Матрешка. Части 1, 2

Матрешка: симпозиум
Предисловие
“И в этой истории, на самом деле, стекает все”.
Жаль, что этимология слова “матрешка” будет неприятно глазу в любом случае, так как ни с чем в этой истории не сопоставится; не паникуйте, сама не люблю такое, в этом вы не одиноки, я тоже. Наконец-то. 
Графоманы не терпят отсутствия синонимов. Не переносят копии, копии, копии “одиночества”; так мало подходящего, заменяющего. По этой причине каждая единица окружения заменяет это слово многотонной комбинацией описанных ощущений, смешанных с разными сортами кофе, выпитого несколько раз за день, большими порциями, пока разум тонет в зефире, на волнообразной поверхности до момента восклицания: “О, так это же тону я! Вот это метафора!”
И даже не задумываются: это был гротеск симулякра, воплощения сбившейся по счету копии хаоса жизни без оригинала.
Но этот оригинал ищет нигилист.
И этим нигилистом являюсь я.
Абсурд, не правда ли? 
Такие фарфоры.
Играй!
Ici!
 
Часть 1. “Пятница: бойня номер “дно” или синий поход мышей”
 
«Идешь и подмечаешь только безудержный гул вкусовыми рецептами. Кто-то дал тебе ватрушку — глаза нюхают, язык слышит, уши смотрят, разум слушает. Последнему давно уже не нужна ватрушка (и не потому, что она уже съедена), только ее наследство — как-никак, мы все существуем ради захвата наживы. 
Вся эта сумма пересчитывала в себе крупицу творожного мессива, окрашенного в кисловатый кисель и в еле сладкую медовую пузырчатую акварель. Тот, кто это читает, незаметно для других улыбается, ведь он припоминает последне упомянутый мною сладковатый вкус с потаенной слащавой линией до самых ушей. Выглядишь так, будто неправильно надел маску. Не волнуйся, я свой человек, прекрасно чувствую эту изощренную и убогую мимику, пока то резинка щекочет уши, то прокручиваешь постоянно: “ССГ, ССГ, ССГ настигнет!”; затем не выдерживаешь, садишься на чаепитии в честь дня рождения классной руководительницы меж безопасных и знакомых (эти строчки еще не раз повторятся), садишься непременно ниже их уровня, на коленки,  в уме кричишь:
”Ох, еще и Синдрома Сухого Глаза не хватало! Итак столько хлопот от самого наличия этой убогой маски! Будто мне хорошо! Что вы! В принципе: будто мне замечательно! 
Зачем же вы, страхи, меня окружаете? Я не люблю подобные круги! 
Ради сохранения своей формы, я категорически убеждена, приходится действовать абсолютно правильно, эта пропорциональность начинает пугать! Ох, зачем же я сюда села-то! Зачем снова и я поддакиваю кругу, соблазняю его сдавливаться? 
И только маска по форме совершенно неправильная! Представляет кашицу! Белую кашицу с серыми вкрапинками! 
Несмотря на дискомфорт, я хочу ее носить...
...душа...”
...Однако стеночки ее, стены защиты — из фарфора, так что “стекать” —жалкая пародия копии “синдром”; копировка смысла продолжает капать на сморщенный от омерзения лоб”.
 
Некогда абсолютно гуманитарный мозг решил изложить на бумаге историю “Ватрушка, эстетичность и выбор”. Об ее существования забыли даже тем, кому эта писанина посвящалась. 

Вам всем!
Такие дела. 
Впрочем, мы многое свойственны забывать. Первыми интересоваться “Как дела? Все хорошо?”; хранить свои же секреты; внимательно, в сотый раз читать залпом инструкцию: “Как реагировать, если у тебя самого спросят это “Как дела?”, еще и положат руку на плечо и заглянут на секунду в душу очаровательными, дорогими сердцу глазами?”.   
Мы забываем все. 
Ломаем стенку своего настоящего лица:  еще, еще!
После неудобных моментов мы намеренно — якобы! — многое забываем.
Рушим лицо так, чтобы появилось побольше трещин!
 
До этого мы “доделываем” маски ради выгоды, ради интересов, своих интересов, ради всеобщей эстетики романтизации чувств, всего того не стоющего, погружаемся кисточками в глубину баночки с краской истинного доверия, пока не достигнем намеренно неверных синонимов, пока незаметно для всех заменим банку с красками, выбросим первоначальную в мусорное ведро с круглой крышкой —проткнутую банку!
С оскребаем душой пролившуюся краску, переворачиваем круглую крышку, красочку выливаем, в итоге все выбрасываем. Идем в магазин потом — потом, точно потом; нет! — с целью купить новое, чистое ведро!
 
А потом мы перестаем понимать, к чему эта цепочка как чувств, рассуждений; пытаемся перечитать — с печалью слегка намокших глаз видим: “А потом мы перестаем понимать, к чему эта цепочка как чувств, так и рассуждений...”
Один словом, разбиваем первоначальную маску, надеваем маску из красиво украшенного фарфора! 
Скажите спасибо за то, что у вас он изящно раскрашен.
И, читая это, задаем вопрос: “А то ли хотел донести автор? Может, он просто запутался?”
Конечно, ради вас, дорогие ремесленники. 
Еще, еще, еще! Триада, триада, триада!
Теперь как-то само натягивает неудобные маски настоящего, да?
Теперь как-то само натягивает неудобные маски настоящего, да?
Теперь как-то само натягивает неудобные маски настоящего, ДА?!
 
Но мне важно сохранение этой маски....Зато только своей.
Всего лишь играет латинский. 
В игрушечку, называемую “Сарказм”. 
Этимология слова “лицо” для латинского такова: существовало также влияние на слово «лицо» латинского слова persona. Оно зафиксировано в древнерусских текстах  в значении «лицо», «личность»; При этом в латинском языке persona относится только к человеку.
 
Узрите! На дрожащих коленках сидит persona с неаккуратно закрашенной в серо-синий фарфоровой любовью!
 
Эти все мои схемы усталости, с бороздами, исключительно следами от блондинистых волос со спрятанным отблеском, от сверкающих темно-коричневых глаз, от мягких рук, от индивидуальной; по заказу общества нарисованной Судьбой “личностью” давишься, и только слезы накатывают к щекам.
И останавливаются на уровне носа. В маске долго накапливается вода; от соленого накопившегося запаха нос еле сдерживает перетягивание внимания с крови на запах воды с солью; искусанные губы напоминают о всеобщем морозе, и всеми силами пытаешься усилить это “надо постараться забыть, да поскорее сбежать”. 
 
 
Ускоряется шаг. Вроде с напичканным ртом вредно разговаривать, так меня же никто не слушает — можно хулиганить. 
Погоди, Встанька, ты до этого только догадалась спустя столько лет? Встань уже!
Встань, встань, встань!
Но в душе и во всем встала только непоколебимая зима. 
А у меня синдром, то есть стекаемость на поверхность апатичности, равнодушие лицо.
Хулиганка ли я? Почем знать...пожалуй, если я выстроила себя таким образом, чтобы никто не понимал моих речей. 
 
