Мыслителей клуб

________________________________________
Сцена: Полдень в Пруссии. Сплетницы Иммануэлла и Баруха обсуждают общую знакомую Гертруду.
Иммануэлла: Дорогая, я вынуждена констатировать, что поведение Гертруды в прошлый четверг совершенно не проходит проверку на категорический императив. Она позволи-ла себе флиртовать с женатым аптекарем! Если бы максимa её воли стала всеобщим зако-ном, институт брака превратился бы в пустую ноуменальную видимость.
Баруха: Оставь своё негодование, душа моя. Гертруда — лишь модус бесконечной суб-станции, и её действия строго детерминированы цепью причин и следствий. Она не «грешит», она просто следует своей природе. Её влечение к аптекарю так же необходимо, как сумма углов треугольника, равная двум прямым. Она не свободна, она лишь пребыва-ет в иллюзии свободы, не осознавая причин, которые ею движут.
Иммануэлла: Позволь! Даже если её аффекты диктуют ей вожделение, у неё есть прак-тический разум! Она должна была осознать свой долг. А она? Она купила себе новую шляпку с перьями, надеясь, что это прибавит ей трансцендентального совершенства. Но мы-то знаем, что эстетическое суждение «Гертруда в перьях — это красиво» — чисто субъективно и не имеет под собой объективной целесообразности.
Баруха: (усмехаясь) Шляпка — это лишь попытка увеличить свою способность к суще-ствованию, её конатус. Она стремится перейти от меньшего совершенства к большему. К сожалению, её познание находится на первом уровне — уровне воображения и смутных идей. Она думает, что перья сделают её счастливой, но истинное блаженство — это ин-теллектуальная любовь к Богу, а не заигрывания со смертными в лавке.
Иммануэлла: Но ты видела её лицо, когда она заметила нас? Это был чистый «антино-мический» паралич! В её глазах читался конфликт: с одной стороны, тезис — «я прилич-ная женщина», с другой, антитезис — «мне очень нужно это лекарство от кашля и немно-го внимания».
Баруха: Я созерцала её под видом вечности. И, честно говоря, её корсет был затянут так туго, что это явно ограничивало её атрибут протяжения. Когда тело стеснено, разум не может ясно мыслить. Она была не в себе, она была охвачена пассивным аффектом.
Иммануэлла: В любом случае, дорогая, наше знание о её интрижке ограничено миром явлений. Что там происходит в её «вещи в себе» — нам неведомо. Но судя по феноменам, она — полная дура.
Баруха: Не «дура», Иммануэлла, а часть божественного порядка, лишенная адекватных идей. Пойдем, выпьем чаю. Это необходимо вытекает из моей природы.
________________________________________
О, появление Жозель фон Баер-Фейхевьен превращает этот философский диспут в настоящий сеанс глубокого бурения души! Если Иммануэлла и Баруха спорили о небесном законе и вечной субстанции, то Жозель принесла с собой запах сигар, кушетку и подозре-ние, что всё дело в детских травмах.
________________________________________
Сцена: Те же и Жозель. Тема: Гертруда, её «тройничок» и судьба детей.
Иммануэлла: Дамы, я в ужасе! Слухи подтвердились: Гертруда завела двоих кавалеров одновременно. Это не просто нарушение максимы, это дедукция чистого разврата! Как она собирается обосновать это единством апперцепции? И главное — дети! Какое поня-тие о долге сложится в их неокрепших рассудках, когда они видят этот феноменальный хаос?
Баруха: Успокойся, Иммануэлла. Гертруда просто пытается максимизировать свою ра-дость. Число три — это лишь расширение её атрибута протяжения в пространстве. А де-ти... что ж, они тоже модусы. Их печаль — это лишь уменьшение их способности к дей-ствию, вызванное неадекватными идеями матери. Это печально, но математически неиз-бежно.
Жозель: (медленно выпускает облако дыма из воображаемой сигары) Милые мои, вы обе смотрите на фасад, но не видите фундамента. Гертруда и её «трое» — это же классиче-ская драма между Ид, Эго и Супер-Эго, разыгранная в спальне! Один любовник для страсти, другой для статуса, а муж — как олицетворение подавляющего отца. Она не «грешит» и не «расширяет субстанцию», она просто отыгрывает свою Электру, пытаясь заполнить либидинальную пустоту, оставленную холодным родителем.
Иммануэлла: Жозель, помилуй! При чём тут отцы? Есть же объективный моральный за-кон! Дети Гертруды вырастут, не понимая, что такое «цель сама по себе». Они будут ви-деть в людях лишь средства для удовлетворения склонностей!
Жозель: (загадочно улыбаясь) О, дети... Бедные крошки уже сейчас погружены в коллек-тивное бессознательное. Их сны, Иммануэлла, полны архетипов! Мать для них перестала быть «Великой Матерью», она превратилась в Тень. А то, что их «трое», — это лишь по-пытка Гертруды достичь целостности, обрести свою внутреннюю Самость через внеш-нюю экспансию. Она ищет свой Анимус в двойном экземпляре, потому что один мужчи-на не в силах выдержать напор её подавленной сексуальности.
Баруха: Но позволь, Жозель, разве это не просто движение материи?
Жозель: Это движение Либидо, Баруха! Гертруда застряла на оральной стадии потреб-ления внимания. А дети? Хм, у мальчика явно назревает Эдипов комплекс такой силы, что никакая твоя «интеллектуальная любовь к Богу» не поможет ему, когда он начнет ас-социировать аптекаря с угрозой кастрации.
Иммануэлла: (хватаясь за голову) Кастрация?! Это совершенно не согласуется с чистым разумом! Это эмпирический произвол! Мы должны научить детей, что автономия воли выше этих... физиологических фиксаций.
Жозель: Автономия — это миф, дорогая. Мы все — лишь марионетки на ниточках наших порывов и древних мифов. Гертруда не виновата, что её бессознательное решило устро-ить карнавал. А дети... что ж, через двадцать лет они придут ко мне на кушетку, и мы об-судим, почему вид шляпки с перьями вызывает у них неконтролируемый тремор.
Баруха: (философски) Значит, это тоже детерминизм. Только вместо Бога у тебя — папа, а вместо субстанции — сны. В сущности, мы говорим об одном и том же, только у меня больше геометрии, а у тебя — инцестуальных метафор.
________________________________________
Дверь распахивается с таким грохотом, будто обрушились скрижали завета. Входит Фредерика. На ней вызывающе яркая шаль, в руках — хлыст, а в глазах — пламя, которое могло бы испепелить весь Кенигсберг Иммануэллы.
