Крепкий мастер

Ефим Григорьевич проснулся в пять утра, как это часто случалось в последние годы. Лежал, смотрел в потолок и слушал тишину. В ней были слышны только часы на стене – тик-так, тик-так – отсчитывали время, которое уходило сквозь пальцы.
Семьдесят три года. Вдовец уже пятнадцать лет. Детей Бог не дал. Учеников – тоже.
Он встал, натянул ватник, вышел во двор. Мастерская стояла в глубине сада – старая, покосившаяся, но внутри там был другой мир. Там пахло деревом, лаком, стружкой. Там жили скрипки.
Тридцать семь скрипок сделал Ефим Григорьевич за свою жизнь. Тридцать семь душ, каждая со своим голосом. Три из них играли в оркестрах, две – у частных коллекционеров, одна, говорят, уехала в Японию. А остальные... остальные стояли здесь, в мастерской, и ждали.
Чего ждали – он и сам не знал.
Может быть, хозяина. Может быть, смерти своей.

В тот день в мастерскую зашла молодая женщина.
Она была лет тридцати пяти, в смешной вязаной шапке с кисточкой. Замерзшая, красная от холода.
– Здравствуйте, – сказала, запыхавшись. – Я к вам от Анны Львовны. Из музыкальной школы. Она сказала, вы чините скрипки.
Ефим Григорьевич снял очки, протер их, надел снова.
– Чиню. Если есть что чинить.
Она протянула футляр. Внутри лежала скрипка – старая, дешёвая, фабричная, с отклеенным грифом и трещиной на деке.
– У нас оркестр детский, – затараторила девушка. – А эта скрипка – единственная осталась. Дети на ней играют, а она... того. А денег на новую нет. Анна Львовна сказала, вы можете помочь.
Ефим Григорьевич взял скрипку в руки, повертел, посмотрел на свет.
– Могу. Только это не скрипка, а дрова. Её проще выкинуть.
Девушка побледнела.
– Как выкинуть? А дети? У нас концерт через месяц.
Он посмотрел на неё. Глаза у неё были большие, серые, смотрели с такой надеждой, что у него заныло под ложечкой. Так на него никто не смотрел уже лет двадцать.
– Ладно, – сказал он. – Оставьте. Посмотрю.
– Спасибо! – она всплеснула руками. – Ой, спасибо большое! А сколько это будет стоить?
– Потом скажу.
Она убежала, а он остался стоять посреди мастерской с этой развалиной в руках. Поставил на верстак, повертел.

– Что, дура, – сказал он скрипке. – Будем тебя лечить.
Она пришла через неделю.
– Ну как? – спросила с порога.
– Готово, – буркнул он. – Забирайте.
Женщина открыла футляр и ахнула. Скрипка блестела свежим лаком, гриф стоял ровно, трещины исчезли.
– Вы что, её перекрасили?
– Отреставрировал, – поправил он. – Лак старый снял, новый положил. Деку проклеил, душу поставил. Играть будет лет пятьдесят, если не уронят.
– Сколько я вам должна?
Он назвал цену – смешную, вполовину меньше, чем стоила работа.
– Но это же слишком мало! – возмутилась она.
– Берите, – отрезал он. – И идите. Мне работать надо.
Она ушла, а он ещё долго стоял у окна, глядя ей вслед. В голове крутилась одна мысль: почему она ушла? Почему не осталась? Почему он сам не предложил ей чаю?
Семьдесят три года, а дурак дураком.

Через месяц она пришла снова.
– У нас концерт, – сказала, теребя шапку. – Анна Львовна сказала, можно вас пригласить. Если хотите, конечно. Это необязательно.
– Когда?
– Завтра. В семь.
Он молчал так долго, что она уже решила – откажет.
– Приду, – сказал наконец.
Концерт был в детской музыкальной школе. Маленький зал, стулья в три ряда, родители с цветами, шумные дети.
Он сидел в последнем ряду, в старой куртке, и чувствовал себя чужим.
А потом вышли они. Десять детей со скрипками. И среди них – девочка лет восьми, с той самой скрипкой, которую он чинил месяц назад.
Она играла плохо. Фальшивила, сбивалась, спешила. Но когда закончила – поклонилась и улыбнулась так, будто сыграла концерт Чайковского в Большом зале консерватории.
Ефим Григорьевич незаметно вытер глаз.

