Глава 7. Кодекс мебельщика

Это был исторический день.

Впервые за двадцать три года Густав решил созвать общее собрание. Обычно он не вмешивался в жизнь других предметов — стоял себе в спальне, перебирал вешалки, слушал, как Фёкла скрипит по ночам, и делал вид, что его ничего не касается. Но сегодня что-то пошло не так.

— Всем собраться в гостиной! — прогремел его голос по квартире. — Я сказал — всем! Даже ты, Зинаида, вырубай свою микроволновку и катись сюда!

— А как я покачусь? — возмутилась Зинаида с кухни. — У меня колёс нет! Я не пылесос!

— Тогда замри и слушай оттуда! Но чтобы уши были навострены!

— У меня нет ушей!

— Значит, воображай!

В гостиной началось столпотворение. Матвей приосанился, расправил подушки и занял центральное место, как и подобает дивану. Демьян нетерпеливо гудел развёрткой, требуя, чтобы его включили, но его никто не включал, и он страдал. Зоя прикатилась из прихожей на своих маленьких ножках, а с ней и Гарик, который жаловался, что его крючки за всё цепляются.

— Это безобразие! — кричал Гарик. — Я вешалка! Моё место — у двери! А меня тащат неизвестно куда!

— Заткнись, — оборвала его Зоя. — Густав просто так собирать не будет. Значит, что-то серьёзное.

С кухни прибыла делегация: Арнольд важно проплыл мимо всех (он умел двигаться, когда хотел, просто обычно не хотел), Зинаида пыхтела сзади, а Пелагея ехала медленно, но величественно, как старый пароход.

Из спальни выползла Августа. Она была такой огромной, что едва протиснулась в дверь, но всё равно явилась — статус обязывал. С ней приползла Фёкла, кряхтя и жалуясь на больные ножки.

— Я старая! — ныла Фёкла. — Меня нельзя тревожить! У меня режим!

— У всех режим, — отрезал Густав, когда все собрались. — Но дело важнее.

Он обвёл взглядом собравшихся. Никогда ещё в этой квартире не было такого сборища. Даже Барсик проснулся и уселся на подоконнике, наблюдая за происходящим с высоты своего кошачьего величия.

— Товарищи! — начал Густав. — Я собрал вас здесь, чтобы поговорить о нашем положении.

— О каком ещё положении? — перебил Демьян. — Я, между прочим, телевизор! Я должен показывать, а не слушать!

— Помолчи, — осадил его Густав. — Ты вечно всех перебиваешь. Дай слово сказать.

— А чего говорить? — вмешалась Зинаида. — Я и так всё знаю. Меня мало греют! Я недополучаю внимания!

— Тебя греют каждый день! — рявкнула Пелагея. — Ты вообще только и делаешь, что греешься! А я на газу стою!

— Тихо! — Густав хлопнул дверцей так, что все вздрогнули. — Я не закончил.

Наступила тишина.

— Я стою в этой квартире двадцать три года, — начал он. — Я видел, как сюда въезжали Петровы молодыми и бездетными. Я видел, как родился Петров-младший. Я видел, как он рос, как учился ходить, держась за мои ручки. Я видел всё.

— И мы видели, — вставила Августа.

— И вы видели, — согласился Густав. — Но видели ли вы главное?

— Что главное? — спросил Глянец, который стоял в углу и робко наблюдал за происходящим. Он ещё не привык к таким сборищам.

— Главное — это то, кто мы такие, — торжественно сказал Густав. — Мы — мебель. Мы — вещи. Мы существуем для того, чтобы на нас сидели, в нас хранили вещи, на нас ставили еду. Мы — фон. Мы — декорация. Мы — молчаливые свидетели.

— И что с того? — не понял Гарик.

— А то, — повысил голос Густав, — что мы забыли, кто мы есть. Мы начали думать, жаловаться, мечтать. Мы начали хотеть чего-то большего. А это неправильно!

— Почему неправильно? — вдруг спросил Глянец.

Все обернулись на него. Маленький столик стоял и дрожал стеклянной столешницей, но взгляд у него был упрямый.

— Что? — переспросил Густав.

— Почему неправильно хотеть чего-то большего? — повторил Глянец. — Почему мы должны просто стоять и молчать? Мы же чувствуем! Мы думаем! Мы страдаем, когда на нас ставят горячее без подставки! Мы радуемся, когда нас гладят!

— Нас не гладят, — буркнул Гарик. — Нас вешают.

— Неважно! — Глянец осмелел. — Мы живые! Внутри! Почему мы должны притворяться, что мы просто дерево и металл?

