Мямля. Сценарий

Этот сценарий пишется по просьбе моего друга артиста и режиссера Самуэля Фролова. В своём душевном совпадении мы сходимся по отношению к тем предметам, что составляют взросление и поиск себя, не банальное детское: «когда я вырасту, то стану...», а повседневное, вялотякущее и мучительное, в минуту спокойствия после шторма: «Кто я? Куда я иду?». Главный герой – «Посторонний» Камю, который сам себе обвинитель, защитник и подсудимый.

Влад Шер


Часть первая.

Он, прислонившийся головой к окну электрички, смотрит в окно, он закрывает глаза и вместе с этим выдыхает. Темно.
В комнату коммунальной квартиры входит главный герой – Миша Ситин. Он включает свет у входной двери, своеобразной прихожей своей комнаты, при этом в общем пространстве темно. Он проходит буквально немного от двери, оставляет рядом с собой сумку, с которой пришёл, и садится на пол, душевно обессиленный придавливаемый к полу внутренней глыбой одиночества и боли внутри, позже не сходя с места ложится, и распластывается по полу. С иронией над самим собой понимает, что видит себя, как бы со стороны, как его бы сейчас мог застать случайный наблюдатель, и оценить всю эту высшую степень его грациозности в своей меланхолии. Недолго предаваясь этим мыслям, он встаёт с места, садится рядом со своим письменным столом, берёт дневник и ручку, пытается писать.

М и ш а. Дорогой дневник, мне... (вздыхает)


Он рассматривает свою стену, на которой находятся обрывки его памяти, фотографии, письма к нему, и разного рода вещи, подчиненные всё той же памяти. Он не может писать, ему не хватает сил признаться в своей грусти, одиночестве, и тому, что его амбиции, ожидания от этого мира и себя не соответствуют реальности. Хуже всего то, что его не покидает чувство, что всё лучшее уже прошло, и раньше не то чтобы было лучше, а легче и задорнее, даже самая тяжелая боль проходила мягче. Опустошение. Он ничего не пишет в дневник и мы, рассмотрев стену его памяти, заметили его за бездействием.   


М и ш а. Я почти не помню своего детства. Аристотель говорил, что время — это только способ измерения какого-нибудь движения и изменений. А по мне, время — это вспышки света между безликим пространством, массы одинаковых событий и бесконечно повторяющихся лиц.
 
В памяти всплывают кадры с камеры VHS, которые он смотрел в домашнем архиве, 2001 год, новое столетие взяло свой оборот, новая эпоха, на кадрах новогодний стол, который накрывают, позже застолье и музыка, ещё через время салют.

М и ш а. Я всегда хотел быть нужным грандиозному, может, быть его неотъемлемой частью, или стать необходимым свидетелем. И в мире, где спросят: «а кто был там? Кто может рассказать, как всё это было?», быть этим самым честным ответчиком. (развязно, но серьезно)


2008 год, по телевизору показывают, как по летним улицам гуляет праздник, который неожиданно объединил всех: сборная России по футболу прошла в полуфинал Евро впервые в своей современной истории, выиграв сильнейшего соперника - сборную Голландии.
Его память перекликается на воспоминания о том, как он маленький поранил пальчик, и мама успокаивает его.

(Память) М а м а. Ну что ты голубь мой, (дует на маленький пальчик своего сына) ну ничего-ничего, всё хорошо, сейчас мы вылечим твой пальчик.

2014 год зимняя олимпиада в Сочи, праздник национальной гордости.

(Память) М а м а. Вот так мой хороший (она перебинтовывает ему пальчик) всё заживёт, всё будет хорошо.

2019 год горит Нотр-Дам-де-Пари.

М и ш а. Я почти не помню своего детства. А что я помню? Только, как почувствовал первое одиночество, бесконечное, безмерное, а за ним своё бессилие и тоску. Нет, ну, я, конечно, хорош собой, мне не отказывают во внимании, и я образован, воспитан, легко схожусь с людьми. И ко всему - бесполезный. Один среди многих, глупый и не нужный, мечтатель. И мямля. «Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем», то не оставил младенческое, а только преумножил его.

Хроника вылупления птенца из яйца.

Миша взял телефон и позвонил своему другу.

М и ш а. Алло, привет, занят?
Д р у г. Здаров, дружище, да не особо. А чё такое?
М и ш а. Да я вот подумал в бар сейчас пойти, ну, через полчасика, ты как?
Д р у г. Ну можно, только ненадолго у меня потом дела, нормально?
М и ш а. Да, давай тогда, до встречи.
Д р у г. Давай.

