Я вернусь. Сценарий

Этот сценарий пишется по просьбе моего друга артиста и режиссера Самуэля Фролова. В своём душевном совпадении мы сходимся по отношению к тем предметам, что составляют взросление и поиск себя, не банальное детское: «когда я вырасту, то стану...», а повседневное, вялотякущее и мучительное, в минуту спокойствия после шторма: «Кто я? Куда я иду?». Главный герой – «Посторонний» Камю, который сам себе обвинитель, защитник и подсудимый.

Влад Шер


Часть первая.

Он, прислонившийся головой к окну электрички, смотрит в окно, он закрывает глаза и вместе с этим выдыхает. Темно.
В комнату коммунальной квартиры входит главный герой – Миша Ситин. Он включает свет у входной двери, своеобразной прихожей своей комнаты, при этом в общем пространстве темно. Он проходит буквально немного от двери, оставляет рядом с собой сумку, с которой пришёл, и садится на пол, душевно обессиленный придавливаемый к полу внутренней глыбой одиночества и боли внутри, позже не сходя с места ложится, и распластывается по полу. С иронией над самим собой понимает, что видит себя, как бы со стороны, как его бы сейчас мог застать случайный наблюдатель, и оценить всю эту высшую степень его грациозности в своей меланхолии. Недолго предаваясь этим мыслям, он встаёт с места, садится рядом со своим письменным столом, берёт дневник и ручку, пытается писать.

М и ш а. Дорогой дневник, мне... (вздыхает)


Он рассматривает свою стену, на которой находятся обрывки его памяти, фотографии, письма к нему, и разного рода вещи, подчиненные всё той же памяти. Он не может писать, ему не хватает сил признаться в своей грусти, одиночестве, и тому, что его амбиции, ожидания от этого мира и себя не соответствуют реальности. Хуже всего то, что его не покидает чувство, что всё лучшее уже прошло, и раньше не то чтобы было лучше, а легче и задорнее, даже самая тяжелая боль проходила мягче. Опустошение. Он ничего не пишет в дневник и мы, рассмотрев стену его памяти, заметили его за бездействием.   


М и ш а. Я почти не помню своего детства. Кажется, Аристотель говорил, что время — это только способ измерения движения, изменений. А по мне, время — это какие-то вспышки света между пространством, массы одинаковых событий, бесконечно повторяющихся лиц, которые оборачиваются, и пытаются кого-то вспомнить во мне.
 
В памяти всплывают кадры с камеры VHS, которые он смотрел в домашнем архиве, 2001 год, новое столетие взяло свой оборот, новая эпоха, на кадрах новогодний стол, который накрывают, позже застолье и музыка, ещё через время салют.

М и ш а. Совру ли я, если скажу, что хотел быть частью чего-то грандиозного? Или хотя бы его свидетелем. И если бы спросили: «а кто был там? Кто может рассказать, как всё это было?», быть этим самым честным ответчиком.


2008 год, по телевизору показывают, как по летним улицам гуляет праздник, который неожиданно объединил всех: сборная России по футболу прошла в полуфинал Евро впервые в своей современной истории, выиграв сильнейшего соперника - сборную Голландии.
Его память перекликается на воспоминания о том, как он маленький поранил пальчик, и мама успокаивает его.

(Память) М а м а. Ну что ты голубь мой, (дует на маленький пальчик своего сына) ну ничего-ничего, всё хорошо, сейчас мы вылечим твой пальчик.

2014 год зимняя олимпиада в Сочи, праздник национальной гордости.

(Память) М а м а. Вот так мой хороший (она перебинтовывает ему пальчик) всё заживёт, всё будет хорошо.

2019 год горит Нотр-Дам-де-Пари.

М и ш а. Да, почти не помню своего детства, точнее помню что-то, что помнят все: кем хотел стать, когда вырасту, и что меня будут любить, как любили и тогда, когда я был ребенком. Но разве это воспоминания? А что я помню? Как, может быть, почувствовал что? Первое одиночество? Свою ненужность? Чушь это всё, наверное... И всё-таки я был достаточно взрослым, когда это понял. А что теперь? Я образован, воспитан, иногда мне говорят, что я хорош собой. И почему тогда я чувствую себя глупым и ненужным? А ещё, когда думаю о том, что думаю о себе, то чувствую себя мямлей. Ай. «Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем», то не оставил младенческое, а только преумножил его.

Хроника вылупления птенца из яйца.

Миша взял телефон и позвонил своему другу.