________________________________________
Сцена: Появление Фредерики. Тема: Гертруда — госпо-жа или рабыня?
Фредерика: (с порога, хохоча) Боже, я слышу этот затхлый запах морали еще с улицы! Иммануэлла, ты всё еще пытаешься измерить бездну своей кухонной линейкой «долга»? Баруха, ты всё еще плетешь свою паутину из «геометрических необходимостей»? Тьфу! Вы обе пахнете пыльными библиотеками и поражением!
Иммануэлла (поджимая губы): Фредерика, твой приход — это чистый хаос. Мы обсуж-даем Гертруду. Её поведение подрывает основы...
Фредерика: Основы чего? Вашего стадного благоразумия? Гертруда — единственная живая душа в этом болоте! Она не просто «завела двоих», она совершила переоценку всех ценностей! Она сказала «Да!» своей жизни, своим инстинктам, своему телу! Пока вы тут пьете чай и поклоняетесь своим призракам разума, она танцует над пропастью.
Жозель (заинтересованно): Фредерика, дорогая, присядь на кушетку. Твоя сублимация агрессии просто восхитительна. Ты считаешь, что её либидо — это воля к власти?
Фредерика (отмахиваясь): Оставь свои медицинские ярлыки, Жозель! Твоё «бессозна-тельное» — это просто подвал для слабых, которые боятся сознаться в своей жестокости. Гертруда не «лечит травму», она преодолевает человека! Она — предвестница Сверхженщины! Трое мужчин? Мало! Ей нужен весь мир, чтобы растоптать его своими новыми каблуками!
Баруха (спокойно): Но Фредерика, разве она не станет рабом своих страстей? Свобода — это познанная необходимость, а не потакание капризам плоти.
Фридриха: Твоя «свобода», Баруха — это свобода мертвеца в гробу! Гертруда свободна, потому что она посмела быть «плохой» в ваших глазах. Она разрушила старые таблицы заповедей. А дети... о, дети!
Иммануэлла: (с надеждой) Вот именно! Дети! Что станет с их нравственным законом?
Фредерика: Они станут львами! Или погибнут — и туда им и дорога, ибо падающего нужно подтолкнуть! Они увидят мать, которая не является «курицей-наседкой», а являет-ся хищницей. Она научит их не «добродетели», а силе. Она — священное «Утвержде-ние»! Она создает свою собственную мораль, где «хорошо» — это то, что возвышает вкус к жизни, а «плохо» — это ваш пресный чай и ваши скучные мужья!
Жозель: (записывая в блокнот) Явный нарциссизм с элементами грандиозного «Я» ... Но чертовски харизматично.
Иммануэлла: (в ужасе) Это же чистый нигилизм! Если каждый будет сам себе законом, наступит...
Фредерика: (перебивая) Наступит полдень! Великий полдень человечества! Гертруда не сплетничает о вас — ей плевать на ваше существование. Она идет по рыночной площади, и её юбки шуршат «Заратустрой»! А вы... вы лишь тени, которые боятся солнечного света.
________________________________________
Блеск кофейников и звон ложечек заглушает тяжелый вздох. В углу, за самым тесным и неудобным столиком, сидит Жанна-Полина. Она одета в помятый черный берет, курит одну самокрутку за другой и смотрит на подруг так, будто само их присутствие — это посягательство на её личное пространство.
________________________________________
Сцена: Кафе «Небытие». Тема: Гертруда, её «Тройка» и Тошнота бытия.
Жанна-Полина (выпуская струю дыма прямо в лицо Фредерике): Какая экспрессия, Фредерика! Твоя «Сверхженщина» — это просто еще один способ убежать от ужасающей пустоты. Ты поешь дифирамбы Гертруде, но на самом деле она просто заброшена в этот мир, как и все мы. В её «тройничке» нет никакого величия, есть только абсурдный выбор.
Иммануэлла: Выбор? Но разве выбор не должен основываться на законе разума?
Жанна-Полина: Разум мертв, Иммануэлла! Существование предшествует сущности. Гертруда сначала есть, а потом она делает себя «женщиной с двумя любовниками». У неё нет никакой «природы» — ни божественной, как у Барухи, ни биологической, как у Жозель. Она — это дыра в бытии, пытающаяся заполниться плотью аптекаря и счетовода.
Баруха: Но разве она не следует необходимости?
Жанна-Полина: Нет! Она чудовищно свободна. И эта свобода вызывает у неё тошноту, которую она пытается заглушить шампанским. Вы говорите о детях? Дети — это «дру-гие». А ад — это другие. Гертруда смотрит на своих детей и понимает, что они — свиде-тели её бытия, они превращают её в «объект». Она больше не хозяйка своей судьбы, когда сын смотрит на неё и спрашивает: «Мама, а кто этот дядя в шкафу?». В этот момент она застывает, как насекомое под булавкой.
Жозель: Жанна-Полина, ты слишком драматизируешь. Это обычная проекция вины. Она просто не проработала свой страх одиночества.
Жанна-Полина: Это не «страх», это тревога перед лицом ничто! Она знает, что за её поступком нет никакой высшей цели. Нет бога, нет морали Иммануэллы, нет даже либи-до Жозель. Есть только Гертруда и её тотальная ответственность. Если она спит с двоими — она выбирает этот образ жизни для всего человечества! И этот груз должен раздавить её корсет.
Фредерика (хохочет): Раздавить? Да она должна нести его с гордостью атланта!
Жанна-Полина: Она не несет его, Фредерика. Она впадает в дурную веру. Она лжет се-бе, говоря: «Ох, я просто такая влюбчивая» или «Это всё из-за политики». Она притворя-ется вещью, у которой нет выбора, чтобы не сойти с ума от осознания того, что она сама — творец своего личного ада.
Иммануэлла (тихо): Так что же нам делать с ней? Осудить? Понять?
Жанна-Полина (тушит окурок в чашке): Оставьте её. Она сама себя осудила в тот мо-мент, когда осознала, что её видят. Она обречена выбирать каждый день: оставить любов-ников или остаться с мужем. И какой бы выбор она ни сделала, он будет правильным и никчемным одновременно. Пойду закажу еще черного кофе. Без сахара. Сахар — это буржуазная попытка подсластить бессмысленность бытия.
________________________________________
Дамы в шелках и кружевах, облака сигарного дыма, интеллектуальный пафос... и тут в кофейню вваливается Диогения. На ней только грязная простыня, в руках фонарь (днем!), а за собой она катит пустую винную бочку.
Она не садится за столик. Она садится прямо на пол, чешется и достает из-за пазухи обглоданную куриную кость.
________________________________________
Сцена: Явление Диогении. Тема: Гертруда, тройничок и «собачья» правда.
