегающей волной. С одной стороны пляж замыкала гряда прибрежных скал, изъеденных ветром и солью до состояния причудливых кружев, а с другой — возвышался тот самый грот Марниф, о котором среди местных ходили легенды. Грот представлял собой огромную арку, выточенную в скале самим океаном. Внутри царил прохладный полумрак, а снизу, из глубины, бил пресный ключ, образуя естественный бассейн с водой такой чистоты, что на дне можно было разглядеть каждый камешек. Местные приходили сюда не столько купаться, сколько сидеть в тени, слушать эхо и думать о вечном. И надо всем этим парил запах океана — йодистый, соленый, с нотками водорослей и чего-то неуловимого, древнего, как сама земля.

На столике, стоящем прямо на песке под тентом из пальмовых листьев, красовалось блюдо с нарезанной папайей. Это было зрелище, достойное кисти лучшего натюрмортиста всех времен и народов. Ломтики спелой папайи, толщиной в палец, лежали веером, и каждый из них был похож на маленькое солнце, только что упавшее с неба и решившее отдохнуть на фарфоре. Мякоть плода имела тот самый удивительный цвет, который не встретишь больше нигде в природе — кораллово-оранжевый, с розоватыми прожилками у самой кожуры. В центре каждого ломтика зияло углубление, полное черных, блестящих семечек, похожих на крошечные жемчужины из слоновой кости, только черные и глянцевые. Сама мякоть была настолько нежной, что ложка входила в нее без малейшего сопротивления, как входит весло в воду тихого озера. Казалось, дотронься до нее — и она распадется на тысячи сладких волокон. Рядом с папайей стояли два высоких бокала из тончайшего стекла, наполненные гранатовым лимонадом. Жидкость в них густела, как расплавленные рубины, и сквозь ее прозрачную толщу пробивались пузырьки воздуха, устремляясь вверх, к поверхности, где плавали кубики льда, прозрачные и чистые, как горные хрустали. В каждом бокале торчал маленький бумажный зонтик — ярко-красный, с белыми крапинками, похожий на экзотическую бабочку, присевшую отдохнуть на край стекла. Лед тихо звенел, ударяясь о стенки, и этот звук был самым умиротворяющим из всех, что можно услышать в жаркий полдень. Вдохнешь — и чувствуешь, как гранатовый сок, свежий, чуть терпкий, смешивается во рту с нежнейшей сладостью папайи, и это сочетание говорило о рае больше, чем все проповеди мира.

Но главным чудом этого места был запах. Он не просто витал в воздухе — он царил над всем, властвовал, подчинял себе пространство. Это был сложный, многоголосый аромат, в котором, как в финале грандиозной симфонии, сплелись все мыслимые и немыслимые ноты бытия. Главенствовал, конечно, океан — его дыхание было везде: соленое, йодистое, с легкой горчинкой водорослей, выброшенных на берег ночным приливом. Но под эту мощную басовую партию подкладывался нежный, почти прозрачный аромат песка, нагретого солнцем до состояния парного молока — в нем чувствовалась тонкая, едва уловимая минеральная нотка, как в дорогом вине чувствуется терруар. А поверх всего этого, как главная мелодия, звучал запах папайи. Он был настолько насыщенным, что, казалось, его можно пить, как лимонад. Это была сладость, но не приторная, а глубокая, почти серьезная — с мускусными нотками, с оттенком дыни и абрикоса, с легкой, едва заметной кислинкой, которая не давала этому запаху стать слишком приторным. Аромат спелой папайи проникал в ноздри, спускался в горло, заполнял легкие и там, внутри, превращался в ощущение абсолютного, ничем не замутненного счастья. К этому примешивался свежий, цитрусовый дух граната, разрезанного только что — терпкий, чуть вяжущий, с нотками вишни и смородины. И надо всем этим парил тончайший аромат мяты, которой были украшены бокалы, — холодный, зеленый, освежающий, как первый вдох после долгого зноя. Запахи смешивались, проникали друг в друга, рождали новые оттенки и умирали, чтобы родиться снова, и в этом круговороте ароматов было что-то от вечности, от того самого рая, о котором говорят священные книги.

Когда совсем стемнело, они встали, чтобы идти. Но перед расставанием каждый на мгновение задержался, впитывая последние ароматы вечера — сладкий дым осенних костров, запах речной воды и далеких булочных, терпкий аромат уходящего лета.

