Муравьи и структура сборника Толстого Путь жизни

      Я всегда с особым интересом читал то, что имеет отношение к последнему году жизни Льва Толстого: дневник, письма, воспоминания современников. Несмотря на телесные недуги, психологически сложную обстановку в семье, многочисленные проблемы, духовная, интеллектуальная жизнь гения была весьма весьма насыщенной. Необычайно глубокие размышления о человеке и обществе, разуме и сознании, смысле существования и духовных ориентирах встречаются в многочисленных источниках 1910 года постоянно.
     Составлять "Путь жизни", итоговый сборник мыслей, Толстому помогал секретарь В.Ф.Булгаков. Сам писатель вряд ли бы справился с таким большим количеством черновой работы. Но общий ход работы, содержание, структура памятника – всё это находилось под его каждодневным контролем и наблюдением. Есть особенно любопытные нюансы, помогающие нам проследить историю создания последнего крупного произведения русского классика. Один из них связан... с муравьями.

***
      "Я наблюдал муравьев. Они ползли по дереву — вверх и вниз. Я не знаю, что они могли там брать? Но только у тех, которые ползут вверх, брюшко маленькое, обыкновенное, а у тех, которые спускаются, толстое, тяжелое. Видимо, они набирали что-то внутрь себя. И так он ползет, только свою дорожку знает. По дереву — неровности, наросты, он их обходит и ползет дальше... На старости мне как-то особенно удивительно, когда я так смотрю на муравьев, на деревья. И что перед этим значат все аэропланы! Так это все грубо, аляповато!".
      Эти слова Толстого присутствуют в записи дневника Булгакова от 12 августа 1910 года. Им "повезло", так как они вошли и в последующие издания этой книги. Дело в том, что дневник Булгакова "Л. Н. Толстой в последний год его жизни" постоянно издавался в разных редакциях. В первом издании 1911 года автор, по собственному признанию, смог напечатать только пять шестых дневника. Причина – цензурные условия и необходимость воздерживаться от обнародования всех нюансов, особенностей семейной жизни Толстого (Софья Андреевна тогда была жива). Потом, в 1920-м и 1957-м, он смог обнародовать то, что не публиковалось ранее, но при этом исключил некоторые фрагменты из первого издания. Например, в записи от 12 августа в последующих изданиях отсутствовал важный с идейной точки зрения фрагмент: разговор Толстого и Булгакова тет-а-тет.
      Речь шла о самоотречении и о смерти как конечном итоге этих устремлений. Булгаков развивал данную мысль вполне в духе воззрений Шопенгауэра. В "Мире как воле и представлении" содержится более глубокое философское обоснование подобного восприятия смерти. Толстой согласился с мнением Булгакова, и вскоре разговор перешел на другую тему: стали обсуждать красоту природы и ее восприятие человеком. И тут Толстой опять вспомнил про муравьев: "Л.Н. поправил меня, когда я употребил выражение: слияние с природой.
- Не слияние с природой, а красота ее: я смотрю и наслаждаюсь красотой неба, деревьев. Да, человек чувствует, что в нем и во всем окружающем одно что-то. Я сейчас рассказывал о муравьях. Здесь человек подводит под свою жизнь. Но не только с миром животных, со всем в природе он сознает свою связь.
      Потом Л.Н. сказал:
- А я все о Боге, о Боге... В предисловии я раньше начинал с сознания в себе духовного начала. Было так: вера, потом духовное в себе, потом духовное во всех других существах, потом Бог. И так было лучше. А после я «Бог» поставил сначала. И для этого я не имел оснований, потому что Бога я определяю как Само в Себе, сознаваемое человеком в своей душе и во всем живом. Между тем об этом сознании я еще не говорил. Поэтому нужно будет опять поправить".

***
      Муравьями Толстой интересовался и раньше. В разных контекстах и смыслах они упоминаются и в "Детстве", и в "Войне и мире", и в рассказах, созданных для "Азбуки". Возможно, с этими насекомыми связан социально-религиозный символ единства людей – идеал "муравейных братьев", "любовно льнущих друг другу", о котором Толстой с восторгом и умилением писал в неоконченных воспоминаниях.
      В 1910 году писатель часто интересовался жизнью муравьев. Так, известно, что он наблюдал за ними в апреле, весной. И даже прочитал статью о насекомых в Брокгаузе. Но интерес этот, как мы убедились благодаря приведенным цитатам, выходил далеко за пределы зоологии. Речь шла об осознании единства всего живого на земле. Тогда же в дневнике Толстой записал те же самые слова, которые мы знаем благодаря пересказу Булгакова: "Бог – это само в себе без ограничения то духовное начало, которое я сознаю своим «я» и которое признаю во всем живом". Эта же мысль вошла в предисловие к сборнику "Путь жизни", над которым Лев Толстой работал три года. И она же была причиной изменения – последнего авторского изменения – структуры этого сборника: "Душа – Одна душа во всех – Бог", именно такую итоговую последовательность 2-й, 3-й и 4-й глав мы встречаем в "Пути жизни".
      Мысль о всеобщем единстве, попытки его религиозно-философского обоснования встречаются и в других дневниковых записях Толстого 1910 года. Вот, например, запись от 6 октября, примерно за месяц до смерти: "Гуляя, особенно ясно, живо чувствовал жизнь телят, овец, кротов, деревьев, — каждое, кое как укоренившееся делает свое дело — выпустило за лето побег; семячко — елки, желудь превратились в дерево, в дубок, и растут, и будут столетними, и от них новые, и также овцы, кроты, люди. И происходило это бесконечное количество лет, и будет происходить такое же бесконечное время, и происходит и в Африке, и в Индии, и в Австралии, и на каждом кусочке земного шара. А и шаров-то таких тысячи, миллионы...".    
      Чувствовать жизнь, ощущать ее как единое целое – через муравьев, телят, деревьев, уметь переноситься в живое существо, понимать его и видеть – через него – Жизнь как таковую, вот к чему пришел Лев Толстой.

***
      Исследователи, конечно, пытались и пытаются осмыслить эти особенности мировосприятия великого мыслителя. Наверное, обсуждение контуров религиозно-философских основ Толстого будет продолжаться и дальше. К чему он был ближе – к веданте, неоплатонизму, пантеистическим схемам философов Нового времени, холистическому восприятию христианских или восточных мистиков...? Да и что из себя представляет Жизнь, единая Жизнь в понимании Толстого? Жизнь, в которой так причудливо переплетается природное и духовное. На эти вопросы трудно дать однозначный ответ.
      Очевидно другое. Тот поистине гуманистический пафос, которые проникает любые философские, метафизические конструкции Толстого; тот пафос, который Толстой всегда – интуитивно или осмысленно – считал подлинным, всамделишным, настоящим; который связан с соединением, а не с разъединением, с соработничеством и сотрудничеством, а не с взаимной враждой и уничтожением (=самоуничтожением), с любовью, а не с ненавистью, со здоровой человеческой нормой, а не с патологическим безумием.... Этот пафос – один на все времена. Альтернатива ему – всеобщее безумие и самоуничтожение. Альтернативой является процесс настолько нелепый и абсурдный, что даже самый талантливый пропагандист за самые большие деньги в мире не сможет объяснить его смысл.
      Рано или поздно наступят такие времена, когда человечество начнет судорожно цепляться за все подряд, что хоть как-то сможет помочь ему сохранить остатки разума, здравого смысла, остатки самой человечности. Вот тогда, возможно, и возникнет мысль присмотреться к жизни муравьев и понять ее, как и понять Жизнь как таковую – понять то, что сознается человеком в своей душе и во всем живом.