Миша в том же виде в каком пришёл домой, в комнату, так же и вышел из дома.
Он подходит к бару, заходит внутрь, через время он сидит за столом перед ним пиво и рюмка водки. Миша сидит один. И тупо смотрит на бокал и рюмку, смотрит вокруг себя. Он чувствует себя одиноким, а те мысли, с которыми он вышел из дома, не отпускают его. Вокруг него происходит привычная для бара суета, кто-то выпивает, кто-то общается в тесной компании, барной музыки почти не слышно. Мы слышим отвлеченные звуки музыки, которые совсем не подходят обстановке, поверх барных звуков и музыки, которая в нём играет. Он, не дожидаясь друга, выпивает рюмку водки и запивает пивом.

Д р у г. О, здарова, дружище, без меня начал?
М и ш а (встаёт навстречу другу). Здарова-здарова, да, настроение такое.
Д р у г (присаживается напротив). Ну ничё, бывает, знаю.
М и ш а. Что нового?
Д р у г. Да как всегда, знаешь, ничего нового, всё, как обычно, короче. Сейчас вот с редакции, там тоже как обычно, сатрап всех разносит в щепки, материал сдавать не успевают, сказал, что всех на внештатку переведёт, ну, кроме меня, конечно.
М и ш а (улыбается). Ну как всегда. Кстати, я что хотел спросить, а по мне что-нибудь слышно, ты спрашивал? Фотки приняли?
Д р у г. Ну, Миш, я же тебе говорил, что как решится, так я тебе сразу и скажу, ты же понимаешь дело такое, главреда только назначили, он свою власть строит, пока что мы с ним ещё не подружились, ну то есть в процессе, поэтому пока что, знаешь, я тебе сказать точно не могу.
(Миша понимающе кивает)
Ну и сам пойми, если я к нему с просьбой, так и он может мне такую просьбу дать, ну, что я не справлюсь со своим морально-нравственным желанием её не выполнять, а мы ещё не подружились опять-таки.
М и ш а. Да, ничего, всё нормально, я понимаю. А ты ничего брать не будешь (в баре)? 
Д р у г. Я попозже (он огляделся). А чё там по твоей фотовыставке?
М и ш а. Ай. Владелец галереи говорит, что две-три фотографии на совместной экспозиции с другими авторами и где-то через полгода(пародирует владельца галереи): «это конечно, это обязательно, всё устроим, всё устроим», но личную выставку ещё рано, и работы типо «у вас хорошие и так далее, но рано, вы ещё никому неизвестны».
Д р у г. Ну, это классика (Отстраненно. Посмотрел время на часах).
М и ш а. Ну как никому неизвестен? У меня и подписчики и аудитория, я ему и сам зрителей приведу.
Д р у г. Это понятно, да, слушай, ты меня прости, пожалуйста, мне идти пора.
М и ш а. Куда?
Д р у г. Да у меня тут встреча ещё, я пойду, ты до скольки ещё будешь тут?
М и ш а (он проницателен и видит, что его друг пытается поскорее от него отделаться, и что, в сущности, он ему безразличен, но старается быть учтивым и не сказать лишнего). Не знаю.
Д р у г. Если я освобожусь, то пообщаемся ещё, хорошо?
М и ш а. Ага.
Д р у г. Ну, давай, увидимся.
М и ш а. Давай.

Друг встал и вышел из-за стола, Миша остался на месте допивать пиво, разглядывая, как масса людей вокруг не обращает внимания на его одиночество. Он допил пиво, вышел на улицу, закурил сигарету, неподалёку стоял его друг с какой-то неизвестной Мише девушкой, друг кивнул ему с улыбкой, Миша кивнул в ответ и направился в сторону дома.

Придя домой, Миша повторил всё то же самое, что и в момент, когда мы наблюдали его впервые. Он обессиленный сел по центру комнаты, улёгся на спину, разглядывал над собой потолок, над которым вероятно были звёзды.

Часть вторая.   

Утро. Миша проснулся на кровати в одежде. Вероятно, вечером он уснул там же на полу, и где-то посреди ночи, очнувшись, добрался до постели и лёг поверх неё. Он, не переодеваясь, дошёл до ванной комнаты, умылся, и посмотрел на себя в зеркало.