М и ш а. Алло, привет, занят?
Д р у г. Здаров, дружище, да не особо. А чё такое?
М и ш а. Да я вот подумал в бар сейчас пойти, ну, через полчасика, ты как?
Д р у г. Ну можно, только ненадолго у меня потом дела, нормально?
М и ш а. Да, давай тогда, до встречи.
Д р у г. Давай.

Миша в том же виде в каком пришёл домой, в комнату, так же и вышел из дома.
Он подходит к бару, заходит внутрь, через время он сидит за столом перед ним пиво и рюмка водки. Миша сидит один. И тупо смотрит на бокал и рюмку, смотрит вокруг себя. Он чувствует себя одиноким, а те мысли, с которыми он вышел из дома, не отпускают его. Вокруг него происходит привычная для бара суета, кто-то выпивает, кто-то общается в тесной компании, барной музыки почти не слышно. Мы слышим отвлеченные звуки музыки, которые совсем не подходят обстановке, поверх барных звуков и музыки, которая в нём играет. Он, не дожидаясь друга, выпивает рюмку водки и запивает пивом.

Д р у г. О, здарова, дружище, без меня начал?
М и ш а (встаёт навстречу другу). Здарова-здарова, да, настроение такое.
Д р у г (присаживается напротив). Ну ничё, бывает, знаю.
М и ш а. Что нового?
Д р у г. Да как всегда, знаешь, ничего нового, всё, как обычно, короче. Сейчас вот с редакции, там тоже как обычно, сатрап всех разносит в щепки, материал сдавать не успевают, сказал, что всех на внештатку переведёт, ну, кроме меня, конечно.
М и ш а (улыбается). Ну как всегда. Кстати, я что хотел спросить, а по мне что-нибудь слышно, ты спрашивал? Фотки приняли?
Д р у г. Ну, Миш, я же тебе говорил, что как решится, так я тебе сразу и скажу, ты же понимаешь дело такое, главреда только назначили, он свою власть строит, пока что мы с ним ещё не подружились, ну то есть в процессе, поэтому пока что, знаешь, я тебе сказать точно не могу.
(Миша понимающе кивает)
Ну и сам пойми, если я к нему с просьбой, так и он может мне такую просьбу дать, ну, что я не справлюсь со своим морально-нравственным желанием её не выполнять, а мы ещё не подружились опять-таки.
М и ш а. Да, ничего, всё нормально, я понимаю. А ты ничего брать не будешь (в баре)? 
Д р у г. Я попозже (он огляделся). А чё там по твоей фотовыставке?
М и ш а. Ай. Владелец галереи говорит, что две-три фотографии на совместной экспозиции с другими авторами и где-то через полгода(пародирует владельца галереи): «это конечно, это обязательно, всё устроим, всё устроим», но личную выставку ещё рано, и работы типо «у вас хорошие и так далее, но рано, вы ещё никому неизвестны».
Д р у г. Ну, это классика (Отстраненно. Посмотрел время на часах).
М и ш а. Ну как никому неизвестен? У меня и подписчики и аудитория, я ему и сам зрителей приведу.
Д р у г. Это понятно, да, слушай, ты меня прости, пожалуйста, мне идти пора.
М и ш а. Куда?
Д р у г. Да у меня тут встреча ещё, я пойду, ты до скольки ещё будешь тут?
М и ш а (он проницателен и видит, что его друг пытается поскорее от него отделаться, и что, в сущности, он ему безразличен, но старается быть учтивым и не сказать лишнего). Не знаю.
Д р у г. Если я освобожусь, то пообщаемся ещё, хорошо?
М и ш а. Ага.
Д р у г. Ну, давай, увидимся.
М и ш а. Давай.

Друг встал и вышел из-за стола, Миша остался на месте допивать пиво, разглядывая, как масса людей вокруг не обращает внимания на его одиночество. Он допил пиво, вышел на улицу, закурил сигарету, неподалёку стоял его друг с какой-то неизвестной Мише девушкой, друг кивнул ему с улыбкой, Миша кивнул в ответ и направился в сторону дома.

Придя домой, Миша повторил всё то же самое, что и в момент, когда мы наблюдали его впервые. Он обессиленный сел по центру комнаты, улёгся на спину, разглядывал над собой потолок, над которым вероятно были звёзды.

Часть вторая.   

Утро. Миша проснулся на кровати в одежде. Вероятно, вечером он уснул там же на полу, и где-то посреди ночи, очнувшись, добрался до постели и лёг поверх неё. Он, не переодеваясь, дошёл до ванной комнаты, умылся, и посмотрел на себя в зеркало.