Диогения: (громко чавкая) Тьфу на вас всех! Развели тут дедукции, либидо, сверхжен-щин... Иммануэлла, прикрой свои категории, от них несет нафталином! Фредерика, убери хлыст, ты им даже муху не обидишь, только пафос нагоняешь!
Иммануэлла: (отшатнувшись) Боже мой, Диогения! Какое попрание приличий! Где твоё уважение к человеческому достоинству?
Диогения: (поднимает фонарь к лицу Иммануэллы) Ищу Человека, а вижу только сбор-ник цитат в чепчике! Вы тут Гертруду обсуждаете? Что «трое»? Что «дети»? Гертруда — единственная из вас, кто ближе всего к истине, хоть она и дура набитая!
Жанна-Полина: (брезгливо) Она свободна в своем выборе, но...
Диогения: Свободна? Да она рабыня! Но не «ничто» и не «абсурда», а своих дурацких простыней и соусов! Вы обсуждаете, нравственно ли спать с двумя сразу? Ха! Я сплю в бочке, и мне всё равно, сколько там человек — главное, чтобы не загораживали мне солн-це! Гертруда просто хочет греться сразу у двух костров, потому что она замерзла в своей цивилизации.
Жозель: Но её дети... это же травма...
Диогения: (хохочет) Дети! Посмотрите на собак — разве они спрашивают, кто их отец, прежде чем весело грызть кость? Гертруда кормит их? Да. Они бегают? Да. Всё остальное — ваши выдумки, чтобы оправдать существование школ и тюрем! Дети страдают не от «тройничка», а от того, что вы заставляете их носить тесные панталоны и учить ваши таблицы категорий!
Баруха: Но порядок природы...
Диогения: Порядок природы — это когда ты хочешь есть — ешь, хочешь любви — лю-бишь прямо на площади! Гертруда хотя бы пытается быть животным, а вы пытаетесь быть примечаниями к учебнику. Она завела двоих любовников? Мало! Пусть заведет еще пять и живет в канаве — тогда она поймет, что ей не нужны ни любовники, ни муж, ни ваши сплетни.
Фредерика: (с интересом) Ты проповедуешь возврат к корням, циничная сестра?
Диогения: Я проповедую, что вы все — сумасшедшие! Гертруда мучается, потому что боится, что о ней подумают. Вы мучаетесь, потому что думаете о Гертруде. А я... (она громко сморкается в подол) ...я просто жду, когда вы допьете свой кофе, чтобы забрать у вас эти чашки. Из них удобно пить воду из лужи.
Иммануэлла: (почти в обмороке) Это... это за пределами всякого синтетического сужде-ния априори!
Диогения: (встает, толкая бочку к выходу) Гертруда — честнее вас. Она просто хочет со-вокупляться и есть пирожные. А вы обернули это в «кризис духа» и «Эдипов комплекс». Пойду поищу кого-нибудь нормального. Хотя в этом городе проще найти честного поли-тика, чем человека без метафизики в голове!
(Уходит, по пути опрокидывая трость Иммануэллы и подмигивая официанту).
________________________________________
________________________________________
В кофейне повисла тяжелая пауза. Диогения уже скрылась за углом, катя свою бочку и оглашая улицу криками о том, что «честность стоит дешевле, чем этот ваш латте». Подруги переглянулись. Каждая из них чувствовала, что Гертруда — это уже пройден-ный этап, феномен, потерявший свою новизну.
________________________________________
Новая глава: Сестры-затворницы и мачеха Эрина Фон Дайе
Жанна-Полина: (размешивая остывший кофе) Если Гертруда — это эксцесс бытия, то сестры Марта и Луиза — это небытие в чистом виде. Они заперлись в своем поместье, превратив свои жизни в «вещь-в-себе», которая никогда не станет «для-себя». Они выбра-ли не выбирать. Это высшая форма трусости перед лицом существования!
Иммануэлла: Позволь! Возможно, их затворничество — это аскеза? Если они сидят до-ма, чтобы не нарушать максимы и не вступать в порочные связи, как Гертруда, то это по-хвально. Но их мачеха, Эрина Фон Дайе... Она же держит их под замком! Это нарушение их автономии. Она использует их как средство для получения наследства, а не как цели сами по себе!
Жозель: (оживившись) Эрина Фон Дайе — это же классическая Архетипическая Маче-ха! Она — Пожирающая Мать, которая не дает дочерям пройти инициацию. Марта и Лу-иза не просто сидят дома, они регрессировали в пре-эдипальную стадию. Они боятся ми-ра, потому что Эрина кастрировала их волю еще в детстве. Это же коллективный психоз на троих!
Баруха: Вы опять ищете виноватых. Эрина Фон Дайе действует согласно своей природе — жадность и властность являются её атрибутами в данный момент. А сестры? Их «за-творничество» — это лишь низкий уровень конатуса. Их сила к существованию так мала, что любое столкновение с внешним миром причинило бы им боль. Они — как тени на стене пещеры, которым комфортно в своей темноте.
Фредерика: (бьет кулаком по столу) Тени?! Это рабская мораль в терминальной стадии! Они добровольно превратили себя в червей. А Эрина? О, Эрина мне нравится! В ней есть воля к власти, пусть и такая мелкая, кухонная. Она подавляет слабых, потому что слабые хотят быть подавленными. Эти сестры — «последние люди», они хотят только покоя и теплой каши. Эрина — единственный хищник в этом курятнике!
Жанна-Полина: Фредерика, ты оправдываешь тиранию? Эрина создает для них «ад», ко-торый они принимают. Они все трое заперты в круговой поруке взглядов. Каждая из них — зеркало для другой. Они подтверждают существование друг друга через ненависть и зависимость. Это же тотальный тупик!
Иммануэлла: А как же долг мачехи? Она должна способствовать их просвещению! «Имей мужество пользоваться собственным умом» — вот что она должна им сказать, а не запирать погреб!
Жозель: (задумчиво) Знаете, я слышала, что Луиза по ночам вышивает на пяльцах стран-ные символы... Это её бессознательное пытается прорваться сквозь цензуру Эрины. А Марта просто молчит. Полная кататония или глубокая депрессия из-за нереализованного либидо.
Диогения: (высовывает голову из-за ближайшей пальмы в кадке, куда она залезла за упавшим фиником) Эрина — молодец! Она избавила этих двух дур от необходимости притворяться частью вашего общества. Сидят в тишине, не тратят деньги на шляпки, не слушают ваш бред про «дух». Единственная проблема — у них слишком много стен. Если бы Эрина выкинула их на мороз без гроша — вот тогда бы мы посмотрели, есть ли у них «воля» или только умение вышивать крестиком!