М и ш а. Да, я молод, молод по паспорту, по мыслям людей, которые старше меня в два или в три раза. Но отвлеченно, я наблюдаю, как проходит время, мое время, месяц, год. Уже пять лет с того момента, как я самостоятелен и по-прежнему молод. В теле моем усталости нет, конечно, а в голове усталость есть, и время уходит. Моя мама говорит:
М а м а. Сынок, тебе всего двадцать три года!
М и ш а. Мама, мне уже двадцать три года, и другой жизни я не знаю, я не знаю, что будет дальше.
М а м а. Понимаю. Никто не знает, что будет дальше. Это всё из-за того, что ты начал читать всякую фигню в десятом классе...

М и ш а. А в душе я посмеюсь: «преумножая знания - преумножаешь скорбь». Но этого ничего, это нормально, это даже как будто немного хорошо. Я искал ответы. И, как и все, согласился на что-то, перемирие, какой-то общий знаменатель. А где-то под душой желал большего, надеялся на большее, но виду не подавал. И я искал ответы, но обрёл только вопросы: кто я? Куда я иду?   

Вокзал. На вокзале висят часы, время идёт только вперёд, и нет ни одного шанса, что сейчас в этом быту, с этим его разумом, стрелка пошла бы в противоположном направлении или ненадолго остановилась. На вокзале происходит жизнь, кто-то ждёт своего отправления, кто-то ждёт кого-то и на что-то надеется. По лестницам ходят люди, ходят по коридорам и по перрону. Миша, желая сменить картинку, пришёл на вокзал. Он наугад взял билет на ближайшее отправление, и в разуме не думал «до» - без конечной точки.
Миша поднимался, как человек поднимается до еле улавливаемых светлых мыслей, по винтовой лестнице. И всё это зацикленный круг, а по сути - спираль. Он нашёл свой номер пути, перрон, и дошёл до последнего вагона. Из прибывшего поезда хлынул поток людских масс, а после залил собой эту же электричку.

Миша сел в углу вагона, достал из кармана книгу. Открыл её на странице, где была закладка, но не устремив свой взгляд в текст, он нечаянно отвлёкся, просто так, стал рассматривать людей, вагон, неподвижный пейзаж вокзала за окном, в общем, занимался без удовольствия чем-то, только чтобы не читать. Осмотрев весь однообразный пейзаж вокруг себя, как от длительного просмотра на белую стену, всё же появилось не то чтобы желание читать, а необходимость заполнить текущую пустоту.

М и ш а (читает книгу). «Прошёл месяц, а за ним заканчивался другой. Деду лучше не становилось, работа надоела, любви в жизни не было, одно оставалось неизменным: вечное звёздное небо и Лёшино ощущение бесконечного одиночества на его фоне. Может быть, весна, как новая жизнь, наступит, и всё пройдёт? Ещё было острое чувство нарастающей тревоги, как будто вокруг него происходило что-то, чего он не знал. Как будто на него кто-то смотрит, как будто огромный валун, что бесшумно катится на человека и становится заметен только от ощущения бешеной энергии, вот-вот сломает спину».

У Миши понемногу стали закрываться глаза, руки опустились, он прислонился головой к стенке вагона и задремал. Поезд планомерно пробегал своими окнами мимо домов, деревьев и кладбищ.
Через время, как будто в следующее мгновение, как Миша только закрыл глаза, кто-то сидящий напротив одёрнул его за плечо. Перед ним был по всему внешнему виду молодой мужчина, с добрыми, но очень взрослыми глазами, с приятной улыбкой, и шрамом по щеке. За спиной этого нового его соседа было совсем пусто, и в вагоне не было никого, кроме них двоих. 

С о с е д. Чё ты, брат, прикорнул, да?
М и ш а. Чего?
С о с е д. Прикемарил, говорю? Ты станцию свою-то не проехал?
М и ш а (огляделся по сторонам, осознавая себя в пространстве). Да не, навряд ли.
С о с е д. А, ну смотри, брат, сейчас закемаришь, а я на следующей выхожу, уже не смогу тебя растолкать если чё.
М и ш а. Спасибо большое, я уже проснулся, всё нормально.
С о с е д (оттопыривает правый карман у куртки, и как бы взглядом показывает Мише на то, что у него там лежит. Из кармана виднелось горлышко открытой бутылки). Будешь? Так, чисто, для бодрости духа.
М и ш а. Не, спасибо, я это дело не особо.
С о с е д. Как знаешь. Хотя, позиция правильная, согласен.

