Эхо несбывшегося

Эта хижина не значилась ни на одной карте, потому что карты обычно рисуют для тех, кто хочет куда-то дойти. А в «Приют Уходящего Эха» попадали только те, кто окончательно заблудился — в лесах, в мыслях или в собственной жизни.
Дэрик пришел сюда, когда подошвы его сапог стерлись почти до дыр, а пальцы на руках онемели так, что он перестал чувствовать рукоять своего посоха. Подъем на пик Недосказанного был самоубийством, но туман, вязкий и холодный, словно китовый жир, сам подталкивал его в спину.
Дом стоял на скале, которая вопреки всем законам природы не обрушивалась в бездну. Он казался живым существом: каменные стены дышали теплом, а заснеженная крыша напоминала нахохлившуюся птицу.
Дэрик перелез через кованую ограду, покрытую инеем, и замер. В окнах горел свет — не желтый электрический, а глубокий, янтарный, какой бывает только от свечей, сделанных из воска диких северных пчел.
Дверь открылась еще до того, как он коснулся кольца. На пороге стояла женщина в шали цвета грозового неба.
— Ты опоздал на семь лет, — сказала она вместо приветствия. Голос её не был строгим, скорее — усталым, как шелест старой бумаги.
— Я искал дорогу, — выдохнул Дэрик, и его слова превратились в облачко пара.
— Дорогу сюда не ищут. От неё отказываются. Проходи, чай уже остыл, а вечность, наоборот, только начинает закипать.
Внутри дом был больше, чем снаружи. Потолки уходили в темноту, где вместо люстр мерцали пойманные в банки созвездия. Стены были заставлены полками, но на них стояли не книги, а запечатанные глиняные кувшины.
— Что это? — спросил Дэрик, присаживаясь к очагу.
— Чужие «сомедеи» (someday), — хозяйка дома, которую звали Марта, поставила перед ним кружку. — Слышал фразу «когда-нибудь я это сделаю»? Или «когда-нибудь я туда поеду»? Вот это — те самые «когда-нибудь». Люди разбрасываются ими, как шелухой от семечек, а они прилетают сюда. И застывают.
Она взяла один кувшин и слегка приоткрыла крышку. По комнате разнесся запах соленого моря и звук детского смеха, который тут же оборвался.
— Кто-то хотел отвезти дочь к океану, но выбрал сверхурочные в лавке, — грустно улыбнулась Марта. — Теперь это воспоминание живет на моем обрыве.
Дэрик посмотрел на свои руки. Он пришел сюда, потому что его собственное «когда-нибудь» стало слишком тяжелым. Он обещал себе вернуться домой, в долину, когда разбогатеет. Прошло двадцать лет. Долина, наверное, уже поросла бурьяном, а те, кто его ждал, стали тенями.
— Ты ведь здесь не для того, чтобы забрать свое обещание? — спросила Марта, глядя в пламя.
— А можно?
— Можно. Но тогда скала станет чуть легче. А когда она станет совсем легкой, дом улетит в пустоту. Мы держимся за этот мир только весом того, что люди не успели совершить.
Дэрик подошел к окну. За стеклом бесновалась метель, скрывая пропасть. Он понял, почему это место казалось таким притягательным на картинках и в снах. Это был памятник упущенным возможностям, самый красивый и самый печальный на свете.
— Я останусь, — сказал он. — Помогу тебе расставлять кувшины.
— Учти, — Марта посмотрела на него внимательно, — здесь не течет время. Ты никогда не постареешь, но и никогда не почувствуешь запаха настоящего лета. Только его эхо из кувшина.
Дэрик прикоснулся к теплому стеклу окна.
— Зато здесь я точно знаю, что «когда-нибудь» уже наступило.
Он взял пустой кувшин и приготовился ловить шепот ветра, приносящий со стороны подножия гор чью-то новую, неосуществленную мечту.