Живите в мире стериотипов, где неразрушимы мое “заучка”, “тихоня”, и проч. Пускай ставят вместо “прочее” вот так “проч.”, я это с равнодушием приму как восторжество точки, это уверенного в себе элемента знака “повтор!”; это “проч.” легче ставить во время процесса печати текста, соответственно, это будет чаще повторяться. Нет, оно уже часто повторяется. 
Пускай добавляют красок люди, давно забывшие мою связь с будущем, пользуясь видением меня прошлой, этой “пухенькой”, этой “толстухи”. Они ведь нарочно не поинтересуются моей жизнью и не узнают об изменениях: давно сильная девушка весит не семьдесят пять, а сорок пять килограммов, не ревет, убрает плоскостопию гуся, она еще многое “не..., а....”; кстати, за более, чем пять лет кропотливых изменений!
Все, что вам нужно обо мне знать...я всю жизнь была худой. Во всех смыслах. В разговорном, в публицистическом, в художественном (чертов графоман!), в научном, даже официально-деловой стиль погряз в моем гротеске - теперь это сухой, полностью исчерканный набор документов, отсканированный и заполненный набор размыва букв — баста! 
Тогда пускай постекает в уши и глаза другое “что-то обо мне”.
Касаемо глаз...не хотите слушать...тогда желаете ССГ — этот синдром Сухого глаза?
Вся моя жизнь похожа на набор исключительно ровных шагов без сгиба в коленях. Бегать не люблю, коленные чашечки мне подарены жизнью как приятный бонус частого времяпрепровождения на стуле. 
За каждый подарок кто-то отдает определенную сумму. Мне можно даже не пытаться проходить тесты “Определение характера по почерку”. Я перестала улавливать причину его ежедневного перевоплощения...Ах, чертик мне на голову нашелся! Да, почерк? Каждый раз, когда я ему жалуюсь на его интровертность, пока я, как экстраверт, краснею обязательно перед всеми, ты саркастически хихикаешь и говоришь: “The best jf us can find happiness in misery” (“Лучшие из нас могут найти счастье в страданиях”), как будто это для меня каждый раз иронично! “I don’t care” касаемо всех, знаешь же...
Иногда я не понимаю, с кем разговариваю. Сама с собой или — кто бы мог подумать! — с почерком! Ему уже все, кто только мог, сказал: “Умойся и поменяйся”; а ему по-впихнутому в ручку шарику или по сломанной щелкающей ручке —ему все равно, особенно в мой адрес, ведь я давно перешла на перья, а использовать их в качестве сравнения  — эти ручки, что любят шары, любят побольше точек...сколько можно!
Из всего существующего литературного мира и всей нагроможденной эмансипированной эстетики, я выберу тебя, постмодернизм. 
В тебе нет ожидаемых, ожидающих чего-то точек; мозаики из них хранят те портреты абстракции, что мне не по душе.
Ха-ха! Не по душе! Хах, не по душе...
 Иронично: я состою сугубо из точечной логики. От меня, очень может быть, поэтому и отвернулись многие, за мое желание помочь, разбираясь в проблеме, за “порешим все убийственным взглядом исподлобья”; черт, он то ли в плесени, то ли в коррозии...где застывшая краска, где медь?
Где отзеркаливание другим моей силы, где застывшая стойкость?
Хотя...и медные вещи, и разрисованные матрешки, и я упадем в вязкую кашецу пепла, хорошенько смоченными слезами, без характерного нам звука падения, как причуще нам ударятся о твердую поверхность.
Так какая тогда разница: симулякр я или нет?
Я, я,я,я....симулякр? 
Мои части тела - лишь метафоры. Но им присваивается свойства живых...их оригинал — олицетворение...
Но во мне плесень и коррозия. В живом существе плесень краски и медная коррозия. Мой оригинал — это счатливый человек, которого нет, или олицетворение с нагроможденной суетой вместо “присваивание неживому живое”?
 И этот Симулякр — он не умер, он живет, потому что пропитан словами, ежедневно повторяющимися в зеркале ванной на рассвете: 
“За то, что я снова и снова борюсь, убегая, падая и вставая, но совершая движение, где эмоций судья только я, они представляют собой выколотую точку, называемую одиночеством. И для него есть только одна фигура - неполная, отличающаяся, убегающая от заполненности, зато ломающая склеенность жизни...матрешка”.
Матрешка, вообще-то, раскладываться умеет.
И я стекаю в эту матрешку...всецело, на самое, самое, самое отдаленное ото всех дно.
А между кем я сидела? Между лгуном и менталистом? Или тому, кому доверяла? Слишком много сомнений — реальность вскружилась, запуталась и забылась.
 
Стоп...о нет....
Дальше я записывала, выпив в 23:23 четвертую чашку кофе...с морем кислых зефирок и тремя таблетками сахарозаменителями. 
Слишком много замены сахара...
В принципе, слишком мало сахара...
 
Глаза слипаются...надо бы взять что-то простое для проверки:
“Моя будничная жизнь состояла из сравнений, Толстовский (то есть длинных), толстенских (менее почетно; громоздких) описаний дубоголовых событий, как будто они продумывают неприятное и изумительно точно, точно голова есть. Нашлись Гостосмыслы с пушистыми, но такими электризующимися бородами, такими...сероватыми, будто в них есть капля чего-то хорошего, в этих объемных событиях, как этапы сборки оригами из бумаги! Из бумаги! Я конспекты на тридцать круглях страниц не позволяла себе печатать, пользуюсь тетрадками, к которым идеально подходят слова учительницы по обществознанию: “И продают совсем зачуханные, пожелтевшие и ничтожные тетрадки, кому-то они мне нужны”. В отличие от чужих дорогих тетрадок, они не изуродованы тысячной пробой объедания грехом вылезть за красную строчку. Пробуют, как мужчины: “А где торт?!” - вскликавают жены и дети. Стоп, нас же в семье двое: мать и дочь”. 
 