М и ш а. Да, можно сказать, что я молод, молод по паспорту, по мыслям людей, которые старше меня. Отвлеченно я наблюдаю, как проходит месяц, год – моё время. Уже пять лет с того момента, как я самостоятелен и по-прежнему молод, по-прежнему подаю надежды, а время уходит. Моя мама говорит:
М а м а. Сынок, тебе всего двадцать три года!
М и ш а. Мама, мне уже двадцать три года, и другой жизни я не знаю, я не знаю, что будет дальше.
М а м а. Понимаю. Никто не знает, что будет дальше. Это всё из-за того, что ты начал читать всякую фигню в десятом классе...

М и ш а. А в душе я посмеюсь: «преумножая знания - преумножаешь скорбь». Но этого ничего, это нормально, это даже как будто немного хорошо. Я искал ответы. И, как и все, согласился на что-то, перемирие, какой-то общий знаменатель. А где-то под душой желал большего, надеялся на большее, но виду не подавал. И я искал ответы, но обрёл только вопросы: кто я? Куда я иду?   

Вокзал. На вокзале висят часы, время идёт только вперёд, и нет ни одного шанса, что сейчас в этом быту, с этим его разумом, стрелка пошла бы в противоположном направлении или ненадолго остановилась. На вокзале происходит жизнь, кто-то ждёт своего отправления, кто-то ждёт кого-то и на что-то надеется. По лестницам ходят люди, ходят по коридорам и по перрону. Миша, желая сменить картинку, пришёл на вокзал. Он наугад взял билет на ближайшее отправление, и в разуме не думал «до» - без конечной точки.
Миша поднимался, как человек поднимается до еле улавливаемых светлых мыслей, по винтовой лестнице. И всё это зацикленный круг, а по сути - спираль. Он нашёл свой номер пути, перрон, и дошёл до последнего вагона. Из прибывшего поезда хлынул поток людских масс, а после залил собой эту же электричку.

Миша сел в углу вагона, достал из кармана книгу. Открыл её на странице, где была закладка, но не устремив свой взгляд в текст, он нечаянно отвлёкся, просто так, стал рассматривать людей, вагон, неподвижный пейзаж вокзала за окном, в общем, занимался без удовольствия чем-то, только чтобы не читать. Осмотрев весь однообразный пейзаж вокруг себя, как от длительного просмотра на белую стену, всё же появилось не то чтобы желание читать, а необходимость заполнить текущую пустоту.

М и ш а (читает книгу). «Прошёл месяц, а за ним заканчивался другой. Деду лучше не становилось, работа надоела, любви в жизни не было, одно оставалось неизменным: вечное звёздное небо и Лёшино ощущение бесконечного одиночества на его фоне. Может быть, весна, как новая жизнь, наступит, и всё пройдёт? Ещё было острое чувство нарастающей тревоги, как будто вокруг него происходило что-то, чего он не знал. Как будто на него кто-то смотрит, как будто огромный валун, что бесшумно катится на человека и становится заметен только от ощущения бешеной энергии, вот-вот сломает спину».

У Миши понемногу стали закрываться глаза, руки опустились, он прислонился головой к стенке вагона и задремал. Поезд планомерно пробегал своими окнами мимо домов, деревьев и кладбищ.
Через время, как будто в следующее мгновение, как Миша только закрыл глаза, кто-то сидящий напротив одёрнул его за плечо. Перед ним был по всему внешнему виду молодой мужчина, с добрыми, но очень взрослыми глазами, с приятной улыбкой, и шрамом по щеке. За спиной этого нового его соседа было совсем пусто, и в вагоне не было никого, кроме них двоих. 

С о с е д. Чё ты, брат, прикорнул, да?
М и ш а. Чего?
С о с е д. Прикемарил, говорю? Ты станцию свою-то не проехал?
М и ш а (огляделся по сторонам, осознавая себя в пространстве). Да не, навряд ли.
С о с е д. А, ну смотри, брат, сейчас закемаришь, а я на следующей выхожу, уже не смогу тебя растолкать если чё.
М и ш а. Спасибо большое, я уже проснулся, всё нормально.
С о с е д (оттопыривает правый карман у куртки, и как бы взглядом показывает Мише на то, что у него там лежит. Из кармана виднелось горлышко открытой бутылки). Будешь? Так, чисто, для бодрости духа.
М и ш а. Не, спасибо, я это дело не особо.
С о с е д. Как знаешь. Хотя, позиция правильная, согласен.