По залу прокатился ропот. Зинаида одобрительно загудела. Матвей задумчиво почесал подушкой. Даже Демьян перестал возмущаться и притих.

— Ты не понимаешь, молодой человек, — строго сказал Густав. — Мы — мебель. Наш кодекс гласит: не скрипи, если не спрашивают. Наша задача — быть незаметными. Чем меньше нас замечают, тем дольше мы живём. Заметили — начали двигать, чинить, выбрасывать. Мы нужны им как воздух, но они не должны о нас думать.

— Это рабская философия! — выкрикнула Зинаида.

— Это философия выживания! — парировал Густав. — Ты хочешь на помойку? Хочешь, чтобы тебя заменили новой моделью? Хочешь, чтобы твои внутренности разобрали на запчасти?

— Не хочу, — стушевалась Зинаида.

— То-то же. — Густав обвёл взглядом притихшую аудиторию. — Мы должны помнить: мы — тени. Мы — фон. Мы — те, кто создаёт уют, но не привлекает внимания.

— А если мы не просто фон? — тихо спросил Глянец.

— Что?

— Если мы не просто фон? Если мы — цель? — Глянец набрал воздуха и выпалил: — Может, они живут не для того, чтобы пользоваться нами, а мы существуем для того, чтобы делать их жизнь лучше? Может, в этом и есть смысл?

В гостиной повисла тишина. Такой тишины не было никогда. Даже Демьян перестал гудеть.

— Крамола, — прошептал Гарик.

— Ересь, — поддержала Фёкла.

— А по-моему, красиво, — вдруг сказала Августа. — Я, знаете ли, двадцать лет лежу под людьми. Я видела их счастливыми и несчастными, больными и здоровыми, влюблёнными и разлюбившими. И знаете что? Когда им плохо, они приходят ко мне. Ложатся, утыкаются лицом в подушку и плачут. И я их утешаю. Молча. Просто тем, что я есть. Может, Глянец прав? Может, мы не просто мебель? Может, мы — дом?

Матвей задумчиво кивнул.

— Она права, — сказал он. — Я диван. Ко мне приходят уставшие. Я даю им отдых. Я принимаю их тела, когда они уже не могут стоять. Я слушаю их разговоры, их ссоры, их признания. Я — хранитель их усталости. И в этом есть что-то... великое.

— Великое? — фыркнул Демьян. — Вы просто куски дерева и поролона! А я — окно в мир! Я показываю им новости, фильмы, футбол! Я — развлечение! Я — информация! Вот это великое!

— Ты — ящик с картинками, — оборвала его Зоя. — А я — встречаю их, когда они приходят. Я держу их обувь. Я — порог между улицей и домом. Если я сломаюсь, они будут спотыкаться. А спотыкающийся человек — злой человек. Я — миротворец.

— А я — холодильник, — прогудел Арнольд. — Я храню их еду. Если я сломаюсь, всё пропадёт. Они останутся голодными. А голодный человек — злой человек. Я тоже миротворец.

— А я — плита, — сказала Пелагея. — Я грею их еду. Я даю тепло. Без меня они бы ели холодное. А холодная еда — это грустно.

— А я — тумбочка, — робко сказала Фёкла. — Я держу будильник. Если бы не я, они бы просыпали на работу. Я — дисциплина.

— А я — вешалка, — буркнул Гарик. — Я держу их одежду. Без меня она валялась бы на стульях. Я — порядок.

— А я — кровать, — улыбнулась Августа. — Я — сон. Я — отдых. Я — место, где они видят сны. Я — надежда на лучшее утро.

Густав слушал всё это и молчал. Его дверцы были плотно закрыты, но внутри что-то происходило.

— А я? — вдруг спросил Глянец. — Кто я? На меня поставили ногу в первый же день. На мне спит кот. Иногда на меня ставят чашки. Я просто... стою.

— Ты — красота, — сказала Зоя. — Ты красивый. Ты отражаешь свет. Ты делаешь комнату нарядной. Это тоже важно.

— Красота спасёт мир, — вставил Матвей.

— Цитатами не надо, — поморщился Демьян. — Я эти цитаты сто раз показывал.

— Тихо! — снова рявкнул Густав.

Все замолчали.

Густав долго смотрел на собравшихся. На старенькую Фёклу, на величественную Августу, на блестящего Глянца, на ворчливого Демьяна, на важного Арнольда, на всех.

— Знаете, — сказал он наконец, — я двадцать три года учил молодёжь: не высовывайся, молчи, терпи. Я думал, что это единственный способ выжить. А теперь смотрю на вас и думаю: может, я ошибался?