 
О чем я вообще писала? Проклятый почерк! 
Почему у меня даже то, что предназначено для простоты, такое сложное! Всю мою жизнь!
Я не поставила номера страниц! Все смешалось, спуталось! Ликует ненадежный рассказчик, когда его ненадежность на работу не вызывали!
Но разве это...не симулякр обманщика?
Я дала обещание, что напишу не как графоман: не на коленке, без душевного развала, а как оно есть...
А это что? Мой девиз? Посмотрим...
 “Жить прошлым — это пересказ — это копия —это симулякр с забытым оригиналом”. Раз так, пересказ, слушай сюда!
«Все всегда рождаются не под своей звездой, и единственный способ жить по-человечески — это ежедневно корректировать свой гороскоп».
Прошу тебя, попробуй без моей помощи откорректировать себя и оставить меня в покое, пожалуйста.
А сердце умоляет.
И как добрый человек, уставший, потрепанный и растерзанный тобой....
Однажды уйдет, позволив себе не создавать барьеры для ломания одиночества. 
Это будет в будущем, я постараюсь дойти спокойно, а пока...
“I’m so blue”. 
На столе Курт Воннегут «Бойня номер пять», Умберто Эко «Маятник Фуко», Виктор Пелевин «Поколение П», Брет Эллис «Американский психопат»,Хантер Томпсон «Страх и отвращение в Лас-Вегасе», Уильям Берроуз «Голый завтрак». Культовые произведения постмодернизма. Перед всеми этим книгами встал истинный, как оказалось, симулякр. Человек-сборник краткого содержания каждого произведения, копия обманщика, не имеющего оригинала. Такого сборника не существовало, но я не оригинал, я копия того, кто увяз в одиночестве и, исходя из этого, человек, настолько стремящийся устранится уже и от этого явления, подарив себе нечаянно надежду, сделал все с множеством ошибок, с первостепенным желанием напиться выгоды избавления от глубокого опустошения, смешанного с еще не до конца сформировавшимися стремлениями исправить положение, лишь бы это чувство исчезло. Строя, разрушая...появляется тысячи копий, то есть объектов, которые всем заметны: это одинокие люди, и эти люди, копии ищущих, выбирают множество разных путей, и большая половина из них - либо беспросветная, либо жалкая, либо эгоистичная.
А я падаю на колени, этим кругам, этим двум будущим болящим синякам и придаю им значение:  “Я то трио: беспросветное, жалкое и эгоистичное!”
Именно поэтому, собственно, я не люблю троицу...
И заранее вы знаете ответ: ноль - это...
“Черт! Ручка!” - вскочило мигом в голове!
Давно запрятано это рукописное изделие в самые далекие уголки комнаты, в самые пылью нагроможденные шкафы, в самые паукообразные углы; в порванные, в зачуханные, в старые-старые пеналы. 
Среди них, в этом царстве колпачков от синих одинаковых ручек, среди однообразных факультативных частей давно выбрашенной основы, среди этих шлемов, преодолевших многократные удары зубов и неприятную склизкость слюней, лежал единственный стержень. С синей пастой. Отличающаяся от ранее использованных, с белым колпачком, с черной надписью производителя “I’m so blue”, - какой прекрасный маркетинговый ход! - с черно-белым основанием; только кровь отличается от всего этого миниатюрного царства темного и светлого; точно белая ворона, эта синяя кровь, как бы это странно не звучало! 
Я достаю ее. Грусть. Тревога. Обида. Стыд. Страх. Разочарование. Вина. Зависть. Растерянность. Апатия. Бери, собирай стены лабиринта из этих базовых эмоций, но перед этим...Вешать голову! Преклонять голову! Вертеть головой вверх-вниз, чтобы просить прощения перед Высшими силами за свою беспомощность! За свой совсем простой слог, будучи минималистом! За свою чрезмерную оправданность!! За обращение в крайнем случае, в крайнем конце квартиры, в крайней комнате, в крайнем углу, глядя на крайний отсеке крайнего пенала, лежащего в крайнем углу шкафа!!!
Она тогда протекала...Ей можно было поставить четкие-ясные круглые точки...мне до сих пор кажется: на всем. 
Сложила оружие в самый затерянный отсек, который не успел, оказывается, в душе совсем не потерялся!
Так сложно возлагать надежды на симулякр снова!
Сколько этих матрешек прошлого? Сотни, несколько сотен, тысяча, тысячи? Сколько ошибок, сколько порождений душевного срама! Сколько угрызения совести пытались разжевать меня? Сколько бранила сама себя за эгоистичные моменты?
Сколько раз ободряющее кофе оказывало иной эффект - энергосберегающий? Душезамораживающий?
В голове резко возникает тишина - резко размыкается круг молчания, рождаются новые синие искры в голове - события, их достаточно, чтобы заставить человека плакать.
Но все переплетается, скручивается, смешивается. Оборачивается хаосом для человека с “точечным” мышлением: важно опереться на определенные моменты, нужна опора; необходимо не только видеть внешне эти палочки, содержащие в себе жизненную энергию ручки, но и видеть свой внутренний стержень. А для кого? Для себя? Для подавленной личинки, не успевшей вылупится со своим собственным мнением? Личинки даже не определенного насекомого! 
И мысли копошатся, и эти тараканы столпились вокруг личинки, и все это мерзко! Этот момент настолько отвратителен! 
И тут прилетает нечто, как пуля в висок: “А не удосужитесь ли вы, тараканы, распределиться по синим шарикам?”
Снова можно было резать лезвием беззвучия спертый воздух.
“Я забыла о главном испытании...”
Обычно это происходит медленно и без всякого азарта, даже наоборот: капли пота застывают и превращаются в льдинки на замерзшем от ужаса лице. Эта градация высчитывает пятницы, соединяет их в неразрывный, бесконечный канат с узлами. Эти сверченные части каната - практически всего пройденного времени жизни - укорачивают длину, делают все малозначительное, не внушающе...сначала постепенно, потом чаще начинает возникать ощущение стремительного наращивания темпа движения жизни. Ты крепишься за догадки как за последнее событие. Но в один вечер, например неделю назад, пальцы становятся совсем синими, и именно этот цвет предает тебя: ты падаешь в осознание: “Это не время быстро движется, это оно съежилось, как ненужный листок бумаги с какими-то там записками”. 
И выбраться из него очень трудно.
Но ты сделал это.
А сейчас тот канат повис над тобой, и ты на отступе того самого обрыва, в который приходилось с ужасом упасть.
В свою серую постель в серой пижаме, с серым, бездушным состоянием с серыми, совсем неразобранными мыслями. Как будто обобрали небо, и это пока точно не остановить.
Пустота с формой! С куполом! В отличие от тебя, раздавленного нечто, у этого понятия, у одиночества есть твердая оболочка. 
“Это...Как бы подобрать вернее сравнение?”
Внезапно серая кошка с твоим небесным цветом глаз подпрыгивает на самую верхнюю полку, задевает лапой медную матрешку, и та со вздохом тяжести от своего же тела стукается об пол; она даже не открылась, не дала и подумать о поражении иедально подходящей идеи, но звук от того был гораздо громче, напоминал истощающий вопль великана. 
"Удивительно, как ты видишь отражение в кошке, что может только мяукать. Хотя...это даже лучше, это призыв!
Реальное же отзеркаленное “ты” не может и слова произнести, только рот открывает зачем-то. Действительно. Часть тебя уже и мнения любого не имеет”. 
Не чувствуя глаз, я посмотрела на медь...
“Одиночество - это Матрешка. Она стойка, неподвижна. Ты в ней на самой глубине, вместо самой маленькой копии фигуры. А после тебя идут вышестоящие, и ты их не смог побороть. И ты должен был стать своей реальностью, но в современном мире ты - как Имперая Борхеса: стерта; карта, это неживое, заменяет прошлое “настоящее” на “второстепенное”, что можно отделить от важности; и твою ценность заменяют недоброжелательные слухи о тебе повсюду. Они отожествляются, становятся твоими копиями. Спустя некоторое время все больше и больше отличаются от тебя...в конечном счете, ты - дефектное подобие, достойное...да какое “достойное”! Недостойное чего-то, только в самую глубину и заталкивай
И получается: “Давно запрятано это рукописное изделие в самые далекие уголки комнаты, в самые пылью нагроможденные шкафы, в самые паукообразные углы; в порванные, в зачуханные, в старые-старые пеналы; ими нагло пользуется девушка, ставшая лишь копией чего-то, забывшего, что такое душа; это оформленный в узорчатость самостоятельный жизненный эгоцентризм; ты имеешь надежду, ты ненужный, мелкий, тебя можно охарактеризовать простым “очень далекий” “.
Пускай эта история будет называться “Матрешка”.
”Но эта пятница особенная, относится к самой важной неделе нескольких лет. Пускай это будет "Матрёшка. Симпозиум”. 
 Ради самосохранения на дне матрешки растопчется ногами, поднятыми со дна, вариант: “Малюсенькая матрешка. Симпозиум”.
Достаю ручку, почти победившую меня, сажусь за стол кухни, ноги не сгибаю, сижу ровно; пододвигаю к себе огромную стопку листов, сжатых тугой-тугой резинкой. Не разбираю: что написано, как и когда, раз все одно и то же: тридцать три кружка, все они закрашены самым разнообразным, но синим цветом. 
“Опиши свои шесть лет тремя словами!”
“Круг. Синий. Одиночество”.
Пора посчитать, сколько всего влезает куколок в мою медную матрешку...
Раз, два, три...
Семь. Так это же неделя! 
Пора...
...хотя нет, надо для интереса проверить.
(Какой-то неизвестный очень многим из вас человек Полина П.М., точно не спрятанный ни в матрешке, ни в неваляшке, зашел в ванную комнату попить воды, находит на батарее несколько тетрадей. В одной из них, в оранжево-фиолетовой, в единственной законченной, где даже обложки полностью исписаны, стоит отметка: “Ненадежный рассказчик остальное опишет в повести”; на стороне с линейкой, где обычно пишутся ФИО и прочая лебедень, дрожащими буквами с сильным наклоном вправо было запечатлено следующее: “Словарь симулякров без парной метапрозаичности”; вероятно, она таким образом хотела кого-то защитить;)
 
“...Тогда я была еще в школе. 
Тогда было странно, без этимологий. Без лишних глаз, и мысли ложились не точечной подозрительностью, а простым повествованием.
Я нарочно не захотела смотреть этимологию слова “еще”, так как она размыта во времени. 
Это про триаду последовательного: подсвеченная лампочным светом пыль; уединение от травмы глаза в мягком круглом кресле; изображения полустертые - так клонило ко сну.
Да, тогда строилась кропотливость в сцене, пронизанной отчаяньем и полустертым одиночеством - половину лишнего отсек танец, заранее написанной на закинутой прочь бумаге. 
Было поздно, вечер. Голова отдыхает в безмолвном пространстве. На штанах затерянный от остального мира сувенир - звезда с круглым отверстием посередине, в котором помещалась круглая лампочка. Впрочем, и сама звезда была круглой, и ее прозвище, “материальная точка”, замечательно ложится на образ далекого объекта, неприкасаемо со всем меня тревожащим. 
Впервые за долгое время я надела черные колготки; не нужно же сталкиваться коленями к коленам к чему-то проблемному.
Три вещи - колготки, фонарь, “Апчхи!” привели меня к ней. 
 
Библиотека...сборище постмодернистских произведений, что в себе хранят истину. И истины, извилистые и исполинские, искренне “исть!”
 
Звуками восторг я могу олицетворить только “исть!”, не знаю, почему. Но он такой тихий, однако большой...Это невозможность выразить без уважения. Пускай будет однотонное восклицание. 
Когда душа наконец-то может насладиться тишиной.
В ней ничего не двигается. 
 
Я могу дотронуться пятками до пола...не ванны, полностью намокшей струями душа, чтобы снять напряжение. 
 
Я дотрагиваюсь....до бумажки. Ассоциативно мне почудилась вырванная страница книги, нет, со всей бесчувственностью, хамством; со всеми ужасными чертами человеческого лика!
 
Я мигом, всем своим телом надавила на двери библиотеки. Они были увесистыми, но масса казалась мне тогда пылинкой, и.....ДвИжЕнИе БрОсИлОсЬ нА мЕнЯ?
Теперь уже тело скользило тканью по кафелю...Но до осознания этого прошло очень много всего, в том числе мое “И-Е-И-О-И-О-А-Е-Я”! 
- А....это что, воплощение свободы?! Какое чудесье, какое великолепие, какой абсурд! Если мне, серой личности, нравится это черно-белое изобилие, значит, это явно абсурд! Но какой абсурд! Любимый, много объясняющий абсурд! 
Я кричала это! А колени невольно согнулись!
Я осталась с этим существом...наедине? Я могу начать все сначала? Я могу не повторяться, не терпеть “надо искоренить”? Есть шанс представить что-то неотразимое, с другим концом? 
 