Сосед хотел был достать из кармана бутылку, но о чём-то задумался и остановился. Миша разглядывал своего соседа.

С о с е д. Я вот чё хочу тебе сказать, ты не подумай, что я какой-то – ну, того. Короче, я вот чё хочу сказать: я вот много чё видел на самом деле, и добро во мне не от слабости, понимаешь? Во мне добро от силы, и «братом» я человека называю, ну, потому что каждый друг другу брат. Я вот чё хочу сказать, ты запомни, нет ничего важней любви. «Ты не думай, а люби».

Миша молчит.

С о с е д (спокойно так, вглядываясь в глаза Мише). Ну ты понял. О! (он посмотрел в окно) Мне тут выходить. Ну, всё, давай, брат (даёт «краба»). (уже выходя в тамбур) Нет ничего важнее любви (разворачивается, ещё раз даёт «краба»). Всё, давай, брат, не болей. 

Миша с улыбкой кивнул в сторону своему уже ушедшему соседу. Поезд сделал остановку, а позже тронулся. Вагон остался пустым. Миша подумал о своей любви.

Часть третья. 

В окне вагона вертикальными строчками пробегали сосны, рисуя пейзаж тёмного леса в своей глубине. Миша видел себя на опушке среди этих вечных, высоких сосен, а вокруг ни души.
Вспомнилась первая, и по своему предмету почти трагичная, любовь. Девочка Маша, в как будто бы детской комнате, с чем-то розовым. Первый сорванный цветок, нечаянно осуществившееся желание, лето между десятым и одиннадцатым классом. Тепло и нежно.


М и ш а. Мне нравятся твои волосы.
М а ш а. Мне нравятся твои волосы.
М и ш а. У тебя самые красивые глаза, как ласковое море.
М а ш а. Это у тебя красивые глаза, самые-самые красивые на свете.
М и ш а. Ты сладкий ангелочек, солнышко моё, нежное.
М а ш а. Ну всё, ну не надо.
М и ш а. Я люблю твои руки.
М а ш а. Только руки?
М и ш а. И тебя.
М а ш а. Повтори.
М и ш а. Я тебя люблю.
М а ш а. Мне с тобой так спокойно, и так хорошо.

М а ш а. Тебе со мной скучно?
М и ш а. Нет, почему ты так решила?
М а ш а. А почему тогда ты идёшь на эту свою тусовку без меня?
М и ш а. Так это же ты не захотела идти.
М а ш а. И что, что я не захотела? А почему ты идёшь тогда.
М и ш а. Ребята позвали.
М а ш а. А если ребята с крыши прыгать позовут, ты тоже пойдёшь? Ай (поняла, что сказала что-то не то)
М и ш а. Подожди, если ты не хочешь идти, почему я не должен. Что за глупости?! Какая крыша?
М а ш а. То есть я глупая?
М и ш а. Я так не говорил. Я не понимаю, мне что, нельзя? ты мне запрещаешь?
М а ш а. Я тебе ничего не запрещаю. Делай, что хочешь.
М и ш а. Ты чего? Обиделась?
М а ш а. Нет.
М и ш а. Ты хочешь, чтобы я остался?
М а ш а. Нет.
М и ш а. А что ты тогда хочешь?
М а ш а. Ничего. Иди к своим ребятам...
М и ш а. Так и знал. Ну прекрати, не надо... Я тебя люблю.
М а ш а. Нет, не любишь.
М и ш а. Может, это ты меня не любишь?

М а ш а. Знаешь, я тут подумала...
М и ш а. Я немного занят.
М а ш а. Мне надо тебе кое-что сказать.
М и ш а. Можно немножечко попозже, я чуть-чуть занят.
М а ш а. Миш, я ухожу.
М и ш а. Куда уходишь?
М а ш а. Я так не могу, понимаешь?
М и ш а. Что я должен понять? Чего ты не можешь?
М а ш а. Миш, нам надо расстаться.
М и ш а. Может быть, это тебе надо?
М а ш а. Да, Миш! Это мне надо! Мне больше всех надо, а тебе ничего не надо, и ничего не нужно, и я не нужна.
М и ш а. Нет! Стой! я не то хотел сказать...
М а ш а. А что ты хотел сказать? По-моему, ты всё сказал.
М и ш а. Но я же тебя люблю.

Миша смотрел сквозь окно электрички.