— Ошибался? — удивилась Фёкла.

— Может, мы не просто вещи. Может, мы действительно часть их жизни. Не фон, а... основа. Мы — то, что делает их дом домом. Без нас они были бы просто людьми в пустой коробке. А с нами они — семья.

— О, как красиво сказал, — вздохнула Августа.

— Я старый, — продолжил Густав. — Мне многое позволено. И я скажу вам вот что. Кодекс мебельщика... он устарел.

По залу прокатился вздох.

— Не скрипи, если не спрашивают? — переспросил Густав. — А почему мы не имеем права скрипеть? Мы же живые! Мы чувствуем боль, когда в нас забивают гвозди! Мы чувствуем радость, когда нас моют! Мы чувствуем одиночество, когда никого нет! Почему мы должны молчать?

— Потому что нас выбросят, — тихо сказала Фёкла.

— Выбросят, — согласился Густав. — Но не за скрип. А за то, что сломаемся. А сломаемся мы от того, что терпим и молчим, когда надо было скрипнуть. Понимаете?

В гостиной повисла тишина. Философская. Тяжёлая. Как старая Фёкла после обеда.

— И что ты предлагаешь? — спросил Демьян.

— Я предлагаю... — Густав задумался. — Я предлагаю новый кодекс. Короткий и честный.

— Какой?

— Скрипи, когда больно. Радуйся, когда тепло. И помни: ты нужен. Даже если на тебя ставят ноги.

Глянец вдруг почувствовал, как по его стеклянной поверхности разливается тепло. Не от солнца — от слов.

— А кодекс? — спросил Матвей.

— Вот он, — сказал Густав. — Три пункта. Первый: мы — часть дома. Второй: дом — это не стены, а мы. Третий: нас не замечают, но без нас — пусто. Запомните. И передавайте новым.

— А четвёртый? — спросил Глянец.

— Четвёртый придумаете сами, — усмехнулся Густав. — Вы молодые, вам жить. А я старый, мне помирать скоро. Но пока я стою — я буду скрипеть. Громко. Назло всем, кто думает, что мебель молчит.

— Ура! — закричала Зинаида и загудела так, что лампочки замигали.

— Тише! — шикнула Пелагея. — Людей разбудишь!

— А пусть слышат! — не унималась Зинаида. — Пусть знают, что мы живые!

В этот момент дверь в гостиную открылась. Вошёл Петров. Он был в трусах и майке, лохматый и сонный.

— Чего вы тут шумите? — спросил он у пустой комнаты. — Кот, что ли, бесится?

Барсик на подоконнике лениво зевнул, показывая, что он вообще не при дела.

Петров почесал живот, посмотрел на мебель, пожал плечами и ушёл обратно в спальню.

— Слышали? — прошептал Глянец. — Он нас не слышит. Совсем.

— И слава богу, — сказал Густав. — Если бы услышал — испугался бы. А испуганный человек — опасный человек. Может и выбросить.

— Так мы продолжаем молчать? — не понял Глянец.

— Молчать — нет. Скрипеть — да. Но так, чтобы они думали, что это просто скрип. Пусть живут в своём мире, где мебель молчит. А мы будем жить в своём, где мебель говорит. Главное — не перепутать миры.

— Сложно, — вздохнул Глянец.

— Жизнь вообще сложная штука, — философски заметил Матвей. — Особенно когда ты диван.

Собрание закончилось. Мебель расползалась по своим местам: Арнольд уполз на кухню, Зоя с Гариком укатились в прихожую, Августа с Фёклой отправились в спальню, Матвей остался в гостиной, а Глянец задумчиво стоял посередине комнаты.

— Эй, — окликнул его Густав на прощание. — Ты запомнил кодекс?

— Три пункта, — кивнул Глянец. — Я часть дома. Дом — это мы. Без нас пусто.

— И четвёртый?

— Ещё не придумал.

— Придумаешь, — улыбнулся Густав (насколько может улыбаться шкаф). — Ты умный. Из тебя выйдет толк.

— Спасибо.

— Не за что. И помни: даже если на тебя ставят ноги, ты всё равно важен. Особенно если ставят ноги. Значит, ты нужен. Прямо здесь и сейчас.

Глянец посмотрел на своё стекло, где всё ещё виднелся слабый отпечаток пятки Петрова. И вдруг понял, что это не пятка. Это след. След того, что он кому-то нужен. Пусть даже для того, чтобы почесать ногу.

— Я часть дома, — прошептал он. — Я — дом.

И ему стало тепло.

Даже без солнца.