Фредерика: (хохочет) Диогения права! Только катастрофа может пробудить этих спящих красавиц. Или убить. Что, в сущности, одно и то же для их эволюции.
________________________________________
Слух падает в наш философский кружок, как раскаленное ядро в бочку с порохом! Дамы подаются вперед, их глаза блестят: здесь и метафизика, и физиология, и полное круше-ние моральных оснований.
________________________________________
Сцена: Кровавый закат над поместьем Фон Дайе.
Обсуждение «Конюха и Трёх Женщин».
Жозель: (нервно постукивая пальцами по блокноту) Боже мой, это же классическая «Первобытная орда» в миниатюре! Конюх — это дикое, необузданное Ид, ворвавшееся в этот склеп. Эрина борется за него не как женщина, а как альфа-самка, защищающая свою территорию от молодой конкурентки Луизы. А Марта? О, её ночные бдения у свято-го отца Луки — это чистейшая сублимация! Она переводит свое сексуальное напряжение в религиозный экстаз. Она целует распятие, но думает о крепких руках конюха.
Иммануэлла: (краснея до кончиков чепца) Жозель, твои метафоры граничат с непри-стойностью! Но я должна признать: ситуация патовая. Луиза нарушает долг послушания, мачеха — долг опеки, а конюх... этот молодой человек вообще не понимает, что такое за-кон всеобщего законодательства! Если бы каждый конюх шалил на сеновале с дочеря-ми господ, будучи влюбленным в дочку старосты, наступил бы полный эмпирический ха-ос!
Баруха: (спокойно потягивая вино) Иммануэлла, ты ищешь порядок там, где есть только игра аффектов. Конюх — это тело, обладающее большой массой и скоростью, притяги-вающее к себе менее мощные тела. Эрина ревнует, потому что её «способность к дей-ствию» уменьшается при виде молодой Луизы. Это простая механика души. Здесь нет «греха», есть только разность потенциалов.
Фредерика: (вскакивает на стул) Механика?! Нет, это Дионисийский пир! Посмотрите на этого парня — он истинный зверь, он живет по ту сторону добра и зла! Он берет то, что хочет, и не спрашивает разрешения у ваших «категорий». Луиза впервые за всю жизнь почувствовала вкус жизни, пусть даже через стыд и солому! А мачеха? Её ревность — это её единственная живая эмоция за десятилетие. Это война! Это прекрасно!
Жанна-Полина: (мрачно) Это ад. Луиза на сеновале — это «бытие-для-другого» в самом жалком виде. Она думает, что обретает себя, но она лишь становится объектом для коню-ха. А Марта у святого отца? Она пытается спрятаться от своей свободы за четками. Она выбирает роль «святоши», чтобы не признаваться себе: её тошнит от тишины поместья больше, чем от греха сестры. Весь этот любовный многоугольник — это попытка убежать от пустоты в постель или в молитву.
Диогения: (слышится голос из-под стола, где она грызет сухарь) Слышали бы вы себя! Столько слов из-за того, что один самец почесал спину двум самкам в сарае! Святой отец Лука, небось, уже потирает руки, слушая молитвы Марты — еще бы, такая концентрация «греха» на один квадратный дюйм исповедальни!
Иммануэлла: Но мачеха! Она же может лишить их наследства! Это вопиющая неспра-ведливость!
Фредерика: Наследство — это оковы для слабых! Пусть Эрина вышвырнет их! Пусть Лу-иза уйдет с конюхом в чистое поле, а Марта — в монастырь, чтобы окончательно сойти там с ума от своих видений! Только в огне катастрофы выковывается личность!
Жозель: (записывает) «Огне катастрофы» ... Фредерика, у тебя явная фиксация на де-струкции. А я вот думаю: что, если дочка старосты узнает? Мы получим коллективную истерию с элементами женского бунта. Это будет великолепный материал для моей ста-тьи о «Смещении либидо в сельской местности».
Баруха: (вздыхая) Всё это лишь модусы, дамы. Лишь временные волнения на поверхно-сти бесконечной субстанции. Через сто лет и конюх, и мачеха, и сеновал станут пылью.
Диогения: (выползая) Именно! Поэтому лучшее, что они могут сделать — это раздать всё имущество нищим и начать жить как я. Но они предпочтут страдать, плакать и пу-таться в простынях. Люди... (плещет остатками чая на ковер) ...никогда не упускают шан-са усложнить себе жизнь!
________________________________________
Появление барона Эль-Ахера добавляет в этот котел нотку готического тлена и ко-рыстного расчета.
________________________________________
Сцена: Гроза над поместьем. Дамы обсуждают исповедь Марты и «хищный» визит барона.
Жозель: (возбужденно) Дамы, я узнала содержание исповеди Марты! Это же шедевр пе-реноса! Она каялась святому отцу Луке не в своих грехах, а в «греховных видениях», где конюх и её мачеха сплетаются в клубок, но... в её рассказе у конюха было лицо святого отца! Это религиозно-эротический экстаз. А Лука? Он слушал это с таким придыхани-ем, что, боюсь, его целибат держится на честном слове и очень тугой рясе.
Жанна-Полина: (скептически) Лука просто использует её «трепет», чтобы чувствовать власть. Но барон Эль-Ахер! Вот кто истинный вестник смерти. Он «положил глаз» на Марту? Это не любовь, это овеществление. Для него Марта — не субъект, а инвентар-ный номер в списке наследства покойного кузена. Он смотрит на её бледность и видит в ней не душу, а свидетельство о собственности.
Иммануэлла: (возмущенно) Барон нарушает все законы гостеприимства! Его притязания на Марту — это чистый юридический и моральный паралогизм. Он кузен по второму браку! Его право притязания ничтожно перед лицом чистого разума. А Марта? Она со-глашается на его визиты? Это же пассивное самоубийство воли!
Баруха: (разглядывая пылинки в луче света) Барон Эль-Ахер — это просто стареющее тело, стремящееся к самосохранению через захват новых ресурсов. Марта для него — кратчайший путь к увеличению его конатуса. А святой отец Лука... ну, он лишь посред-ник между их страхами и их кошельками. Всё это движется с грацией часового механиз-ма.
Фредерика: (хохочет, размахивая веером) Барон Эль-Ахер пахнет нафталином и разло-жением! Он — «христианский паук», который плетет нити вокруг этой запертой мухи. Марта, задыхающаяся в молитвах, — идеальная жертва для его вампиризма. Но пред-ставьте: что, если Марта выйдет за него, чтобы просто сбежать от Эрины? Это будет бунт рабыни, которая меняет одну цепь на другую, надеясь, что та будет золотой!