Сосед хотел был достать из кармана бутылку, но о чём-то задумался и остановился. Миша разглядывал своего соседа.

С о с е д. Я вот чё хочу тебе сказать, ты не подумай, что я какой-то – ну, того. Короче, я вот чё хочу сказать: я вот много чё видел на самом деле, и добро во мне не от слабости, понимаешь? Во мне добро от силы, и «братом» я человека называю, ну, потому что каждый друг другу брат. Я вот чё хочу сказать, ты запомни, нет ничего важней любви. «Ты не думай, а люби».

Миша молчит.

С о с е д (спокойно так, вглядываясь в глаза Мише). Ну ты понял. О! (он посмотрел в окно) Мне тут выходить. Ну, всё, давай, брат (даёт «краба»). (уже выходя в тамбур) Нет ничего важнее любви (разворачивается, ещё раз даёт «краба»). Всё, давай, брат, не болей. 

Миша с улыбкой кивнул в сторону своему уже ушедшему соседу. Поезд сделал остановку, а позже тронулся. Вагон остался пустым. Миша подумал о своей любви.

Часть третья. 

В окне вагона вертикальными строчками пробегали сосны, рисуя пейзаж тёмного леса в своей глубине. Миша видел себя на опушке среди этих вечных, высоких сосен, а вокруг ни души.
Вспомнилась первая, и по своему предмету почти трагичная, любовь. Девочка Маша, в как будто бы детской комнате, с чем-то розовым. Первый сорванный цветок, нечаянно осуществившееся желание, лето между десятым и одиннадцатым классом. Тепло и нежно.


М и ш а. Мне нравятся твои волосы.
М а ш а. Мне нравятся твои волосы.
М и ш а. У тебя самые красивые глаза, как ласковое море.
М а ш а. Это у тебя красивые глаза, самые-самые красивые на свете.
М и ш а. Ты сладкий ангелочек, солнышко моё, нежное.
М а ш а. Ну всё, ну не надо.
М и ш а. Я люблю твои руки.
М а ш а. Только руки?
М и ш а. И тебя.
М а ш а. Повтори.
М и ш а. Я тебя люблю.
М а ш а. Мне с тобой так спокойно, и так хорошо.

М а ш а. Тебе со мной скучно?
М и ш а. Нет, почему ты так решила?
М а ш а. А почему тогда ты идёшь на эту свою тусовку без меня?
М и ш а. Так это же ты не захотела идти.
М а ш а. И что, что я не захотела? А почему ты идёшь тогда.
М и ш а. Ребята позвали.
М а ш а. А если ребята с крыши прыгать позовут, ты тоже пойдёшь? Ай (поняла, что сказала что-то не то)
М и ш а. Подожди, если ты не хочешь идти, почему я не должен. Что за глупости?! Какая крыша?
М а ш а. То есть я глупая?
М и ш а. Я так не говорил. Я не понимаю, мне что, нельзя? ты мне запрещаешь?
М а ш а. Я тебе ничего не запрещаю. Делай, что хочешь.
М и ш а. Ты чего? Обиделась?
М а ш а. Нет.
М и ш а. Ты хочешь, чтобы я остался?
М а ш а. Нет.
М и ш а. А что ты тогда хочешь?
М а ш а. Ничего. Иди к своим ребятам...
М и ш а. Так и знал. Ну прекрати, не надо... Я тебя люблю.
М а ш а. Нет, не любишь.
М и ш а. Может, это ты меня не любишь?

М а ш а. Знаешь, я тут подумала...
М и ш а. Я немного занят.
М а ш а. Мне надо тебе кое-что сказать.
М и ш а. Можно немножечко попозже, я чуть-чуть занят.
М а ш а. Миш, я ухожу.
М и ш а. Куда уходишь?
М а ш а. Я так не могу, понимаешь?
М и ш а. Что я должен понять? Чего ты не можешь?
М а ш а. Миш, нам надо расстаться.
М и ш а. Может быть, это тебе надо?
М а ш а. Да, Миш! Это мне надо! Мне больше всех надо, а тебе ничего не надо, и ничего не нужно, и я не нужна.
М и ш а. Нет! Стой! я не то хотел сказать...
М а ш а. А что ты хотел сказать? По-моему, ты всё сказал.
М и ш а. Но я же тебя люблю.

Миша смотрел сквозь окно электрички.