Это было нечто выше меня на половину головы, той, где располагаются уставшие, такие уставшие глаза! Оно имело одинаково пропорциональное количество черного и белого в одежде. Наполовину брошенные в искусство сугубо лоскутки ткани, наполовину выкинутое из искусства свободные лоскуточки, но в них - тысячи нитей непонятного цвета, словно светятся светом без определения. Белый превратили свет!
На лице - маска, маска с сетчатыми средними глазами, серыми глазами, серыми паутинками, по-разному сплетенными, точно настоящая паника, но она так элегантно вплетена в маску, приводя себя в совершенную способность справляться с каждой неприятностью. 
 
И это превосходство танцевала танец исключительно коленными чашечками. Я слышала каждое тикание коленных чашечек, “so good”, поется, успокаивая мою душу на иголочках. 
Каждое движение виделось мне только в коленях; не на мышцы, не на суставы, а на чашечки, на саму чудесность этого слова, на саму возможность что-либо лаского произнести, растопив заледеневшее сердце. Колени пытались осуществить влияние на каждую часть тела, и им это будто бы удавалось. Я верю это, я чувствую это. Все это время смесь того, что не должно смешиваться, оставляло глаза исключительно внизу. 
 
Я согнула ноги максимально сильно, собрала всю свою нереальность существования в кулак - раз мне часто кажется, что не существую вовсе - и посветила в ступни. 
 
С-с-серые каблуки с уходящим в плоскость каблуком?! Как вообще это Судьбой могло придуматься?! 
 
Левой ногой был сделан шаг ко мне...
“Молча”, - отрезала я каждую повторяющуюся сотую мысль в голове, не имеющую своего начала. 
 
Меня собралась погладить свобода? Н-н-н-ет! Зачем? Я же только хотела посмотреть!
Но оно или она приближалось ко мне. Мне ничего не оставалось, как среагировать туманно и неопределенно словно мышь, стараясь приблизиться к защитному стулу. 
 
У меня будет несколько секунд! Надо добраться до стула!
Но в голове до сих пор был бульон, который невозможно куда-то вылить!
Растекшиеся чернила на серой кофте, и их нельзя стереть белой тряпочкой! 
 
Оно скоро сядет на шпагат. Лишь бы прилезть ко мне, пускай в самом уязвимом сейчас месте будет пустота! Главное - добраться до цели! Какая цель? Уничтожить мою многолетнюю привязанность, отсечь больную часть меня? Пожалуйста! Утилизировать каждое упоминание ЭсТеТиКи? Прошу, сделайте это, и прямо сейчас!
 
Видимо, сесть на шпагат более - не выход. Оно смотрело своей сеткой, неимоверно страшной сеткой, но это говорило: брось вызов страху. “Брось, брось, брось”.
 
Я устала слышать это от себя снова и снова. 
 
Фонарь - лицо - выстрел света. Показались темно-коричневые глаза. Но пленка давила на них.
 
Это были линзы. И Фиолетовая давала себе отчет: “это были и глаза, и не глаза”. 
 
“Зачем кто-то лезет в мое настоящее?” - наконец спросила маска, оттянутая рукой, тонкой и ровной, как можно сильнее, точно некоторое волнение сопутствовало растяжению. 
 
“Все зависит от того, есть ли оно? Примешь - и перестанешь к другим лезть”, - ответила я с игривостью, уверенностью и даже пафосом. 
 
“И...и! Я говорю не про сейчас, а в принципе!” - добавила я, невольно скрючившись на прохладном. 
- Знаешь, что самое противное во время ношения маски? - спросило меня существо.
- Я  размышляла сегодня по этому поводу...”, - непроизвольно выскачилось из меня.
- Твое “я размышляла сегодня по этому поводу” губительно скорее для хищника, что надел маску. Да и травоядные...Какая разница? Мы все хищники, когда голодные. В любом случае, тяготящее заедается чем-либо. А с маской не поешь. 
- Мои выпученные глаза, моя истинность!” - сморозила я. 
- Увы, но «Истину ведь вообще нельзя получить из вторых рук».   
- Хорошо. Если вы взяли, а я в этом уверена, столовую ложку, можете попробовать взять у меня еще не попаданную в рот творожную начинку. Я знаю наверняка: с большей уверенностью я встрепенусь и закричу. Вот и вся истина. 
- Тяжело признавать, но «Ничто на свете не требует большей осторожности, чем истина».  Оказывается, среди этого белого света и черного пространства есть истина - серость. Двугранная. Простая и хитрая одновременно.
Между нами образовалось молчание.
- Надеюсь, пирожное кругловатое еще долго останется теплым, да избежит оно холода. Спустя семь секунд молчания, мы сказали в унисон, как бы эхом:
«По чистой случайности. Дурак способен прийти к правильному умозаключению, но ошибочным путём». 
И на этом разговор закончился.
Я выбежала прочь. Я захотела оставить этот образ таким, какой он есть: законченный на правильном, на наставническом. 
И пускай это нечто когда-нибудь скажет: “Я все это делало, чтобы полностью прочувствовать врага на самом себе - эта маска мой враг, я с ним сражусь! Вместо бегства от страхов, проблем и врага я позволю ему сразится со мною полностью! Не только разумом, но и телом! 
Да ведь такими восхищаются. И если уж быть дураком, то попытавшимся это понять, сделав это своим выбором”.
Вот и я, как каждая ниточка себя подсказывает, пришла к правильному умозаключению, но ошибочным путем: все-таки я отправлялась не в библиотеку. чтобы набраться книг жизни, а в книгохранилище, чтобы сдать надоевшие тексты”
 
Это будет последний надоевший текст! 
После этих пяти дней и вправду будет последним!
Последняя повесть, последние отрывки с порванными от гнева краями, согнутыми в гармошки целыми столбцами под гнетом увесистой печали, с солью глаз разной температурой...
Это будет последнее: “Круг. Синий. Одиночество”.
Все ЭТО мелькнуло разом с самым мощным скачком напряжения: руки тряслись, локоть заострился вверх, словно кончик звезды, пока капля свисала с шарика, напоминающего ртуть. 
“Не-е-е-ет, ты - не ртуть. Моя комната - это скопление ртутного подобия. Ты же лишь жалкий симулякр, как и все и вся, что со мной происходило до этих дней! Ты тоже шарик. Какая разница, какой ты, если ты шарик?! С такими же чернилами, с таким же слоганом боли, с таким же предназначением!”
А капелька чернил висела над новым, не затронутым копиркой, листом с семью большими, не малюсенькими, пустыми шарами, без серого первого слоя эмоциональной заимственности предыдущих дней, остающегося в речах бесформенным ничем...Раньше процедура проходила с бездушной физиономией — сейчас она, твоя искривленная невидимыми шрамами бессилия кричит, заставляя их завывать под толщей синих-синих нитей : “Не надо! Не надо! Не топи в глубинном цвете хотя бы этот путь!”; закрасить еще один кругляшок, обозначающий “Такие фарфоры” было легко, это сделалось непоколебимой привычкой?! Привычкой страдать, уже сам не знаешь....от чего конкретно: вокруг тебя миллионы массовости и эстетик, которые в конечном счете свелись к “соответствуй ради принятия к имеющим многое”, то есть к ежедневному сравнению с другими через всевозможные средства; и капля снова должна была упасть, ощутить это чувство привязанности к человеку, к многим людям, быстренько в падении растянуть тошноту от которой чашки кофе, от “этого”, “этого”, “этого”...да сколько можно уже подводить к итогу: “Ты сам себе враг! Ты уже убегаешь от любого знакомства! Ты уже не можешь описать, подавленный раскрошенным наполовину стержнем - какой-то старой ручки! - что заставил упасть! Нет, ты сам согласился утонуть в протекших чернилах! 
Соберись, скажи хоть немного стоящее, хоть немного делающее дружбу выгодной!
Пускай уже абстракция станет тебе выгодна!
“Но...так рассуждая, ты же станешь таким же, как они”.
Время путается: в тихой панике, в еле контролируемом состоянии, давно переехавшей бодрствовать в капельной материальной точке; придавать определенный вес скрывающемуся становится все труднее и труднее. 
“Не путай себя, тебе нужно только завершить, завершить историю, прекрати запутывать путь с мыслями, да и зачем тебе этот листок, ты давно уже ничего не пишешь стоящего.
Ручка, вернее, рука, с какого момента ты затерялась и устала спрашивать, кто графоман: “Обсессия или создаваемая ею компульсия? Это она на тебя, Встанька, наводит кончик и свистит в почти пустое тело: “Сама ж ты раб симулякра личности”; “давненько тебя, оригинал, сдвинули на второй план множество всего и, кстати говоря, отчасти и ты сама, тем самым нарочно проиграв копированию неутомимых вопросов самосохранения; о чем это я? Точно. Ты давно удалила свое полотно, постелив многоточечное, такое проблемное для тебя же самой; ты же пылишься, под тобой же ползают и ползают пауки, когда ты...защищаешь жалость к себе. 
Погоди, или это ты столько лет боялась услышать в голове?”
Вставьте сюда три точки, что называются у каждого “многоточием”, КОГДА ЭТО ВСЕГО ЛИШЬ КАКИЕ-ТО НЕСЧАСТНЫЕ ТРИ ТОЧКИ.
“Что ж, прыгать надо именно тогда, когда страшнее всего, всех, даже самого себя”. 
...
“Воспользуемся же истинным предназначением оружия! Хватит изображать из себя, Встанька, доброго злодея! ВСТАНЬ И ВЫПОЛНИ СВОЮ РАБОТУ!”
Подумалось мне, но...
“С каких пор ты объект удручающей структурно избирательной коррозии?” 
Давай! Вечер! Давай! Вдави ключ стыда в замок в спине, тянущемуся медной структурой прямиком к легким и сердцу! Он устрашится, издаст легкое скрипение и застынет от ужаса, и будет реакция “замри”, она прочувствуется под напором неоднородностей, покружится духом в сплаве дурманящего запаха от нестерпимой коррозии и согласится с еще одной, очень мощной обсессией: “Стыд - это позор”; но заблудшая компульсия в исступлении цитирует: “Совесть - тысяча свидетелей”. 
Ох, сколько же разного несочетаемого металла накопилось во мне! 
 