Диогения: (вылезая из-под скатерти) Золотая цепь всё равно давит на горло! Вы слыша-ли, что Эль-Ахер подарил Марте четки из черного дерева? Она их целует, Эрина зеленеет от злости, потому что думала, что четки достанутся ей, а конюх в это время подмигивает дочке старосты за забором! В этом доме столько лжи, что даже мои вши побрезговали бы там остаться.
Жозель: А святой отец Лука тем временем тайно посещает Эрину по вечерам «для ду-ховных бесед»! Я уверена, они обсуждают, как бы поудачнее сбыть Марту барону, чтобы разделить её долю наследства между приходом и гардеробом мачехи. Это коллективный заговор Супер-Эго против Либидо сестер!
Жанна-Полина: (вздыхая) Бедная Марта. Между бароном-трупоедом и святошей-лицемером. Она обречена на выбор между двумя видами небытия. Единственный, кто тут живет по-настоящему — это конюх, потому что он вообще не знает имён всех этих людей и просто наслаждается сеном.
Фредерика: Нет! Самый сильный здесь — тот, кто нанесет первый удар! Я ставлю на Эрину. Она не отдаст ни конюха, ни барона, ни деньги. Она превратит этот «визит кузе-на» в такую кровавую драму, что Шекспир поперхнется своим элем!
________________________________________
Месяц спустя кофейня выглядит так же, но воздух буквально вибрирует от когнитивно-го диссонанса. Дамы сгрудились вокруг столика, на котором вместо десертов разложена воображаемая карта поместья Фон Дайе. Слухи текут гуще, чем горячий шоколад.
________________________________________
Сцена: Месяц спустя. Кофейня «У Монумента». Тема: Крах дома Фон Дайе.
Жозель: (в экстазе чертит схемы на салфетке) Дамы, это же эпический прорыв подав-ленного! Послушник Рибэ — это типичное проявление «рыцарского комплекса». Он спроецировал свою Аниму на страдающую Марту и выкрал её из заточения. Но посмот-рите на конюха! Какой классический пример полиморфной перверсии! Обрюхатить Луизу, дочку старосты и иметь пятерых детей в другом городе — это же триумф необуз-данного Либидо над социальными институтами. Он — само воплощение архетипа Трикс-тера!
Иммануэлла: (в ужасе закрывает лицо веером) Жозель, побойся разума! Это не Трикс-тер, это — онтологический преступник! Конюх превратил всех женщин в округе в про-стые средства для достижения своих низменных целей. Он нарушил брачный контракт, закон чести и здравый смысл! А Луиза? Она теперь — феноменальное доказательство от-сутствия у конюха всякого представления о долге. Моральный закон внутри него не про-сто молчал, он, видимо, вообще не был заложен при рождении!
Баруха: (невозмутимо помешивая сахар) Как вы любите восклицательные знаки, Имма-нуэлла. Конюх просто следовал закону сохранения энергии: он распространял свой гене-тический модус везде, где не встречал сопротивления. Жена в другом городе, дети... это лишь количественные характеристики его существования. А то, что Луиза «на сносях» — так это физиологическое следствие, столь же необходимое, как прорастание зерна в сы-рой земле.
Жанна-Полина: (криво усмехаясь) О, теперь они все познали цену своей «свободы». Лу-иза брошена и обречена нести в себе плод чужого эгоизма — это её ситуация, из которой нет выхода без боли. Но больше всего меня радует барон Эль-Ахер. Вы только посмотри-те на этого лицемера! Он требует «компенсации» за «опороченный цветок». Он оконча-тельно признал, что Марта для него — испорченный товар. Его достоинство — это про-сто инвентарная вещь, которую он хочет обменять на золото мачехи.
Фредерика: (хохочет на всё кафе) Браво, конюх! Какая великолепная, здоровая жесто-кость! Он прошел через эти жизни как ураган, оставив после себя хаос и новую жизнь, и ушел, не оглядываясь. Он — не «муж», он — стихия! А мачеха Эрина? О, её злоба — это прекрасный яд. Она наконец-то увидела, что её власть — пшик. Её рабы разбежались: од-на в объятиях послушника, другая — с животом и позором. Эрина теперь — раненая львица, и её ярость — это единственный честный момент в её никчемной биографии.
Диогения: (выныривает из-под соседнего стола, где она пыталась украсть чей-то круас-сан). А я вам говорила! Все эти молитвы, чепчики, бароны — всё разлетелось в пыль от одного здорового мужского... порыва! Послушник Рибэ, конечно, дурак — поменял келью на Марту, скоро поймет, что Марта без повара и служанок — это просто еще один рот, который хочет есть. А компенсация барона? Дайте ему кость, пусть грызет её в своем замке!
Жозель: Но что станет с Мартой и Рибэ? Это же суицидальный побег!
Жанна-Полина: Это их первый аутентичный акт. Они выброшены в ничто. Без денег, без статуса, под дождем. Теперь они по-настоящему свободны, и эта свобода сожрет их, если они не научатся жить без оглядки на мачеху.
Иммануэлла: А бедные дети? Те пятеро и эти двое будущих? Это же... это же полный крах телеологического принципа воспитания!
Баруха: Не волнуйся, Иммануэлла. Природа не терпит пустоты. Кто-то станет вором, кто-то — философом, кто-то — новым конюхом. Цепь причин и следствий бесконечна.
Фредерика: (поднимая бокал) Пью за конюха — великого осеменителя смыслов! И за Эрину — пусть её злоба сожжет поместье дотла, чтобы на пепелище выросло что-то бо-лее дерзкое!
________________________________________
Кофейня на мгновение затихает, даже звон ложечек прекращается. Информация о том, что муж Гертруды — биологический отец Луизы (а значит, Эрина Фон Дайе растила плод его тайной интрижки), превращает эту историю из деревенского анекдота в тра-гедию софокловского масштаба.
________________________________________
Сцена: Громовой разряд в кофейне. Тема: Кровь, почва и Гертрудин муж.
Жозель: (вскакивает, рассыпав шпильки) Матерь Божья! Так вот где зарыт этот гигант-ский Эдипов узел! Если муж Гертруды — отец Луизы, то его тяга к поместью Фон Дайе была не просто соседским визитом, а бессознательным возвращением к месту «преступ-ления». Луиза на сносях от конюха, который, по сути, оплодотворил дочь того самого че-ловека, чья жена (Гертруда) спит с двумя любовниками... Это не генеалогическое древо, это клубок змей, пожирающих друг друга за хвосты!