И в этих запахах была вся Москва — огромная, многоликая, вечная. Как и воспоминания о далекой Салале с ее ароматами папайи и жасмина, навсегда оставшимися в их сердцах.

Финальные аккорды саги прозвучали в тишине московской ночи. Где-то далеко, за тысячу километров, под жарким солнцем Омана, волны омывали песчаные берега Салалы, наполняя воздух солеными брызгами и ароматом морских глубин. А здесь, на Котельнической набережной, каменные джунгли Москвы поднимались к небу, их стеклянные стены отражали последние звезды, а с улиц доносился знакомый гул большого города, смешанный с ароматами ночной жизни.

Две реальности, два мира существовали теперь параллельно — один в памяти, другой в настоящем. И в этом разделении была своя горькая поэзия, свое прощание и свое вечное соединение через тонкую нить воспоминаний, сотканную из ароматов прошлого и настоящего.

Рио, слушая песню, смотрел на темную воду и вдруг понял, что этот запах папайи — он навсегда. Он будет приходить к нему в самые неожиданные моменты: зимой, в московском метро, когда воздух спертый и тяжелый; весной, когда запахнет талым снегом; осенью, как сейчас, когда листья падают в воду. И каждый раз этот запах будет возвращать его в Салалу, к тому гроту, к тому пляжу, к тому лимонаду со льдом, к той сладости, которая осталась с ним навсегда.

— Знаете, — сказал он тихо, — я сейчас закрою глаза и увижу это. Папайю на тарелке, гранатовый сок в бокалах, океан... Это не воспоминание даже. Это часть меня теперь.

Лиза кивнула.
— У каждого из нас есть такой запах. Который возвращает. У меня — запах моря. У Ржевского — запах дождя на асфальте. У Риты — запах сахалинских сопок. У Баэля... у Баэля наверное, запах вечности.

Баэль чуть заметно улыбнулся.
— У меня — запах книг. Старых, пергаментных. В них вся история человечества. И вся его боль. И вся его любовь.

Они стояли на набережной, и ночной ветер трепал их волосы. Москва жила своей жизнью — огромной, равнодушной, прекрасной. Где-то сигналили машины, где-то смеялись люди, где-то играла музыка. А они стояли и смотрели на воду, в которой отражались звезды и огни, и думали о том, что жизнь — она вот такая. Сложная, противоречивая, иногда несправедливая. Но в ней всегда есть место для запаха папайи. Для воспоминаний о далекой Салале. Для этой минуты, когда ты стоишь на набережной с теми, кто понимает тебя без слов.

И этого достаточно.
Этого всегда достаточно.

И это — всего лишь сон. Мимолетная тень на стене нашего сознания. Ее улицы, ее люди, ее мука — все это обломки пьесы, которую мы сыграли для аудитории из одного человека: для самих себя. И вот занавес падает. Не со грохотом, а с шепотом неотвеченных вопросов. В этом и есть подлинный удел человеческий — жить среди величественного зрелища недосказанного...

Примечания:

(1) перевод с английского:

Я эти улицы прохожу с чужой, не своей, памятью,
Собирая осколки разбитых фантазий, что стали пламенем,
Дождь смывает следы твоих духов, но привкус папайи — внутри,
Мы все лишь хранители искр, что сгорают в ночи, не гори,
Потерянные души ищем приют, чтоб продлить этот свет,
Быть может, однажды поймёшь: даже в самой кромешной тьме есть ответ.

(2) перевод с французского:
Жизнь — собор, где свет и тень венчаются,
Наши падения — молитвы, надежды — щебень и пыль.
Мы бредём по осколкам витражей, что когда-то считались раем,
И ступни в кровь, но горло выводит: "Господи, спаси и сохрани, — быль

Это всё, что осталось". И что ж, прекрасен
Этот бой, проигранный до того, как начался.
Прекрасно это путешествие без надежды на пристань,
Где каждый вздох — черновик, а выдох — перепись, пересчёт голосов.

Потому что в каждой ране — по солнцу на всходе,
И тот, кто последним ляжет в землю, тот и выиграл право
Видеть, как свет встаёт над гарью и небосводом,
Где даже тьма — это только оконная рама, Иерусалим или слава.

(3) перевод с английского:
Мы созданы из вещества снов... Салала — всего лишь сон. Мимолетная тень на стене нашего сознания. Ее улицы, ее люди, ее мука — все это обломки пьесы, которую мы сыграли для аудитории из одного человека: для самих себя. И вот занавес падает. Не со грохотом, а с шепотом неотвеченных вопросов.