Замок продолжает  рывки, рывки, рывки: их гораздо большее число, чем эту триаду! 
Истина: “первая реакция на стыд - телесная реакция”, повторяется с каждым новым нажимом то вправо, то влево. То останавливается, то продолжает скрипеть и скрипеть...
И терпение прекращает выбрасывать последние восклицательные знаки...
В единственном виде восклицательные знаки....
Капля, протекающая ручка, хватит проверять мое терпение!!
Для этого есть черновики!!!
Черновики...
Точно! Последний белоснежный лист!
Надо открыть окно! Надо больше кислорода!! Зимнего, освежающего кислорода!!!
 
За столько дней я научилась писать хоть и кривые, но стихотворения.
 
Сорви с колен уставшие, убогие стихи,
Согни безликие, обманные отметины Судьбы —
Как трубы из абсурда, как медные грехи;
Каленые от плача отзвучия мольбы.
 
Сорви с колен бездействие - унылое увечье!               
Сотри бездушие — ударь в бездумия виски
Мои! кидай на строки бессонные мешки,
Клоня иссиня-серые чернила из тоски! 
 
Сотри с колен чернила — упало вновь лицо;
Совали ключ в загривок, сжимали вопль в тиски;
Замок заел в гортани — и боль вся налицо
Гоненья броски — границ оклочия, куски!
 
ДЕЙСТВИТЕЛЬНО, КУСКИ! КАКОЙ РАСТЕРЗАННЫЙ ФАРФОР! ЛИСТ ПОРВАЛСЯ! 
Я обещала, что сберегу его...не поддамся эмоциям...Как же хочется коленами пробить стену!!!
Я обещала...
Я обещ...
Я о...
Я. 
Я ОБЕЩАЛА! Я! Я! Я!
Там была подпись смирения! Она была ценна, верна мне, она стоила этих драгоценных дней. 
Но я не сохранила. 
 
“Мы пахли хвоей в самом яром сборище костра, умудрившись не сгореть”
“...”

Я не...
 
Часть 2. Меж “понедельник — вторник. Нет. Понедельник, вторник”.
 
(Полина П.М., редактор и многосторонняя личность, живущая и вне текста — но вы эти слова можете воспринимать и как образ масштабности событий в повести, ведь до этих дней жизнь будто не существовала, а будущее — предупреждает: верность рассказчика вернется только в пятницу; пока рассказчик ненадежный. Почему?)
 
“Обычно время осознания окончания понедельника и необходимости готовиться ко вторнику в моей жизни выглядит как ироничная метафора: “Еще одна зима была собрана, вычерпана до конца”; но в этот раз: "понедельник, вторник” — как простое напоминание о том, что жизнь не тянется, а идет, и довольно стремительно: однородность быстрее, чем парцелляция. 
А жизнь меняет авторская постановка запятых.
И сегодня меня спросила одна девушка, весьма странная: “Ого! Ты изучаешь арабский?! КАК ЗДОРОВО!”” 
Я ответила: “Нет. Сегодня мое давление ко всему пониженное...”
А затем добавила: “...только для тебя у меня оно повышенное”, взяла чистый листок черной бумаги и поставила на весь лист белыми чернилами свою подпись. Я не изучаю китайский, но поняла по ее реакции, что мне действительно удалось передать ту самую четкость первой подписи - на паспорте - до ослепительной точности; напоминала она цифру “4”; в кавычках будто спряталась злоба.
Однако ее реакция...удивила? Она сказала: «Жизнь — это весть, нацарапанная впотьмах. Без подписи».   
Нет. Она меня покорила. 
"Погоди!” - Выкрикнула я, но упала прямо меж дверью и коридором и, кажется, тщательно потрепав свой глянцевый нос. Она посмотрела как-то безжизненно, точно смахнула передо мной сегодняшнюю натянутую маску: 
 
Скопленье лентяев и прочего хлама
По улице сонной плетётся с утра
 
Впрочем, сегодня день и вправду сонный. Ты же ведь не хочешь, чтобы я протянула тебе руку, не так ли?
Дело не в моем сарказме. Дело в понедельнике в этой составляющей, как мне привилось давно, бесконечного “понедельник—вторник”.
Ее ладонь слегка покрутилась. Это был ее дружественный жест. Впервые я от человека запомнила лишь слова. Это было: 
 
“...И этим днем предам привычну челку
И разом на душе отрежу ровно “четко”. 
 
И ничего для меня более!
 
Я предупреждала: странная она личность. Эта употребленная анафора, ее любимый прием, до сих пор содержит любимые воспоминания, что давно жизнью отрезаны. Такое ощущение, будто моменты были в ее глазах кем-то не прочувствованы, а употреблены. Изжёваны жизнью, несколько отросшие после стрижки. 
Далее хочется погрузиться в раздумья. Такие пробы склейки фарфора.
 
 
***
Скопленье лентяев и прочего хлама...
 
Она живет в песне “Ставь чайник”. Тот, кто не поленится послушать, тот поймет. Рассказывает о том, как можно в состоянии хлама “рухнуть” в дверь. Интересно, действительно ли она так делает? 
Ненавидит все, что идет после “живу эстетикой...”
Искренне верит, что человек сам создает самого себя, хотя ее считают “без царицы в голове”. Хотя, лично для меня, это довольно странно: называть человеческими понятия того, кого сами считают “не от мира сего”
Если взять в пример: “С кем из моих любимых персонажей я была написана, по вашему мнению?” и любой комментарий к нему, она ответит: “...или Разумихиным”. И на обязательно пришедший ответ: “А я что, буду говорить “Отстать!” Это как-то неправильно”, она просто брякнет: “Нет, у тебя будет самая милая улыбка”. Об этом узнают все, а что случается, по закону подлости, вечером или даже ночью, перед самым важным временем - придумать что-то хорошее на новый день - никто никогда не узнает. 
Она будет снова листать картинки с мотивацией или читать Иосифа Бродского? Или будет вспоминать тот вечер с “Если однажды зимней ночью путник”, также прошедший в слезах? Честно, за столько времени дружбы я от нее снова слышу: “Ты обо мне еще много чего, возможно, не знаешь...”. Однако я рада этому теплому “возможно”, что она всегда употребляет ради смягчения своих изъедающих мыслей для близких людей. 
Натура тонкая, пишущая. Мы с ней похожи. 
Хотя мы по-разному поймем интонационно строчку “Повествовать, о-о-о-ой”. 
Вот, что я думаю по этому поводу:
“Время — не симулякр. Важность времени — симулякр. Мы не скучаем по времени когда это нужно из-за него: мы не удостаиваем временным промежуткам чести изложить их сильнее, чем пересказ. Это не то, что образ, это обособленный от правды образ.
Мы не благодарим того, кем пользуемся. Нет важности оригинала в душе — нет уважения к вытекающим элементам. Мы говорим в спешке или просто добавляем эмоциональных элементов — выплевываем “спасибо”, как бы слащаво и искренне оно ни звучало. Для нас пересказ всегда будет силлогизмом выжитого, как только можно цитаты «Ибо бывают таинственные минуты, когда Слишком усталый, чтобы вычёркивать, я бросаю перо; Брожу — и по какому-то немому приказу Нужное слово звенит и садится мне на руку; но не как действительно нужно (хотя бы потому, что это не силлогизм); симулякр сплоченности мыслей...симулякр глубины! Много же их расплодилось — этих копий с удалением “менее важных элементов”; так нашу глупую встречу можно просто забыть. Зачем симулякру истина, которая вместо актерского мастерства демонстрирует пожизненную роль шута?”
 