М и ш а. И всё-таки Она меня любила, как могла, но искренне, и чисто и как-то по-детски. А я? А что я? Я понимал, что раз взял на себя ответственность за человека, то должен идти до конца. Смешно как-то: «ответственность», а при чём здесь любовь? Да, я понимал, она сказала: «я ухожу», но, по сути, ушёл-то я. И что? Я ждал от вселенной мести за этот свой уход и до него - неискренность в любви. У меня было время об этом подумать, и я решил для себя: я буду любить, не думая, любить честно и сильно, и отдаваться этому всему со всем своим порывом, пусть даже мне будет казаться, что у меня нет сил, но я заслужу любовь, получу любовь, и смогу поделиться этой любовью со всем миром.

Он вспомнил ту свою любовь, которой, как ему казалось он отдал всего себя. Она выглядела, как само понимание страсти, у неё были пронзительные глаза, мягкие волосы, а когда она обнимала, то одной своей рукой она касалась шеи у затылка объекта своих объятий, и аккуратно, почти случайно, легко вдыхала над самим ухом. Она вся состояла из этих мелких деталей, которые не собрать в одну картину, и которым не отдаёшь должного внимания, и они, подчиняясь ей, подчиняли мужчин, и, в целом, всё вокруг неё. Одним своим взглядом она могла внушить искры, которые быстро распыляли масштабный пожар, и тем же взглядом она до смертельной боли могла обжечь своим холодом. Её звали Алиса. Алиса в пейзаже серой комнаты, с легкой претензией на гламур, и редко висящими постерами из фильмов на стенах.

А л и с а. Я сегодня весь день ничего не делала! Представляешь? А ты сейчас пришёл, и мне с тобой так хорошо и спокойно, что ещё больше ничего делать не хочется. Вот такой я счастливый человек!
М и ш а (улыбаясь). Как это можно «ничего не делать», не понимаю.
А л и с а. А ты попробуй, я хочу сказать, что-то делать можно, но разве нужно считать это какой-то деятельностью? я хочу сказать нужно ли придавать этому значение?
М и ш а. Это что, например?
Она взяла его правую руку, подняла её и приложила к своей шее, и, держа её между своим милым ушком и плечом, ластилась к ней.
М и ш а. Я не понял...
А л и с а. Мышонок, ну что непонятно? Ложись в кроватку, тётя сейчас почитает тебе сказку...
М а ш а. А...
А л и с а. Ага. Давай, не расстраивай меня.

М и ш а. У тебя такие чувственные, выразительные глаза...
А л и с а. А есть с чем сравнивать?
М и ш а. Нет, я просто никогда таких не видел.
А л и с а. «Не видел» или «не говорил» об этом прежде?
М и ш а (улыбаясь). Да ну брось...
Алиса смеётся.
М и ш а. Я тут подумал, может, мы съедемся?
А л и с а. Зачем?
М и ш а. Чтобы строить наши отношения более серьёзно и так далее.
А л и с а. А тебе у меня не нравится?
М и ш а. Нравится, ты предлагаешь переехать к тебе?
А л и с а. Дорогой, я не совсем это имею в виду, понимаешь? ну, что тебе не нравится? мы иногда встречаемся, отдыхаем вместе, смотрим кино, ты меня фотографируешь.. Ну классно же? Зачем что-то менять?
М и ш а. Я хочу развития, и я хочу сказать, что я тебя люблю. Вот.
А л и с а. А, я поняла, милый, ты мне тоже очень-очень нравишься, то есть я даже могу сказать, что тоже люблю тебя, но мне нужно немного времени, чтобы это осмыслить, понимаешь? 
М и ш а. Что это значит.
А л и с а. Ты правда для меня много делаешь, я это очень ценю, правда, но я очень не хочу торопиться, понимаешь? Мне столько ещё всего нужно сделать в жизни...
М и ш а. А я тебе мешаю?
А л и с а. Нет, ты мне не мешаешь. (холодно и монотонно) ТЫ МЕНЯ ПУГАЕШЬ, ТВОЯ ЛЮБОВЬ МЕНЯ ПУГАЕТ, И ВЕСЬ ЭТОТ МИР МЕНЯ ТОЖЕ ПУГАЕТ.

М и ш а. Нет, так она, наверное, всё-таки не говорила. И тем не менее.

Они стояли поздним вечером и курили у её подъезда. Он уже докурил, и просто фотографировал прямо в память своей головы её, уплывающий вместе с сигаретным дымом, образ.
 