М и ш а. И всё-таки Она меня любила, как могла, но искренне, и чисто и как-то по-детски. А я? А что я? Я понимал, что раз взял на себя ответственность за человека, то должен идти до конца. Смешно как-то: «ответственность», а при чём здесь любовь? Да, я понимал, она сказала: «я ухожу», но, по сути, ушёл-то я. И что? Я ждал от вселенной мести за этот свой уход и до него - неискренность в любви. У меня было время об этом подумать, и я решил для себя: я буду любить, не думая, любить честно и сильно, и отдаваться этому всему со всем своим порывом, пусть даже мне будет казаться, что у меня нет сил, но я заслужу любовь, получу любовь, и смогу поделиться этой любовью со всем миром.

Он вспомнил ту свою любовь, которой, как ему казалось он отдал всего себя. Она выглядела, как само понимание страсти, у неё были пронзительные глаза, мягкие волосы, а когда она обнимала, то одной своей рукой она касалась шеи у затылка объекта своих объятий, и аккуратно, почти случайно, легко вдыхала над самим ухом. Она вся состояла из этих мелких деталей, которые не собрать в одну картину, и которым не отдаёшь должного внимания, и они, подчиняясь ей, подчиняли мужчин, и, в целом, всё вокруг неё. Одним своим взглядом она могла внушить искры, которые быстро распыляли масштабный пожар, и тем же взглядом она до смертельной боли могла обжечь своим холодом. Её звали Алиса. Алиса в пейзаже серой комнаты, с легкой претензией на гламур, и редко висящими постерами из фильмов на стенах.

А л и с а. Я сегодня весь день ничего не делала! Представляешь? А ты сейчас пришёл, и мне с тобой так хорошо и спокойно, что ещё больше ничего делать не хочется. Вот такой я счастливый человек!
М и ш а (улыбаясь). Как это можно «ничего не делать», не понимаю.
А л и с а. А ты попробуй, я хочу сказать, что-то делать можно, но разве нужно считать это какой-то деятельностью? я хочу сказать нужно ли придавать этому значение?
М и ш а. Это что, например?
Она взяла его правую руку, подняла её и приложила к своей шее, и, держа её между своим милым ушком и плечом, ластилась к ней.
М и ш а. Я не понял...
А л и с а. Мышонок, ну что непонятно? Ложись в кроватку, тётя сейчас почитает тебе сказку...
М а ш а. А...
А л и с а. Ага. Давай, не расстраивай меня.

М и ш а. У тебя такие чувственные, выразительные глаза...
А л и с а. А есть с чем сравнивать?
М и ш а. Нет, я просто никогда таких не видел.
А л и с а. «Не видел» или «не говорил» об этом прежде?
М и ш а (улыбаясь). Да ну брось...
Алиса смеётся.
М и ш а. Я тут подумал, может, мы съедемся?
А л и с а. Зачем?
М и ш а. Чтобы строить наши отношения более серьёзно и так далее.
А л и с а. А тебе у меня не нравится?
М и ш а. Нравится, ты предлагаешь переехать к тебе?
А л и с а. Дорогой, я не совсем это имею в виду, понимаешь? ну, что тебе не нравится? мы иногда встречаемся, отдыхаем вместе, смотрим кино, ты меня фотографируешь.. Ну классно же? Зачем что-то менять?
М и ш а. Я хочу развития, и я хочу сказать, что я тебя люблю. Вот.
А л и с а. А, я поняла, милый, ты мне тоже очень-очень нравишься, то есть я даже могу сказать, что тоже люблю тебя, но мне нужно немного времени, чтобы это осмыслить, понимаешь? 
М и ш а. Что это значит.
А л и с а. Ты правда для меня много делаешь, я это очень ценю, правда, но я очень не хочу торопиться, понимаешь? Мне столько ещё всего нужно сделать в жизни...
М и ш а. А я тебе мешаю?
А л и с а. Нет, ты мне не мешаешь. (холодно и монотонно) ТЫ МЕНЯ ПУГАЕШЬ, ТВОЯ ЛЮБОВЬ МЕНЯ ПУГАЕТ, И ВЕСЬ ЭТОТ МИР МЕНЯ ТОЖЕ ПУГАЕТ.

М и ш а. Нет, так она, наверное, всё-таки не говорила. И тем не менее.

Они стояли поздним вечером и курили у её подъезда. Он уже докурил, и просто фотографировал прямо в память своей головы её, уплывающий вместе с сигаретным дымом, образ.
 