Она же просто спросит: “Вы нынешним временем заинтересованы?”
Мандариновая, я к тому же заинтересована симулякром: “Я кажусь вам интересным человеком?”
"Мандариновая” тоже симулякр. Хотя, в отличие от всех ранних, приятный.
 
Мы обе скажем кому-то из ближних: “ Я знал, что провалю тест на дружбу, так как за каждым ответов скрывалась слишком большая для меня история, и просто не смог выбрать, поэтому выстрелил наобум и попросил у родственников - у иных подходящих ответов!  душераздирающее “ПРОСТИТЕ”! 
 
 
Ладно, сейчас не обо мне. 
Она давно сменила блестящие, хрустальные, нежно лазурные бусины цепочек очков на пластмассовые, исключительно ровные и оранжевые. Сегодня (когда хотите, когда вам угодно) же она пришла лишь с одной, прикрывая это особенным “стилем”. Она давно хотела иметь единственную цепочку, но она явно не предполагала, что это будет настолько убого и затухши выглядеть. 
Хотя...незнакомые люди обязательно вякнут: “это идеально подходит под твою эстетику лилий, ты же вылитая лилия”. Как она ненавидит эти цветы. И она всегда знала, что идеала не существует. 
Нет, для нее остались только оранжевые лилии, но она отдалена от них состоянием души.
Энергия? Творчество? Воодушевление? Энтузиазм? Все это осталось это за темной стороной имения “особого стиля”.
Самая красивая для нее строчки: “…Это надо иметь талант”.  Потом в ней горит желания услышать стрелки часов, идущих назад. 
“...но даже если оно, это глупое стремление есть, я по-прежнему буду видеть перед сном тутовое дерево Ван Гога на синем фоне, на фоне странных, каких-то непонятных, смешанных, хаотичных чувств”.
Интересно вот что: чем больше ты с ней общаешься, тем больше проникаешься в ее вину и боль за ее неосмотрительность и слишком объемное знакомство, как что сильно о ней не распыляюсь, и она на данный момент жизни не особо хочет этого.
Я лишь скажу: “Это наконец-то не симулякр, но своим отношением к себя сделала себя лишь крупицей импасто”.
Впрочем, спасибо ей за то, что я забыла ненадолго о том, что такое почерк. 
 
***
“...Мутный, прерывистый поток сна напоминает чтение романа”. 
Мой стол заставлен пенопластовыми фигурами. Вот оно - воплощение одиночества. “Мы ведем себя так, будто любовь — это данность”...
Поэтому приходится окунуться в одиночество с головой. 
И в безнадежном положении важно переосмысливать тревожащее.
И кто вообще сказал, что произойдет попытка склеить только один кусок фарфора?
 
Пенопласт представляет собой настольные измерения, где квадрат в квадрате, в квадрате, в квадрате и еще раз в квадрате. Удивительно звучит, не правда ли? “Как будто все сечения имеют формы кубиков, и ты сам живешь в мире, где все можно представить, как целый, умопомрачающий куб, но ничего более”. Может, поэтому Оранжевой девочке так тяжело на душе? Построила одиночество, и из него не получается выбраться? 
Порядок на столе ввиду разбросанных, но абсолютно ровных фигур - вот оно, наслаждение. И ароматические свечи не нужны - не хочется слишком приторной радости. Хотя... одну такую, неароматную, претворившейся банкой с фиолетовым вареньем. Она будет царствовать в комнате с белыми геометрическими вершинами горы-стола в глянцевитой, точно ртутью пропитанной, кухне...сколько же гедонистического удовольствия можно получить! 
Я не терплю получение радости в преобладающем над грустью соотношением. 
Да какая уже разница!
Якобы, как думается мне, чем длиннее стрелка часов, тем тяжелее ей ходить — до того старая. Но нет! Бежит — то ли как бешеная, то ли совсем молодая, в то время как маленькая стрелочка переставляет единственную ногу с немыслимо худыми, измученным от голода тазом, как старушонка. Становишься старше, слишком старше —взгляд становится таким однообразным. Моим часам показалось, что их предельно мелкий рост свой не устраивает. Это бунт. Мне было все равно — этот нагроможденный “часовой смысл” обратился против меня симулякром умной мысли; часы, покупаемые мной ради удобства, имеют настолько ничтожные стрелки, что кажется — у настоящей аксиомы, которую ты желал бы нести до конца своих дней, не должна быть подобная, усохшая жизнь. 
Таким образом, “чрез множество терний, в буднях огромные часы с их спелым плодом душевного разнообразия и всеобщей полноты, высушиваются кем-то, и становятся сухофруктами дыни. А мне совсем не нравится подобный фрукт, и в подобной сушеной форме —  слишком тяжело мне уловить нотку вкуса с первой попытки, я попросту не успеваю распробовать плод в ежедневных делах; одинокому человеку чего делить? Пускай ему достанется единственный укус!”
Нигилист должен быть готов ответить: “Мне эстетически все равно на совмещение в кредо и истины, и авторской позиции, и второй истины, поглотившей первую; но я физически не могу отвечать из могилы: эта практика души — симулякр, цирк! 
Посмейтесь же над общим началом эпиграфа и этимологии! 
Я на манеже! ” 
 
Описывать все, что угодно мне всегда слабо удавалось. Слишком много внимания к чему-либо напоминают фальшивую нежность. И очень многие мою педантичность принимают за многогранность, приписывая глазам моим, одаренным темной физиологией необычностью, особое значение: “разносторонность по-разному переливается, как слезинки, которые растеклись по всему твоему узкому глазному отверстию. 
Какая нелепость. 
Хотя...кто бы говорил, мисс фиолетовая с кличкой “Нелепость”! 
“Ты всегда подсознательно видела в неваляшке нелепость; двигается-то она и двигается себе, да важно ли это? Красотой ли считать это — отрыв от достижения истинности: “Падай — разочек не вставай! Отдохни! Расширь фразу “Падай — вставай” , сделай ее чуточку больше пор — более двух, более глаз, чтобы важность поражения прочувствовать”.
Нигилисты девятнадцатого века уже расширили бы, отозвались бы: “Теперь уже и нигилисты, в ваше время, строят, да громоздкие истины. Только они не верят в их исполнения. Никакого ораторства”. 
А я бы ответила, жонглируя шариками неизвестного материала: “А я, Вселенский шут, разве должен этим ораторским мастерством владеть?” 
 
***
Погодите! Я, кажется, сейчас упаду лицом в пепел! 
(звук плюха).
Точно! Я же сама наплакала эту серую кашицу!
(звук барахтанья).
Так...кого из вас это волнует?
Так уж и  быть: прочувствую...
“О! Что это за фиолетовая дынька торчит из-под земли!”
Точно. Моя серая одежда сливается с полом. Становишься симулякром пепла: серого, холодного, нужного для получения выгоды, давно забывшего огонь. 
И если он взлетит — раньше он хотя бы это делал, но редко — щекочется нос, и “будь он проклят, пепел!”; прокляли же! В лужицу бессмысленную превратился!
Сказочка выходит: фиолетовая дыня, проклятие и что-то еще чудесное, о котором я позабыла, будучи антагонистом. 
“Да посмеюсь я! Потерять человечность к себе! Как же мне фиолетово! Наверное. Я не понимаю, что испытываю. Я запуталась”.
(звук кричавшего от головной боли).
“Слишком много мыслей; спинной мозг, напоминающий стержень, внутренний стержень, не спасай меня! Спасись сам! Слишком много на тебя одного этих всемогущих, удручающих мыслей!” 
 
***
 
— Хотя бы с кем-то я не поговорю стихами, — с мелкой коррозией промолвила Оранжевая. —”Да не о том думай, что спросили, а о том — для чего? Догадаешься — для чего, тогда и поймешь, как надо ответить”, — так говорил Максим Горький. Хоть его послушай, нигилист, — проговаривалось с менее осуждающим коррозийным эффектом. — Когда ты в последний раз писала стихотворения? — коррозия начала пропадать.
 
Дыня разве может говорить?
 
Вот это да. Дыню выдернули с корнем. 
 
Дыня перестала понимать, что она дыня. Смотря на человека, она сделала несколько шатких шажков назад; темно-коричневые глаза, точно семечки, глядели на спасительницу; кстати, косточки дыни видны при разрезе. 
 
Разрез задрожал. 
 
— Где...я...настоящая? — корни дыни образовали в области спины полуколесо; вместо рук тоже эти серые, холодные корешки, обхватившие корни-туловище; и все вздрагивало, становилось по-мерзки от своей же температуры тела. Слова окончательно путались, заплетались в отдельные, несочетаемые слога. — В...п-п-пепле н-а-а-а  т-е-л-ле? В...в...с-с-серой о-д-д-ежде и-и-ли э-э-т-т-и к-к-о-р-е-ш-ш-к-и?
 