А л и с а. Дорогой, я хочу сказать, что я другой человек, и не тот, кто тебе нужен. И тут не нужно спорить. Я тебе бесконечно благодарна - такой красивой, как видел меня ты, не видел никто.
М и ш а. Могу ли я просить последний поцелуй?
А л и с а. Ну, Миш, ну зачем это? Хотя...

Она сделала изумительную тягу, глядя в самые его глаза, убрала сигарету от рта, и протянула её ему. Он закрыл глаза. Затянулся и вернул сигарету ей, и она затянулась снова – это был последний поцелуй.

М и ш а. Чему так сильно я страдал тогда? Тому, что пытался сильно любить? И опустевший, чувствовал только, как мою любовь оставляют спать в детской комнате, в то время как тело было только причиной внимания, и преступно, тайком укладывалось в супружескую кровать неверной истине супруге? Но боль же от того, что всё-таки меня оставили, но ведь и я разумом не был там. Так оставили «что» или «кого»? Любил ли я?!
Шутка ли, что полюбить любую, то есть «каждую», как и меня - «каждого», всё-таки невозможно? Не понимаю. Но, ведь была Она.

Убегающий образ. Всего портрета не собрать ни мазком, ни словом, ни музыкой. Неуловимый образ, частично скрывающийся под одеялом, ускользающим профилем, глядящим в окно, случайно выбившимся локоном, кончик которого слегка коснулся губ. 

О н а. Мне с тобой так хорошо и спокойно.
М и ш а. Надо же, и мне тоже.
О н а. Честно?
М и ш а. Честно. Только...
О н а. Что?
М и ш а. Прости меня, но я представлял всю свою любовь именно так. Я счастлив сейчас.
О н а. И я.
М и ш а. Мне нравятся твои волосы.
О н а. Мне нравятся твои волосы.
М и ш а. У тебя самые красивые глаза.
О н а. У тебя самые красивые глаза.
М и ш а. Я люблю твои руки.
О н а. Я люблю твои руки.
М и ш а. Я люблю тебя.
О н а. Я люблю тебя.

О н а. Привет.    
М и ш а. Привет.
О н а. Ты же понимаешь, что меня не существует?
М и ш а. Как это не существует?
О н а. Ну, вот так.
М и ш а (улыбается). Что ты придумываешь? Как это тебя не существует? Вот же, ты стоишь передо мной. Вот, стою я.
О н а. Милый, где я стою?
М и ш а. Вот же ты, вот.
О н а. Миша, любимый, меня нет...
М и ш а. Ну нет. Я не согласен.
О н а. И мир вокруг тебя взаимно с тобой не согласен. Но, это неважно, посмотри на меня, ты смотришь ни на что, на ничто, я только то, что ты придумал.
М и ш а. Но ты же настоящая.
О н а. Как и все, кто был до меня и будет после.
М и ш а. Но, я тебя люблю!
О н а. И в этом ты от части честен.

Она была, как сон, что сниться, и не соответствует реальности после пробуждения, и побуждает только на вселенскую тоску.
Миша видел себя на опушке среди этих вечных, высоких сосен, а вокруг ни души. Но перед ним, в шагах пятнадцати от него, рядом с сосной, стояла Она. Он побежал к ней, но как только он приблизился её уже не было там. Миша оглянулся и увидел свою первую любовь и страсть – Машу, которая также стояла поодаль, он вгляделся, улыбнулся и не бегом, но с торопливостью направился в её сторону, она отвернулась и шла от него. И как только ему показалось, что он уже вот-вот окажется рядом с ней, на расстоянии вытянутой руки, она скрылась из виду. Он осмотрелся по сторонам, и разглядел в противоположной стороне свою вторую страсть – Алису, в платке, без макияжа и чистую, он непроизвольно рассмеялся, и остановился, она была безмолвна, и он сделался серьезным и как мог побежал со всей дури в её сторону, и пробежав первые несколько метров споткнулся и упал, а когда поднял голову её тоже не было. Над ним было небо, а под ним была земля, а вокруг сосны, как на кладбище города Светлый. Он перевернулся на спину и закрыл глаза, а когда открыл их, то оказался снова, лежащим посреди пола, в своей комнате. Он поднялся на ноги и вышел прочь.