А л и с а. Дорогой, я хочу сказать, что я другой человек, и не тот, кто тебе нужен. И тут не нужно спорить. Я тебе бесконечно благодарна - такой красивой, как видел меня ты, не видел никто.
М и ш а. Могу ли я просить последний поцелуй?
А л и с а. Ну, Миш, ну зачем это? Хотя...

Она сделала изумительную тягу, глядя в самые его глаза, убрала сигарету от рта, и протянула её ему. Он закрыл глаза. Затянулся и вернул сигарету ей, и она затянулась снова – это был последний поцелуй.

М и ш а. Чему так сильно я страдал тогда? Тому, что пытался сильно любить? И опустевший, чувствовал, что только шёл на компромисс. Она любит моё тело – я люблю её, и внушал себе надежду, что мы придём к чему-то большему, и не признавался себе в том, что знал наверняка: страсть иссякнет и она уйдёт. И она ушла. И боль. Боль от того, что всё-таки меня оставили, но ведь и я до конца не был там, разумом или душой. Но мгновениями верил, что будет что-то большее, а она сказала: «Я тебя не люблю». А я-то любил в конце-то концов? Или только надеялся... Так оставили «что» или «кого»? Любил ли я?!
Шутка ли, что полюбить любую, то есть «каждую», как и меня - «каждого», всё-таки невозможно? Не понимаю.
Но, ведь была Она.

Убегающий образ. Всего портрета не собрать ни мазком, ни словом, ни музыкой. Неуловимый образ, частично скрывающийся под одеялом, ускользающим профилем, глядящим в окно, случайно выбившимся локоном, кончик которого слегка коснулся губ. 

О н а. Мне с тобой так хорошо и спокойно.
М и ш а. Надо же, и мне тоже.
О н а. Честно?
М и ш а. Честно. Только...
О н а. Что?
М и ш а. Прости меня, но я представлял всю свою любовь именно так. Я счастлив сейчас.
О н а. И я.
М и ш а. Мне нравятся твои волосы.
О н а. Мне нравятся твои волосы.
М и ш а. У тебя самые красивые глаза.
О н а. У тебя самые красивые глаза.
М и ш а. Я люблю твои руки.
О н а. Я люблю твои руки.
М и ш а. Я люблю тебя.
О н а. Я люблю тебя.

О н а. Привет.    
М и ш а. Привет.
О н а. Ты же понимаешь, что меня не существует?
М и ш а. Как это не существует?
О н а. Ну, вот так.
М и ш а (улыбается). Что ты придумываешь? Как это тебя не существует? Вот же, ты стоишь передо мной. Вот, стою я.
О н а. Милый, где я стою?
М и ш а. Вот же ты, вот.
О н а. Миша, любимый, меня нет...
М и ш а. Ну нет. Я не согласен.
О н а. И мир вокруг тебя взаимно с тобой не согласен. Но, это неважно, посмотри на меня, ты смотришь ни на что, на ничто, я только то, что ты придумал.
М и ш а. Но ты же настоящая.
О н а. Как и все, кто был до меня и будет после.
М и ш а. Но, я тебя люблю!
О н а. И в этом ты от части честен.

Она была, как сон, что сниться, и не соответствует реальности после пробуждения, и побуждает только на вселенскую тоску.
Миша видел себя на опушке среди этих вечных, высоких сосен, а вокруг ни души. Но перед ним, в шагах пятнадцати от него, рядом с сосной, стояла Она. Он побежал к ней, но как только он приблизился её уже не было там. Миша оглянулся и увидел свою первую любовь и страсть – Машу, которая также стояла поодаль, он вгляделся, улыбнулся и не бегом, но с торопливостью направился в её сторону, она отвернулась и шла от него. И как только ему показалось, что он уже вот-вот окажется рядом с ней, на расстоянии вытянутой руки, она скрылась из виду. Он осмотрелся по сторонам, и разглядел в противоположной стороне свою вторую страсть – Алису, в платке, без макияжа и чистую, он непроизвольно рассмеялся, и остановился, она была безмолвна, и он сделался серьезным и как мог побежал со всей дури в её сторону, и пробежав первые несколько метров споткнулся и упал, а когда поднял голову её тоже не было. Над ним было небо, а под ним была земля, а вокруг сосны, как на кладбище города Светлый. Он перевернулся на спину и закрыл глаза, а когда открыл их, то оказался снова, лежащим посреди пола, в своей комнате. Он поднялся на ноги и вышел прочь.

Часть четвертая. 
В электричке перед ним сидит женщина, и по-прежнему в вагоне пусто. Он заметил её не сразу, неизвестно, сколько она вот так сидела перед ним, но как только она заговорила с ним, и даже не сразу, но он обратил на неё своё внимание.