Иммануэлла: (бледная как полотно) Остановитесь! Мой разум отказывается синтезиро-вать эти данные. Если он — отец Луизы, то его брак с Гертрудой изначально был основан на трансцендентальной лжи! Он нарушил чистоту семейного права еще до того, как Гертруда начала свои интрижки. Мы имеем дело с тотальной коррозией морального субъекта. Весь этот город — это не община разумных существ, а вертеп феноменального беззакония!
Баруха: (тонко улыбаясь) Как симметрично. Вы видите хаос, Иммануэлла, а я вижу пре-красную геометрическую сеть. Кровь мужа Гертруды течет в жилах Луизы, и теперь эта же кровь течет в плоде, который она носит от конюха. Субстанция просто перетекает из одного сосуда в другой. То, что вы называете «шокирующей тайной», для природы — лишь уточнение координат. Гертруда и её муж — два модуса, связанных гораздо более сложной кривой, чем мы предполагали.
Жанна-Полина: (затягиваясь сигаретой) Иронично. Муж Гертруды всю жизнь играл роль «почтенного супруга», зная, что в соседнем доме растет его живое отрицание. Он обрек Луизу на существование в качестве «падчерицы» при мачехе-тиране, будучи её ис-тинным творцом. Это фундаментальная ложь в квадрате! Он не просто скрывал факт — он конструировал фальшивую реальность для всех вокруг. Теперь, когда правда всплыла, его «Я» должно просто рассыпаться под взглядами других.
Фредерика: (торжествующе) Так он — старый лис! Значит, Гертруда своими любовни-ками лишь мстила ему на уровне инстинктов, даже не зная об этом? Какая великолепная ирония жизни! Он посеял семя в чужом саду, а теперь его собственная жена превратила его дом в проходной двор. Это же закон вечного возвращения в действии! Каждый по-лучил по своей воле к власти. Луиза, дочь этого обманщика, несет в себе хаос, подарен-ный конюхом — чистая дионисийская месть за ложь отца!
Диогения: (вылезает из корзины для грязного белья) А я-то гадала, почему этот «почтен-ный муж» всегда так низко кланялся Эрине! Он не кланялся, он приседал от страха, что его биологический вклад в историю поместья вылезет наружу. А теперь посмотрите на результат: Гертруда гуляет, муж опозорен, Луиза тяжела, а Эрина... ха! Эрина всё это время воспитывала чужую бастардку! Пойду куплю орехов. Наблюдать за тем, как ру-шится «приличие», лучше всего с полным ртом.
Жозель: (лихорадочно пишет) Представьте состояние Эрины! Она узнает, что её «жерт-ва» ради памяти покойного мужа — пшик, потому что она растила ребенка соседа. Её ревность к Луизе теперь обретает новый, инцестуальный оттенок. Она ненавидела Луизу, потому что чувствовала в ней чужую, живую силу!
Иммануэлла: Но что же Гертруда? Когда она узнает, что её муж — отец девицы, чей по-зор обсуждает весь город?
Жанна-Полина: Она наконец поймет, что её «тройничок» был лишь невинной детской игрой в песочнице по сравнению с бездной лицемерия её супруга. В этой пьесе больше нет невинных. Осталось только Небытие.
________________________________________
Дамы в кофейне на мгновение замирают. Чашка Иммануэллы зависает в воздухе, а Жо-зель роняет карандаш.  Слух о двух Луизах — не просто искра, это когнитивный взрыв, аннигилирующий остатки логики.
________________________________________
Сцена: Метафизический шок. Тема: Две Луизы, Подвал и Грех Святого Отца.
Жозель: (шепотом, широко открыв глаза) Две... Луизы? Это же расщепление эго в мас-штабах целого поместья! Одна Луиза — «светлая», дочка Эрины и святого отца Луки (плод подавленного желания церкви и власти), а вторая — «теневая», истинная наследни-ца, запертая в подвале. Эрина буквально похоронила правду в подсознании дома! А Лу-ка... его ряса теперь кажется мне саваном, скрывающим двойную жизнь.
Иммануэлла: (едва дыша) Это... это за пределами всякого возможного опыта! Если Эри-на и Лука подменили ребенка, то они совершили преступление против самого трансцен-дентального субъекта. Они создали ложный мир! Одна Луиза — это ноумен, скрытый во тьме, а вторая — феномен, фальшивая видимость, которую обрюхатил конюх. Как ра-зум может ориентироваться в мире, где само имя человека — это ложь?!
Баруха: (единственная, кто сохраняет спокойствие) Почему вы так удивлены? Природа любит многообразие. Если субстанция может породить одну Луизу, она может породить и вторую. То, что одна сидит в подвале, а другая — на сеновале, лишь вопрос их про-странственного модуса. Но какова ирония: Эрина воспитывала плод своего греха со свя-тошей, думая, что прячет его, а на деле выставила под удар конюха. Всё возвращается к единому источнику.
Жанна-Полина: (резко хохочет) Вы понимаете, что это значит? Луиза-феномен, дочка Луки, теперь понимает, что она — никто. У неё нет корней, нет имени, она лишь биоло-гическая ошибка в плане мачехи. А та, что в подвале? Она — чистая свобода, запертая в четырех стенах. Её существование — это вечный укор Эрине. Эрина не просто мачеха, она — тюремщик собственного прошлого! Ад — это не просто другие, ад — это подвал собственного дома.
Фредерика: (в восторге вскакивает на стол) О, великолепная бездна! Святой отец Лука, этот бледный проповедник морали, породил жизнь в объятиях властной Эрины! Это же истинный Дионис, скрытый под маской Христа! А подвал? Подвал — это куколка, в ко-торой зреет настоящая ярость. Представьте, когда «подвальная» Луиза выйдет на свет! Она будет подобна льву, она разорвет эту лживую идиллию!
Диогения: (выплевывает косточку от вишни) А я-то думала, чего это святой отец Лука так часто захаживал к Эрине «молиться»! Видать, грехи молодости замаливали старыми методами. Теперь у нас есть: Луиза №1 (беременная от проходимца) и Луиза №2 (оди-чавшая в темноте). И обе — живой памятник тому, что ваша мораль — это дырявое реше-то! Муж Гертруды думал, что он отец, а он — просто зритель в чужом балагане!
Жозель: Постойте! Если конюх обрюхатил Луизу-дочь-Луки, значит, он осквернил «цер-ковную кровь»! А барон Эль-Ахер? Он-то на какую Луизу глаз положил? На ту, что вы-шивала, или он знал про ту, что в подвале?
Жанна-Полина: Барон наверняка искал ту, что с правами на наследство. Его «любовь» к Марте была лишь прикрытием, пока он вынюхивал правду о подвале. В этом доме каж-дый — шпион, и каждый — узник.