Часть четвертая. 
В электричке перед ним сидит женщина, и по-прежнему в вагоне пусто. Он заметил её не сразу, неизвестно, сколько она вот так сидела перед ним, но как только она заговорила с ним, и даже не сразу, но он обратил на неё своё внимание.

Ж е н щ и н а. Чего ты голубь пригорюнился?
М и ш а. А?
Ж е н щ и н а. Чего ты, говорю, юноша, пригорюнился? Такой молодой, красивый и грустишь чего-то (цокнула)
М и ш а. Я? Нет... я нормально.
Ж е н щ и н а. Ты меня, конечно, прости, что, может, лезу не в свои дела, но у тебя, голубь мой, может, случилось чё?
М и ш а. У меня всё нормально, спасибо... Нет, но! Вы мне... вы мне, как женщина, скажите, ну что я делаю не так? Я же, ну, хорош собой, всё при мне, деньги, что называется – не проблема, образован, воспитан, есть стремления, ну почему я не достоин любви?! Да бог с ним с любовью, чё она мне, больше всех нужна что ли?! Почему я себя так чувствую, ну как будто, не знаю, как будто мне камень на плечи кинули и сказали неси, а я от него никуда деться не могу, не скинуть, не сбежать, а?!
Ж е н щ и н а. Ну, сынок, что-то ты совсем раскис. Ну хорошо, если, как женщина, то всё, что ты перечислил к любви и её достоинству вообще ничего общего не имеет, самое главное что? Чтобы любовь была её надо сначала в себе найти, и я это не про тщеславие тебе сейчас говорю, хороший мой, а про спокойствие, внутри себя спокойствие найти. Это как знаешь говорят: «не беги за любовью и она сама тебя найдёт», и ты, может и не ищешь, а тайком надеешься, и веришь в то, что она сейчас твоих мыслей не слышит о том, что ты всё-таки-то надеешься, то есть притворяешься, что не бежишь за ней. Понимаешь? То есть спокойствия в тебе нет, понимаешь? Делай своё дело и не кичись.
М и ш а. О, моё дело... Да какое дело? Я никому не нужен со своим делом, а если дело никому не нужно так разве это дело?
Ж е н щ и н а. Это ты про «камень» свой говоришь?
М и ш а. Наверное... ну да, про него.
Ж е н щ и н а. Разве то, во что веришь и любишь может быть ношей, «камнем», как ты говоришь?
М и ш а. Ну мы про призвание? Разве суть не в том, чтобы помогать другим, и от этого должно быть приятно мне в том числе? И потом у меня столько чувств и более, и я не знаю, что с этим делать. А ещё, иногда вселенная даёт мне знаки, и на меня сходит такое вдохновение и такие порывы, что я чувствую своё единение со всем, что есть на свете.
Ж е н щ и н а. Это лечиться надо.
М и ш а. А что, если я здоровый, а все вокруг меня больные?!
Ж е н щ и н а. И что же ты такой здоровый другим пытаешься помочь?
М и ш а. Не исключено! Ну ладно, хотя бы одному человеку!
Ж е н щ и н а. Может быть, начать с себя?
М и ш а. А если художнику положено болеть за всех остальных?!
Ж е н щ и н а. Это где такое написано?
М и ш а. А иначе зачем?
Ж е н щ и н а. А кто ты? И куда ты идёшь?

Часть пятая.

М и ш а. Нужно ли объяснять, что я и сам прекрасно понимаю, что ожидания часто не соответствуют реальности? Нужно ли кому-то доказывать, что даже если искренне веришь в чудо, которое маловероятно, от этого оно и чудо, что за ним за этим чудом, когда оно не случается – ничего нет? Я, как и все, или, может быть, многие, верю в чудо, и всякий раз, когда чувствую его приступы и оно так близко, после меня в этом чуде и в этой вере в него больше нет. Те, с кем случилось по-настоящему большое чудо, наверное, после этого об этом не говорят. Со мной, конечно, как и со всеми, или, может быть, многими, случались маленькие чудеса, но большие никогда. И я устал верить.

Темно. Из-под крана стремительно бежит вода. Периодические вспышки света, как будто кто-то моргает, и между этими всплесками можно разглядеть кран и эту самую с бешенным напором бегущую из него воду, руки, лезвие ножа. Моргание. Кто-то звонит. Всхлипывание. Кто-то звонит.