Ж е н щ и н а. Чего ты голубь пригорюнился?
М и ш а. А?
Ж е н щ и н а. Чего ты, говорю, юноша, пригорюнился? Такой молодой, красивый и грустишь чего-то (цокнула)
М и ш а. Я? Нет... я нормально.
Ж е н щ и н а. Ты меня, конечно, прости, что, может, лезу не в свои дела, но у тебя, голубь мой, может, случилось чё?
М и ш а. У меня всё нормально, спасибо... Нет, но! Вы мне... вы мне, как женщина, скажите, ну что я делаю не так? Я же, ну, хорош собой, всё при мне, деньги, что называется – не проблема, образован, воспитан, есть стремления, ну почему я не достоин любви?! Да бог с ним с любовью, чё она мне, больше всех нужна что ли?! Почему я себя так чувствую, ну как будто, не знаю, как будто мне камень на плечи кинули и сказали неси, а я от него никуда деться не могу, не скинуть, не сбежать, а?!
Ж е н щ и н а. Ну, сынок, что-то ты совсем раскис. Ну хорошо, если, как женщина, то всё, что ты перечислил к любви и её достоинству вообще ничего общего не имеет, самое главное что? Чтобы любовь была её надо сначала в себе найти, и я это не про тщеславие тебе сейчас говорю, хороший мой, а про спокойствие, внутри себя спокойствие найти. Это как знаешь говорят: «не беги за любовью и она сама тебя найдёт», и ты, может и не ищешь, а тайком надеешься, и веришь в то, что она сейчас твоих мыслей не слышит о том, что ты всё-таки-то надеешься, то есть притворяешься, что не бежишь за ней. Понимаешь? То есть спокойствия в тебе нет, понимаешь? Делай своё дело и не кичись.
М и ш а. О, моё дело... Да какое дело? Я никому не нужен со своим делом, а если дело никому не нужно так разве это дело?
Ж е н щ и н а. Это ты про «камень» свой говоришь?
М и ш а. Наверное... ну да, про него.
Ж е н щ и н а. Разве то, во что веришь и любишь может быть ношей, «камнем», как ты говоришь?
М и ш а. Ну мы про призвание? Разве суть не в том, чтобы помогать другим, и от этого должно быть приятно мне в том числе? И потом у меня столько чувств и более, и я не знаю, что с этим делать. А ещё, иногда вселенная даёт мне знаки, и на меня сходит такое вдохновение и такие порывы, что я чувствую своё единение со всем, что есть на свете.
Ж е н щ и н а. Это лечиться надо.
М и ш а. А что, если я здоровый, а все вокруг меня больные?!
Ж е н щ и н а. И что же ты такой здоровый другим пытаешься помочь?
М и ш а. Не исключено! Ну ладно, хотя бы одному человеку!
Ж е н щ и н а. Может быть, начать с себя?
М и ш а. А если художнику положено болеть за всех остальных?!
Ж е н щ и н а. Это где такое написано?
М и ш а. А иначе зачем?
Ж е н щ и н а. А кто ты? И куда ты идёшь?

Часть пятая.

М и ш а. Нужно ли объяснять, что я и сам прекрасно понимаю, что ожидания часто не соответствуют реальности? Нужно ли кому-то доказывать, что даже если искренне веришь в чудо, которое маловероятно, от этого оно и чудо, что за ним за этим чудом, когда оно не случается – ничего нет? Но даже это полбеды.
Я, как и все, или, может быть, многие, верю в чудо, и всякий раз, когда чувствую его приступы и оно так близко, как будто вот только случилось, то меня в этом чуде и в этой вере в него больше нет. Наверное, те, с кем случилось по-настоящему большое чудо, после этого об этом не говорят. Со мной, конечно, как и со всеми, или, может быть, многими, случались маленькие чудеса или нет. Неважно, в общем-то я устал верить, и верить было не во что. Куда я шёл было непонятно, а то, что было понятно не внушало надежд и казалось неправильным. (И я как будто устал). 

Темно. Из-под крана стремительно бежит вода. Периодические вспышки света, как будто кто-то моргает, и между этими всплесками можно разглядеть кран и эту самую с бешенным напором бегущую из него воду, руки, лезвие ножа. Моргание. Кто-то звонит. Всхлипывание. Кто-то звонит.