Но внезапно:
 
— ИЛИ Я СИМУЛЯКР? Пожалуйста, я тебя очень прошу, ответь! Я не могу сама, в одиночку, ответить на данный вопрос...! — вместо точек поставьте плач. 
 
— Строчки рано или поздно рассудят.
 
— Мне давно уже никто не пишет...Может, в этом виновата я сама?
 
— Когда ощущаешь чувство вины, в первую очередь нужно написать самому себе.
 
— Чувство...вины? — спросила я с трепетом, как оказалось, очень сильным и...стоящим незамедлительного ответа.
 
— Даже не так...не чистое определение...тебя гложет совесть.
 
— Чистое определение...Да я искала тебя...искала тебя всю свою жизнь! 
 
Я протянула свою невыносимо тяжелую руку ей. Она....приняла ее...
 
— Мы...пахли хвоей в самом яром сборище костра, умудрившись не сгореть, — сказала Оранжевая с появившейся улыбочкой на лице. Она была мягкой, спокойной, но исходящей не из сугубой жалости, а из всех возможностей бескрайней души.
 
— П-п-повтори...пожалуйста, повтори!
 
— Мы пахли хвоей в самом яром сборище костра, умудрившись не сгореть!
 
— П-погоди! Я...я запишу!
 
Ох, все в вязком пепле! Все было непригодно...все три найденных бумажки...
 
— Вот...белый листочек...секундочку...! — промолвила Оранжевая с легкой, умиляющей бодростью.
 
На листе можно было уместить ровно девять квадратиков девять на девять сантиметров.
Обычно у Оранжевой каллиграфический почерк всегда и везде — даже выводя буквы на коленях!
Но тогда он был более раскрепощенным, размашистым. Особенно на выведенном фиолетовой ручкой именем. 
Я смотрела на это быстробегущее имя...И мне так захотелось его обнять и всеми силами прижать к себе.
 
— Ты Ванька...а я Встанька...совпадение?
 
— Не думаю...
 
— Такие уж медные неваляшки.
 
— Что? — с интересом и озадаченностью переспросила Ванька. 
 
— Чистая самоирония, ничего более, — бросила в ее взгляд, который мне удалось разглядеть, не взирая на линзы — самую сильную маску из всех. 
 
Как-никак, глаза — зеркало души. 
Но мне было очень приятно стать такой малой, но такой весомой крупицей ее отражения. 
 
“Медные неваляшки и фарфоровые матрешки!” 
 
***
Первый день симпозиума проходил в нашей школе, в месте обучения двух до крайности странных личностей. Они сами все в себе построили, и этим же все разрушили. Впрочем, пока это не так важно. Важно наше первое и доведенное до состояния картины “Крик”, или же до максимализма, пересечения. Как узнала позднее, нам почему-то именно когнивистика показалась самой гуманитарной направленностью университета.
Мы обе год изо всех сил старались построить некий образ мышления, как назло полностью противоположный преподаваемому, оттого день прошел с ярой недоверчивостью ко всему этому; за исключением одного: мы сидели вместе.
Я могла приметить в ней три ее черных родинки, уносящихся, точно вслед смыкающемуся к скончанию космоса; веснушки около носа были так искусно, по-детски нарисованы, невольно вспоминаешь детство и много-много чертополохов. Помню, было поле, такое грубое, отдающее миру недостаток пурпурного, когда надоедает одна и таже расцветка неба...когда на душе колышется слегка колкое чувство, неописуемое; все думают, оно обязательно должно означать что-то противное, неидеальное, жестокое...Отнюдь! Это чувство той самой свободы с принятием реальности, с осознанием двойственности чувств юных путешественников. А я в своей душе раньше была...самым юным из них; отец качал, и ноги его купаются в квасовой меди степи и идеально выступающего из этого моря фиолетового фиаско. 
И сколько в ней всего действительно важного для меня. Например....стоп, не говорить, стоп, а чего останавливаться?! Я что, как самый впечатленный наблюдатель, не имею на то право?
По ней видно (либо мне даровано ее прочитывать) - замкнута, нарочно кем-то или сама зарыла глубоко-глубоко этот ключ. Или мне кажется...я снова спихну на себя все одеяло и пробурчу сквозь сжатые от обиды на саму себя зубы, но слишком уж во мне противоречий, чтобы о других судить. Во мне внутренний беспорядок, внешне  - рациональность и реализм, ничего более. 
Я одинока. В ней же - внешне все, каждая частица вырванного с корнем чертополоха, атараксии, показывает ее бурность, бесконечный и динамичный прилив и отлив, внутри же -  покой и тотальная строгость к себе и четкий список, по которому она впускает в свою жизнь людей...
...Она одинока.
Мы раскололи этот мир ровно на два несуществующих острова, оторванного от общего, от идеального. Мы были совершенно одиноки. 
Ее родинки были стерты. 
Мои чертополохи обратились в пепел.
 
***
В ее рту было что-то интересное....
О, нет, нет, я не сошла с ума! Я не заглядываю в чужие рты, лишь обращаю внимание на белую помаду. Она встречается 1/153 учеников, на 153-го, под соответствующий номер соответствующей школы. Надувать свои щеки, потом показывать белизну ротовой полости необыкновенным способом - засунув зефирку (или что бы то ни было) в рот и перекатывать вверх-вниз, вниз - вверх. Ее длинные, как у овна из древних мифов из какой-то книги (длинное название, я запоминаю лишь “Дюна” и прочее мелкое, чисто на согласные буквы; может, по этой причине я не помню названия ни одной своей записи в дневнике, и это все складывается не в ненужные никому главы искусственно распланированной жизни, а полноценный хаос, совсем как жизнь разумного существа с мыслями; а знали ли вы, что нужно судить чисто по фактам?; или могли предположить, что для кого-то ты белый бог, а ты представлялся оранжевым, и это все-все с обоих сторон такая несуразная субъективщина; а вы знали, что для понимания себя необходимо записывать все, подтверждая истинное изящество жизни писателей с их экстрасенсорными способностями?!; Я могу говорить все, что угодно в скобочках, ведь я это тут же забуду. У! У! У!)
Я забылась.
Что-то я задумалась...
До того, как посмотрела на нее.
Благодаря оранжевой деве я все вспомнила.
И даже запомнила.
Я долго разглядывала ее мимические движения. Они казались замедленными, немного пугающими круговым движением глаз. Такое поведение я всегда приписывала людям-слушателям: одиночкам в классе, любящих время от времени глядеть по сторонам и точно зацепляться за интересующих или просто тревожащие темы, поднятые в разговоре. Мы обе обладали подобной странностью или, вернее сказать, отстраненностью. Она же это, вероятнее всего, принимала как способность завернуть себя во что-то хотя бы немного успокаивающее.
Она явно думала об этом, раз самую подвижную часть лица окружила руками. Одна из них отдавала теплом, вторая - олицетворяла противоположность. Причину это, несвойственную понять людям с обычным, не ассоциативным складом ума, наверняка не удастся понять...
И тут я снова повела себя по-хамски. 
Помню одну героиню из романа с вновь не коротким, к тому же непонятным названием; девушка со своей уникальной эстетикой, низковатого роста, ходячая рациональность, но поведение оставляет желать лучшего - иногда ей сложно понять, насколько навязчиво она ведет себя, раз это - по крайней мере в моей половине зримого мира - некультурно. В ней-то я нашла своего первого героя-прототипа. Правда, у нас есть некоторые различия. Одно из них - я четко понимаю степень своего безрассудства...
Впервые за долгое время представив ненужность не коленей, а спины, я претворилась - на третей парте, как же это близко! - будто меня точно не привлекает все-все настроение этого скучнейшего мероприятия (мне оно крайне сильно нравилось). Зачем эта рыжая девушка приоткрыла себя миру и держала пальцы расслабленными - только гадать, однако этот факт явно мне был на руку; отверстия были мертвыми того движения...чего-то загадочного и настолько меня привлекающего...Вот! Она окончательно их открыла миру этот бутончик из рук...неужели...мне?
Я сама не заметила, с каким усердием ловила каждое движение губ и жвачки-зефирки. 
 
Мутный, прерывистый поток сна напоминает чтение романа...
 