М и ш а. Алло.
А б о н е н т. Сынок, привет, как ты, голубь мой? 
М и ш а. Привет, мам, я ничего, нормально.
М а м а. А чего голос такой расстроенный?
М и ш а. Не знаю, чё-то устал я.
М а м а. Ну ничего бывает, мой хороший, может быть, домой приедешь на пару денёчков?
М и ш а. Да я бы с радостью, ты же знаешь, но пока не могу.
М а м а. А мы тебя дома ждём, скучаем по тебе очень сильно...
М и ш а. Спасибо, мам, я тоже по вам очень скучаю... Как там сестричка моя?
М а м а. Да ну ничего так, растёт. Сейчас уроки делает.
М и ш а. Это хорошо, что растёт. А как папа?
М а м а. А папа не растёт.
Миша смеётся.
М а м а. Знаешь, у меня такой сон был какой-то непонятный, как будто ты по лесу за девчонками какими-то бегаешь...
М и ш а. И что, догонял хотя бы одну?
М а м а. Да не, вроде, не догнал, я проснулась как-то сразу.
П а п а (кричит на фоне). Сын, никогда не бегай за девчонками!
М а м а. Не бегает он, не бегает. Тоже мне, советчик, сам как будто не бегал.
М и ш а. Ну ладно, я это самое, пойду делами займусь.
М а м а. Да, хороший мой, я только хотела сказать, если что-то не получается ты не расстраивайся, ну значит не твоё, а если твоё и ты это выбрал так прояви терпение, дорогу осилит идущий, ты у меня уже большой мальчик, сам понимаешь. Ты иди, сынок, и верь и всё будет. Всё, не отвлекаю, целую, люблю.
М и ш а. Целую, люблю, передавай всем привет.

Свет в ванной выключился.

Часть шестая.

Перед ним не было той женщины, с которой он вёл свой странный диалог мутно похожим на философские беседы с самим собой. В вагоне электрички было пусто. Миша осмотрел весь вагон, рассмотрел его потолок, стены, окна, сидения, и ему показалось на мгновение, что этот самый вагон как будто расслаивается. Он сложил пальцы рук в замок и локтями упёрся о колени широко расставленных ног, и свесил голову.

М и ш а. Ангелочки мои, вот он я, трезвый и перед вами, скажите мне, ангелочки, кто я? Ангелочки бы, наверное, ответили: «услышь себя, Мишенька, ты сам ответил на свой вопрос, ты – трезвый, и более того трезвый обращаешься к нам», а я бы сказал: «хорошо, ангелочки мои, спасибо вам», и спросил бы: «ангелочки, а ответьте мне неприкаянному, где моё место?», а они бы ответили: «Мишенька, ты находишься в пути, а значит и места у тебя никакого быть не может, ты – неприкаянный», а я бы развеселился и ответил бы им: «ох, спасибо вам, мои ангелочки, что бы я без вас делал...».

В это время, как-то без лишнего шума дверей вагона, со стороны, где сидел Миша, вошла девушка. Она прошла несколько метров огляделась и увидела спящего молодого человека, не сразу решившись подойти, она всё же подошла, взяла его за плечо и немного растолкала.

Д е в у ш к а. Извините, вы похоже заснули. Остановку свою пропустите.

Миша сквозь сонные глаза увидел свою ту, придуманную им любовь, у которой нет имени, и которую он нежно называл в своих мыслях просто - «Она». Он было поддался вперед, чтобы встать, то ли от изумления, то ли от первого порыва, но, проморгавшись, он обнаружил, что это не она, а просто какая-то, мимо проходящая, девушка. Которая тоже весьма хороша собой, с нежными руками, и чутким, ласковым взглядом, который хотелось бы уловить в фотообъектив, чтобы потом... повесить на стену? Но это не то, а то, что было бы «то» к нему ещё не пришло.

М и ш а. Спасибо. Мне до конечной.
Д е в у ш к а (рассмеялась). Так сейчас и будет конечная.
М и ш а (посмотрел в окно). И правда, конечная.
Д е в у ш к а. Так... вы идёте?
М и ш а. Нет, я ещё немножко посижу, спасибо.
Д е в у ш к а. Ну, как знаете...

Он спустился по винтовой лестнице, по той же, что и поднимался, когда уезжал. И из вокзала он вышел в ледяное пространство между белым снегом, поверх замёрзшей воды, и свинцовым небом. Миша идёт в неведомый нам всем, а может быть, многим, горизонт.
Но, вы не переживайте, ему не холодно, потому что он, как минимум - верит, и как максимум – идёт. Всё будет хорошо.