Иммануэлла: Это крах... Если староста узнает, что его дочку обрюхатил тот же человек, что и «фальшивую» Луизу, а святой отец — тайный блудник... Общественный договор превратится в пепел!
Фредерика: Пусть горит! (размахивает бокалом) В этом пламени сгорает старый мир! Две Луизы — это два пути человечества: позорная плодовитость или подпольная ярость. Я выбираю ярость!
________________________________________
Сплетни перерастают в настоящий метафизический триллер! Кофейня превращается в зал суда над самой реальностью. Дамы забыли про пирожные; Жозель лихорадочно чертит генеалогическое древо, которое больше похоже на колючую проволоку.
________________________________________
Сцена: Полный распад смыслов. Тема: Разбойник в рясе и Третья Тень.
Жозель: (шепотом, обкусывая кончик карандаша) Дамы, вы понимаете масштаб ката-строфы? Если Лука — разбойник, убивший отца, то всё поместье исповедовалось самому Первородному Греху! Это не религия, это массовый стокгольмский синдром. А Рибэ? Бедный послушник не «спасал» Марту, он бежал от ужаса перед Тенью Отца. Он увидел, что за маской Бога скрывается убийца. Это же крушение Сверх-Я! Марта для него была лишь щитом, за которым он прятал свой страх кастрации... то есть, простите, казни.
Иммануэлла: (в прострации, её чепец съехал набок) Разбойник на месте священника? Это же крах всей системы трансцендентального права! Каждое крещение, каждое вен-чание, которое он совершил — юридически ничтожно. Весь город живет вне закона, в со-стоянии «природного бесправия»! А Марта и Луиза? Если они и есть те самые две «Луи-зы», то их идентичность — это пустая категория. Они — существа без имени, заброшен-ные в мир ложных имен.
Баруха: (впервые за месяц отставила бокал, заинтригованная) Как любопытно. Субстан-ция играет в прятки. Разбойник Лука — это лишь тело, сменившее один способ действия на другой. Убийство — это физический акт, ряса — это одежда. Но какова ирония детер-минизма: разбойник, чтобы скрыть грех, вынужден годами проповедовать добродетель! Он стал рабом собственной маски. Его «святость» — это самая тяжелая цепь, которую ко-гда-либо ковал кузнец.
Жанна-Полина: (хохочет, пуская дым в потолок) Вот она, Дурная Вера в её Абсолюте! Лука каждый день просыпается и лжет самому Бытию. Он не «священник», он — убийца, притворяющийся священником, чтобы не быть убийцей. А третья дочь, которую никто не видел? Это и есть само Ничто. Она — символ той пустоты, на которой стоит этот дом. Она не существует, но её отсутствие пугает слуг больше, чем присутствие разбойника. Она — идеальный экзистенциальный призрак!
Фредерика: (в восторге хлопает в ладоши) Лука — мой герой! Убить пастыря и занять его место — это ли не воля к власти в самом её дерзком, подпольном проявлении? Он не «святоша», он — хищник, который ест овец, пока они блеют молитвы! А то, что Марта и Луиза не знают, кто они — это же дар! Они свободны от крови, от наследия, от предков. Они могут стать кем угодно, потому что их прошлое — это выдумка разбойника и маче-хи!
Диогения: (вылезает из-под стола с чьей-то украденной сосиской) Ну и каша! Значит, так: священник — бандит, девки — подменыши, а Рибэ просто сверкал пятками, чтобы его не прирезали за алтарем! Знаете, что я вам скажу? Это поместье — самая честная мо-дель вашего мира. Все врут, все боятся, и никто не знает, чей он сын. Гертрудин муж ду-мал, что он отец Луизы, а он, небось, просто проходил мимо, пока Эрина развлекалась с «разбойником»!
Жозель: Постойте! Если Лука — отец одной из них (или обеих), и он же — убийца... Значит, сестры жили под кровом человека, который убил их духовного отца, чтобы стать их биологическим тираном? Это же тотемизм и табу в чистом виде!
Иммануэлла: А барон Эль-Ахер? Он требует компенсации от Эрины, не зная, что судит-ся с сожительницей разбойника!
Жанна-Полина: Барон скоро поймет, что его «права» на наследство стоят не больше, чем проповеди Луки. В этом доме нет наследства, есть только долги перед совестью и кровь на руках.
Фредерика: Я хочу видеть их всех вместе! (сияет) Представьте: воскресная служба. Лука поднимает чашу, а в дверях стоит Марта, за ней Рибэ с протоколом допроса, Луиза с жи-вотом, а на заднем плане Гертруда с любовниками аплодирует этому фарсу!
________________________________________
Дамы в кофейне на мгновение замирают в гробовой тишине. Официант роняет поднос. У Жозель дрожит рука, которой она пыталась начертить схему — теперь эта схема больше похожа на черную дыру, поглощающую всё разумное. Слух номер три — это уже не просто сплетня, это онтологический коллапс.
________________________________________
Сцена: Гранд-финал в кофейне. Тема: Исчезающая Луи-за и Великая Подмена.
Жозель: (шепотом, бледнея) Так... Луизы... не было? Это была коллективная галлюцина-ция? Или Марта страдала диссоциативным расстройством идентичности, играя роль двух сестер, чтобы удовлетворить амбиции Эрины? Если муж Гертруды заплатил конюху за грех с дочкой старосты, то мы имеем дело с глобальным вытеснением вины. Конюх стал «козлом отпущения» для Либидо мужа Гертруды! Это же перенос в промышленном мас-штабе!
Иммануэлла: (в ярости стучит зонтиком по полу) Это возмутительно! Если Луизы не существовало, то все наши предыдущие суждения о её «грехе» лишены объективной значимости! Мы обсуждали призрак! А муж Гертруды? Он не просто лжец, он — кор-рупционер морального порядка! Подкупить конюха, чтобы исказить причинно-следственную связь? Это попытка обмануть сам Категорический Императив! Он превра-тил истину в товар. Это чистая нуменальная тьма!
Баруха: (откидываясь на спинку кресла с загадочной улыбкой) Как красиво... Луиза рас-творилась, как акциденция, не имеющая субстанции. Осталась только Марта — модус, который Эрина, сестра матери Гертруды, использовала для своих целей. Если муж Гер-труды — племянник священника (который теперь не разбойник), то весь этот сюжет — просто тесное вращение семейных тел в малом пространстве. Никто не уходил далеко от своего генетического кода. Всё осталось внутри «субстанции» одной семьи.