После концерта к нему подошла Анна Львовна – старая знакомая, ещё с тех времён, когда он сам играл.
– Ефим, – сказала она тихо. – У нас беда. Преподаватель по скрипке уезжает. А нового нет. Ты не мог бы... хоть немного? Детей жалко. У них никого больше нет.
Он хотел отказаться. Он никогда не учил. Он только делал скрипки. И то в одиночку, для себя.
– Я подумаю, – сказал.
Дома он долго сидел в мастерской, гладил струны, перебирал инструменты.
Тридцать семь скрипок. Ни одной души, кому их оставить.
Внутри было пусто и холодно, как в том декабре, когда хоронил жену.
А потом он вспомнил глаза той женщины. И девочки с его скрипкой. И почему-то стало теплее.
На следующий день он пришёл в школу и сказал:
– Я согласен.

Первые занятия были пыткой.
Он не умел объяснять. Не умел ждать. Не умел прощать фальшь. Дети боялись его, прятались за пульты.
Он уже хотел бросить, когда к нему подошла та самая молодая женщина – Настя, как выяснилось, лаборантка в школе.
– Ефим Григорьевич, – сказала она робко. – Можно попросить?
– Чего?
– Меня научить. Я с детства мечтала играть, а не получилось. Родители не могли оплатить. А теперь поздно, наверное...
Он посмотрел на неё. Тридцать пять лет. Взрослая уже. Пальцы, наверное, не те. Слух – неизвестно.
– Приходи завтра в шесть, – сказал он. – Посмотрим.
Она приходила каждый вечер.
Сначала просто смотрела, как он работает. Потом начала помогать – подать инструмент, подержать струну, протереть деку.
Потом он дал ей в руки скрипку. Старую, свою, самую первую.
– Держи. Осторожно. Это не дрова.
Она держала её так, будто это был живой ребёнок. И он вдруг понял, что смотрит на неё иначе. Не как на ученицу. Как на...
Он отогнал эту мысль. Семьдесят три года. Смешно.

Через полгода она сыграла свою первую пьесу.
Простую, детскую, «Сурок» Бетховена. Но сыграла чисто, с душой, глядя на него и улыбаясь.
– Ну как? – спросила.
– Сойдёт, – буркнул он. – Для начала.
Она засмеялась и вдруг обняла его.
– Спасибо, Ефим Григорьевич. Вы не представляете, что для меня сделали.
Он стоял, не дыша. Чувствовал её тепло, её молодость, её жизнь.
И впервые за пятнадцать лет не чувствовал себя пустым.

А потом случилось то, чего он не ждал.
Настя привела подругу. Потом подруга привела знакомого. Потом пришли родители детей, которых он учил.
В мастерской стало тесно. Люди сидели на табуретках, на подоконниках, на полу. Кто-то приносил чай, кто-то – пирожки. Кто-то просто сидел и слушал, как он рассказывает о дереве, о лаке, о том, как рождается звук.
У него появился круг. Свои люди. Те, кому это нужно. Те, кто понимает.
Однажды вечером, когда все разошлись, Настя осталась. Сидела на подоконнике, смотрела на него.
– Ефим Григорьевич, – сказала тихо. – А можно я буду называть вас просто Ефим?
Он удивился.
– Можно.
– И можно... я буду приходить не только учиться?
Он понял. Сердце забилось часто-часто, как у мальчишки.
– Зачем? – спросил хрипло.
– Затем, – она спрыгнула с подоконника, подошла ближе. – Затем, что вы мне нужны. Не как учитель. Как... как человек.

Он молчал долго. Смотрел на свои руки – старые, в мозолях, в пятнах. Потом на неё – молодую, красивую, живую.
– Глупая, – сказал он. – Мне семьдесят три.
– А мне всё равно, – ответила она. – Вы не понимаете? У меня никого нет. А вы... вы первый, кто меня чему-то научил. Кто просто по-человечески...
Она не договорила. Он шагнул вперёд, обнял её сам.
И впервые за много лет заплакал.

Прошло три года.
В мастерской теперь всегда полно народу. Настя закончила музыкальное училище, преподаёт в той же школе. Они поженились – тихо, без гостей, просто расписались в загсе и пошли домой.
У них родилась дочка. Назвали Верой.
Ефим Григорьевич сидел в мастерской, держал на руках крошечный комочек и смотрел, как она спит.
Сорок скрипок стояло на стеллажах. Сорок душ, ждавших своего часа.
Теперь было кому их оставить. Было ради кого жить.
Настя заглянула в дверь, улыбнулась.
– Ефим, иди ужинать.
– Иду, – ответил он. – Сейчас.
Он поцеловал дочку в лобик, положил в кроватку, оглядел мастерскую.
Скрипки молчали. Но это было хорошее молчание. Тёплое. Домашнее.
Впервые за много лет он не был один.
Впервые за много лет у него была семья. Ученица. Круг.
Впервые за много лет он жил по-настоящему.