М и ш а. Алло.
А б о н е н т. Сынок, привет, как ты, голубь мой? 
М и ш а. Привет, мам, я ничего, нормально.
М а м а. А чего голос такой расстроенный?
М и ш а. Не знаю, чё-то устал я.
М а м а. Ну ничего бывает, мой хороший, может быть, домой приедешь на пару денёчков?
М и ш а. Да я бы с радостью, ты же знаешь, но пока не могу.
М а м а. А мы тебя дома ждём, скучаем по тебе очень сильно...
М и ш а. Спасибо, мам, я тоже по вам очень скучаю... Как там сестричка моя?
М а м а. Да ну ничего так, растёт. Сейчас уроки делает.
М и ш а. Это хорошо, что растёт. А как папа?
М а м а. А папа не растёт.
Миша смеётся.
М а м а. Знаешь, у меня такой сон был какой-то непонятный, как будто ты по лесу за девчонками какими-то бегаешь...
М и ш а. И что, догонял хотя бы одну?
М а м а. Да не, вроде, не догнал, я проснулась как-то сразу.
П а п а (кричит на фоне). Сын, никогда не бегай за девчонками!
М а м а. Не бегает он, не бегает. Тоже мне, советчик, сам как будто не бегал.
М и ш а. Ну ладно, я это самое, пойду делами займусь.
М а м а. Да, хороший мой, я только хотела сказать, если что-то не получается ты не расстраивайся, ну значит не твоё, а если твоё и ты это выбрал так прояви терпение, дорогу осилит идущий, ты у меня уже большой мальчик, сам понимаешь. Ты иди, сынок, и верь и всё будет. Всё, не отвлекаю, целую, люблю.
М и ш а. Целую, люблю, передавай всем привет.

Свет в ванной выключился.

Часть шестая.

Перед ним не было той женщины, с которой он вёл свой странный диалог мутно похожим на философские беседы с самим собой. В вагоне электрички было пусто. Миша осмотрел весь вагон, рассмотрел его потолок, стены, окна, сидения, и ему показалось на мгновение, что этот самый вагон как будто расслаивается. Он сложил пальцы рук в замок и локтями упёрся о колени широко расставленных ног, и свесил голову.

М и ш а. Ангелочки мои, вот он я, трезвый и перед вами, скажите мне, ангелочки, кто я? Ангелочки бы, наверное, ответили: «услышь себя, Мишенька, ты сам ответил на свой вопрос, ты – трезвый, и более того трезвый обращаешься к нам», а я бы сказал: «хорошо, ангелочки мои, спасибо вам», и спросил бы: «ангелочки, а ответьте мне неприкаянному, где моё место?», а они бы ответили: «Мишенька, ты находишься в пути, а значит и места у тебя никакого быть не может, ты – неприкаянный», а я бы развеселился и ответил бы им: «ох, спасибо вам, мои ангелочки, что бы я без вас делал...».

В это время, как-то без лишнего шума дверей вагона, со стороны, где сидел Миша, вошла девушка. Она прошла несколько метров огляделась и увидела спящего молодого человека, не сразу решившись подойти, она всё же подошла, взяла его за плечо и немного растолкала.

Д е в у ш к а. Извините, вы похоже заснули. Остановку свою пропустите.

Миша сквозь сонные глаза увидел свою ту, придуманную им любовь, у которой нет имени, и которую он нежно называл в своих мыслях просто - «Она». Он было поддался вперед, чтобы встать, то ли от изумления, то ли от первого порыва, но, проморгавшись, он обнаружил, что это не она, а просто какая-то, мимо проходящая, девушка. Которая тоже весьма хороша собой, с нежными руками, и чутким, ласковым взглядом, который хотелось бы уловить в фотообъектив, чтобы потом... повесить на стену? Но это не то, а то, что было бы «то» к нему ещё не пришло.

М и ш а. Спасибо. Мне до конечной.
Д е в у ш к а (рассмеялась). Так сейчас и будет конечная.
М и ш а (посмотрел в окно). И правда, конечная.
Д е в у ш к а. Так... вы идёте?
М и ш а. Нет, я ещё немножко посижу, спасибо.
Д е в у ш к а. Ну, как знаете...

Он спустился по винтовой лестнице, по той же, что и поднимался, когда уезжал. И из вокзала он вышел в ледяное пространство между белым снегом, поверх замёрзшей воды, и свинцовым небом. Миша идёт в неведомый нам всем, а может быть, многим, горизонт.
Но, вы не переживайте, ему не холодно, потому что он, как минимум - верит, и как максимум – идёт. Всё будет хорошо.