Жанна-Полина: (мрачно) Вы понимаете, что сделал муж Гертруды? Он купил чужую свободу! Он превратил конюха в объект, в вещь, которая «виновата» вместо него. Это апофеоз Дурной Веры. А дочка старосты? Она носит ребенка человека, который платит другому, чтобы тот на неё не смотрел. Это не просто ад, это — коммерческая сделка в пу-стоте. Марта же, оставшись единственной, теперь несет груз за двоих. Она — узница не мачехи, а факта своего существования.
Фредерика: (хохочет, едва не опрокидывая стол) Муж Гертруды — хитрый старый червь! Он не «сверхчеловек», он — мастер мелкого коварства. Заплатить конюху, чтобы сохранить лицо? Какая филистерская, буржуазная низость! Но какая ирония для Гертру-ды: она думала, что её муж — скучный рогоносец, а он — серийный осеменитель округи, скрывающийся за кошельком! В этом городе нет героев, дамы, здесь только актеры пого-релого театра!
Диогения: (вылезает из корзины с грязными салфетками) Ну что, дофилософствовались? Луиза испарилась, священник отмылся, а конюх оказался просто наемным актером на ро-ли грешника! Я вам сразу говорила: всё упирается в еду и деньги. Муж Гертруды запла-тил — конюх выпил. Эрина плетет интриги, потому что ей скучно в её чепце. А Марта... бедняжка Марта, она, небось, единственная, кто вообще не понимает, почему её то запи-рают, то выдают замуж, то заставляют быть «сестрой» пустого места!
Жозель: Постойте! Если Марта — племянница Эрины, а Эрина — родственница матери Гертруды... то Гертруда и Марта — сестры? Или кузины? Это же инцестуальный туман, окутавший всё графство!
Иммануэлла: Это конец всякой логики. Если мы не знаем, кто существует, а кто нет, мы не можем построить даже простейший силлогизм!
Жанна-Полина: (встает, поправляя берет) В этом и суть. Правды нет. Есть только слухи в этой кофейне. Мы сами создали Гертруду, Луизу и разбойника Луку своими разговора-ми. Мы — демиурги этого абсурда.
Фредерика: (поднимая пустой бокал) И это прекрасно! Если правды нет — значит, всё дозволено! Пойду поищу этого конюха, раз у него теперь есть деньги от мужа Гертруды. Может, он купит мне вина и расскажет, как на самом деле пахнет сено, когда на нем спит «несуществующая Луиза»! ________________________________________
________________________________________
Дамы уходят, приходят два джентльмена, садятся за столик, берут два черных кофе и один затягивается самокруткой: - Благодарю Вас, сцены для пьесы прописаны живо. И судя по тому как возбужденно их обсуждали эти кумушки-интеллектуалки, у пьесы бу-дет успех. Один из господ, поправляя манжеты, выпускает густое кольцо дыма и броса-ет ироничный взгляд на пустые чашки, оставленные дамами. Второй — Уильям — чуть заметно улыбается, вертя в пальцах гусиное перо.
________________________________________
Сцена: Двое за столиком. Тема: Архитектура вымысла.
Уильям: (с мягким британским акцентом) Мой дорогой Фридрих, успех — это лишь по-бочный продукт правильно выстроенного абсурда. Вы видели лицо фрау Иммануэллы? В тот момент, когда я «упразднил» Луизу, её мир, основанный на категориях, схлопнулся, как карточный домик. Нет ничего слаще для драматурга, чем видеть, как разум бьется в сетях, сплетенных из чистого вымысла.
Фридрих: (отпивая горький кофе) Вы жестоки, Уильям. Вы заставили их искать истину там, где есть только «мерцание дискурса». Сначала вы подсунули им разбойника в рясе, затем — подмену младенцев, а под конец и вовсе стерли одного из персонажей, как не-удачную кляксу. Но заметьте, как охотно они заглатывали наживку! Это доказывает мой тезис: люди жаждут не правды, а структур, которые оправдывают их собственные аффек-ты.
Уильям: Именно. Каждая из них увидела в нашей Гертруде и Эрине лишь зеркало своей философии. Психоаналитик нашла комплексы, экзистенциалистка — пустоту, а наша ци-ничная подруга в бочке — подтверждение того, что все люди — скоты. Пьеса «Поместье Фон Дайе» еще не поставлена на сцене, но она уже состоялась в их головах.
Фридрих: А конюх? Это был гениальный ход. Сделать его одновременно наемным акте-ром и всеобщим осеменителем... В этом есть что-то от античной сатиры. Но скажите, Уи-льям, как вы планируете финал? Неужели вы оставите мужа Гертруды племянником свя-щенника?
Уильям: (стряхивая пепел) Финала не будет, Фридрих. Истинная драма — это ризома. Завтра я пущу слух, что Марта — это на самом деле переодетый послушник Рибэ, а настоящий Рибэ — это барон Эль-Ахер в гриме. Пусть эти кумушки завтра снова придут сюда. Им нужно о чем-то спорить, чтобы не слышать тишины собственного существова-ния.
Фридрих: (усмехаясь) Вы — истинный творец. Но признайтесь: Эрина Фон Дайе... вы ведь списали её со своей квартирной хозяйки?
Уильям: (подмигивая) Тише, Фридрих. Квартирные хозяйки, в отличие от философов, не прощают деконструкции своего образа. Пойдемте. Нам нужно дописать акт о «Третьей Тени», которой нет, но которая, тем не менее, требует алиментов.
________________________________________
Эпилог кофейни:
Официант, человек с лицом бесконечно усталым и невидимым, как сама истина, медлен-но обходит опустевший зал. Он поправляет стулья, стряхивает крошки со скатертей и, наконец, подходит к столу, где сидели джентльмены.
Среди пятен от кофе и пепла лежит последний листок. Он выглядит иначе — бумага плотнее, а почерк не принадлежит ни Уильяму, ни Фридриху.
Официант поднимает его. Он смотрит на текст, и его рука, привыкшая держать подносы, замирает. На листке нет ни генеалогических древ, ни разоблачений. Там лишь одна фраза, написанная свежими чернилами, которые еще не успели высохнуть:
«Тот, кто читает эти строки, и есть единственный свидетель. Двери поместья откры-ты. Ключ не нужен...»
Официант медленно поднимает глаза. Взгляд его устремлен не на пустую кофейню, а прямо перед собой — туда, где за невидимой преградой находится пустота пространства.
Он аккуратно складывает листок, прячет его в карман своего фартука и задувает послед-нюю свечу. Кофейня погружается в полную темноту. Остается лишь запах горького кофе, табачного дыма и бесконечное эхо женского смеха, в котором тонут все вопросы бытия.
Эпилог
Свет гаснет. 
«Как звучит хлопок одной ладони?»