 
А, что?! Это было мне?!
“Мутный, прерывистый поток сна напоминает чтение романа”
Простите, какого романа?! Как ей в голову выстрелило пробудить во мне такое длинное, в целый роман, удивлением, им же выстрелить в лоб пулей, причем совершенно случайно?! К чему вообще это было сказано? Что, что, что я сделала не так? Может, слишком навязчиво? Может, я выгляжу как героиня, которая скучает по другу, который ей - как это бывает в самых дорогих моментах жизни и одновременно в самой мыльной кракозябре романов - обещал оказать поддержку, и она просто обращает в трудную минуту, просто скучает и просто пишет не один раз в день, а три, при этом вечером она захочет настроить разговор хотя бы чуть-чуть на излитие накопившихся чувств...
И она на миг отрезала от себя то будущее, ожидающее ее. Это было там, где все цветы должны были обязательно сгореть.
Что такое вообще “роман”? Если я буду расписывать, что же это такое, снова заявит о себе мой почерк...он просит о том, чтобы я его вспомнила. 
 
Мутный, прерывистый поток сна напоминает чтение романа...Постмодернистские абстрактности (равноценно “елки-палки”, но я не могу даже выражаться просто)! Ну вот зачем, зачем я решила употребить в последней записи именно эту строчку...?
 
Этот роман, откуда эта цитата, не представляет меня глубокий символ одиночества, а вот сам факт его недочитанности мною, его усвоение на начальных главах - очень даже. 
Вот оно, одиночество - когда все слишком долго на начальной стадии...Или это слишком расплывчато?
Слишком ли расплывчато?!
Это все похоже на щелчки пальцев, суммарно собранные мною за всю жизнь, проданные за мглистый берег со стертым морем. 
Неописуемо. 
 
Хорошо, что мне делать с “мутный, прерывистый поток сна”? У меня сны резкие, быстрые и такие, будто извещают о приближающейся аварии (или иной катастрофы). Впрочем, впрочем, впрочем...похоже на оксюморон...Вероятнее всего, это я писала в состоянии глубоких и искренних душевных переживаний....когда они были? Когда я это писала...
...точно. Пока спокойно пила сегодня утром крепкий кофе. Я просто читала, пока завтракала, мне это понравилось, и я это записала...
Это резче, чем всякие сны и полусны. 
Это как выстраивать заново свой образ полгода, а потом в один миг понять, что люди видят тебя точно также, как и раньше - до изменений. 
"Прерывистый”! Точно! Жизненные моменты прерывисты! Как я сразу не догадалась! 
Нужно обязательно его найти! Событие, сетующее на горе, вырвавшее с нежно лилового поля чертополохов этот никудышный сорняк.
 
«Жизнь человека — это только серия подстрочных примечаний к обширному, эзотерическому, неоконченному шедевру», — все-таки вымолвила я спустя десять минут неловкого молчания, которое не испытывала уже очень и очень давно.
 
— Думаю о черно-белых лилиях...Видишь ли, сами по себе эти цветы доставляют мне страдания. Они будто кукловоды, я в их игре, и...мое кредо само выскользнуло в их пасти:
 
И когда меня спросили, что смысл означает
Я очень странно приметила:
“Я скучна, не нужно меня узнавать - обличает”
Когда-то циником лиловым я сияла,
И столько лет зря прожила —
И в дружбе с всяким я взаимность находила —
Но смерть любви мне изменила.
 
А потом она посмотрела мне прямо в глаза и добавила:
 
Но как увидела тебя 
Я испытание обрела
В тебе я вспомнила себя —
Итог такой я изрекла:
Себя я полюбить должна. 
 
Сейчас нужно будет выступить перед всеми и рассказать о себе...как ты думаешь, получится? 
 
— А...а...а...
Конечно, я же не могу коммуницировать, как плавает ирония в постмодернистском соленом океане!  У этой рыбы мясо сладкое! Ай, все путается! Первая попавшаяся спираль слогана в голове, сделай же что-нибудь!
 
— «Беда не в том, что нам снится слишком необычайный сон: а в том, что мы его не можем сделать достаточно невероятным: всё, что можем мы придумать, — это только домашнее привидение».
 
— Бардак в голове...а что, анафора хорошая выйдет...повтор моего сумбура жизни представиться в облике суматохи отсутствия внутреннего мира с внешним, спасибо!
 
Наступил ее черед представляться. 
В ее дневнике была черно-белая магия
И я могу невежеством казаться,
Но здесь оригинальность будет всякая. 
 
Стоп! Я сказала это стихотворениями?!
 
Это что...гипноз?! Она обманщица?! Нет, это цыганский гипноз оранжевой вруньи?!
 
Начинается паника. Я изменила свое поведение за столько времени. ПАНИКА! 
 
Погодите...я еще не забыла, что такое уважение! Я соберусь с мыслями, успокоюсь, послушаю...на иголках стыда глупости за такую сложность кому-то довериться, чтобы изменить меня в лучшую сторону...она идет.
 
“Меня зовут...да, я хочу, чтобы меня звали. Не за выгодой, не на гуляния с грешными поступками по одной дороге...я не желаю представляться, как-то демонстрировать себя. 
Если вы...против траты на зов меня, вам жалко связок в горле? 
Если я...покажу, что спрятано в моем блокноте про меня, вы непременно навешаете на меня стереотипов. 
Если я продолжу эту анафору, она не ляжет в вашем памяти чистым воспоминанием. А настоящим, истинным “я” человека являются стихотворения! И я хочу рассказать его вам — хочу протянуть тот конец меня, что был сожжен. И теми, кому он, этот конец, предназначался. 
Определенные персоны из общества это поймут, а вы...прочувствуйте: 
 
 
Качели, как я, одиноки.
Тревожно, но тихо вздыхает земля.
Рассветы туманны, далеки,
Затмившие солнце, толчею внемля.
 
В туманах забылося солнце —
Облитое горечью сердце; дыша,
Впускаю я горький, сутулый морозец,
Смеясь оттого, что сегодня грешна:
 
Стараюсь всему улыбаться,
Тревожно и тихо пронзая печаль
Смертельным двуличьем, пытаться
Сомненью подвергнуть мораль,
 
Сокрыть эту боль, умиляться
Рассвету, что впредь и отныне пустой,
Стесняться любви и казаться
Спокойной, питаясь убитой слезой.
 
И вижу я, тяжко глотая:
Качели, что очень далеки.
Они, как и я, пустые.
Качели, как я, одиноки.
 
“А ты...когда ты в последний раз писала стихотворения?” — вытекло из меня. Как долго это продолжается? 
 
Вероятно, я не услышала ответа. Возможно, ведущий нашего курса услышал мое очень тяжелое дыхание...меня вызвали третьей по счету после Оранжевой. 
 
— Слушайте все! — начала я, вовсю запыхавшись. — Я Встанька, двухмерный человек! Как вы знаете, велика вероятность преобладания из здесь сидящих одномерных людей, которые пойдут за обществом, глаголящим единственность истины и, вместе с тем, “качели стоит в единственном числе”! 
Однако каждый из вас! Очнитесь от этого сна! Вы можете выбрать быть ценными, можете выйти из сна, доверившись человеку, рука которого была протянута вами самой Судьбой! И если сочтете это за жалость, я скажу: для кого-то это все, изложенная в стихотворении, утопия, где рано или поздно и от качелей останется лишь пепел от пожара самосаркастичных спичек, и сгоревший лес самого себя, этого леса, вырабатывающего кислород, будет очень трудно восстановить! Спустя годы...
(Знаю по себе).
 
Каждый пребывал в исступлении.
 
Лицо текло. Все текло. Кажется, многотомный разум отключился — верх взяла совесть. 
 
— Е-если...ты...сейчас скажешь: “Милый друг, скандировать слова? Может, отчеканивать? Думаешь, на этом наживается стихотворный слог? Изволь оставить втуне данные вопросы. Можешь считать меня эгоистом. Однако умалять чувства, что основой своей заставляют пылкое сердце биться в такт с душой, не позволю. Поэтому, милый, милый друг, прежде интересуйся, как долго пришлось молчать поэту после лишения всех своих слез, обратившихся на бумаге в лёд, на расплывчатом контуре чернил – в выточенные снежинки”, я скажу...я позже скажу...в од-дном важном для меня месте...скажу...
 
 
Почему я переживаю защищенность? Кто виноват? Осознание собственной важности или твои объятия теплой рукой со спины? В любом случае, ничто из этого не должно испытывать чувство вины за помощь этому мелкому антагонисту. 
 
Я вряд ли что-то вспомню касаемо остального дня. Только покалывание от тока ее руки. Вероятно, мне удалось ей как-то помочь...
 
От Из-за этого всего цитата “Не ждите слишком многого от конца света” теряет голову — полностью стекает куда-то...остается лишь “не”, после которого я, воплощение симулякра и истинный графоман, могу приписать все, что захочет будущее. 
А пока настоящее хочет слабого кофе с «Не знаю, как бы получше объяснить… но, похоже, когда о себе не думаешь, всё ближе к себе становишься».
Тогда я не думала ни о чем...да и кто из нас двоих это сказал...в ушах вода была, неизвестного происхождения, не расслышала.