Лекция 36. Часть 1. Глава 1

          Лекция №36. Эге, да ты вот что: Феномен всеведения в вагоне третьего класса


          Цитата:

          — Эге, да ты вот что! — действительно удивился наконец Рогожин. — Тьфу, чёрт, да ведь он и впрямь знает.
          — Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачёвым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и всё, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
          — Настасью Филипповну? А разве она с Лихачёвым… — злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.


          Вступление


          В начале лекции мы оказываемся в сыром ноябрьском вагоне поезда, который вот-вот прибудет в Петербург, и это пространство становится своеобразной сценой для первой встречи двух главных героев. Мы уже знаем, что Парфён Рогожин едет получать миллионное наследство после смерти отца, а князь Лев Николаевич Мышкин возвращается из Швейцарии, где провёл четыре года в клинике Шнейдера, лечась от тяжёлой нервной болезни. К их разговору, который начинается с вопроса озябшему князю, почти сразу присасывается третий персонаж, чья фамилия окажется глубоко символичной и говорящей — Лукаян Тимофеевич Лебедев. Читатель впервые видит этого господина, который сам представляется, рассказывая о своей осведомлённости, и его появление поначалу кажется лишь комическим эпизодом в дорожной скуке. Этот чиновник с красным носом и угреватым лицом демонстрирует поразительную осведомлённость о всех действующих лицах будущей петербургской драмы, называя имена и факты, которые только что были упомянуты Рогожиным. Реакция Рогожина на навязчивое вмешательство Лебедева резко меняется от пренебрежительной насмешки до искреннего удивления и даже испуга, когда он слышит имя Настасьи Филипповны. Именно в этой точке диалога происходит важнейший перелом: Рогожин вынужден признать превосходство этого ничтожного, на первый взгляд, информатора. Нам предстоит разобрать, как устроен этот момент узнавания и прозрения, и какое колоссальное значение он имеет для понимания всего романа в целом.

          Предыдущие реплики Лебедева, которые он вставлял в разговор, были навязчивы и подобострастны, но Рогожин, погружённый в свои мысли, отмахивался от него как от назойливой мухи, не удостаивая даже взглядом. Лебедев уже успел сообщить, что знаком с покойным Павлищевым, благодетелем князя, и знает генерала Епанчина, что, впрочем, не произвело на Рогожина никакого впечатления. Эти сведения казались взбудораженному наследнику обычным чиновничьим хвастовством, не стоящим внимания и не заслуживающим доверия. Однако упоминание конкретного имени, Настасьи Филипповны Барашковой, заставляет миллионера мгновенно насторожиться, словно зверя, учуявшего опасность или добычу. Рогожин ещё не верит до конца, что этот оборванный и навязчивый человек действительно владеет какой-либо достоверной информацией о его тайной и мучительной страсти. Фраза «Эге, да ты вот что!», произнесённая с интонацией внезапной догадки, фиксирует тот самый момент, когда происходит переоценка собеседника, его статус в глазах купеческого сына меняется кардинально. Это не просто поверхностное удивление, а вынужденное признание в Лебедеве человека, который может быть либо опасным свидетелем, либо неожиданно полезным союзником. С этого мгновения вся динамика в вагоне третьего класса меняется необратимо: Лебедев из назойливого приживалы мгновенно превращается в фигуру, с которой Рогожин начинает считаться, и которой вынужден уделять внимание.

          Рогожинская интонация, выраженная в восклицании «Тьфу, чёрт», выдает сложную смесь сильнейшего раздражения и вынужденного, почти против воли, уважения к неожиданно открывшимся способностям собеседника. Этим грубым, простонародным восклицанием он как бы нехотя санкционирует дальнейшую болтовню Лебедева, разрешая ему продолжать и тем самым признавая за ним право голоса в их разговоре. Чёрт в устах Рогожина появляется здесь далеко не случайно — Лебедев на протяжении всего романа будет играть роль своеобразного искусителя и одновременно шута, связанного с нечистой силой и тёмными сторонами человеческой души. Согласие с тем, что Лебедев «впрямь знает», открывает настоящие шлюзы для потока той самой информации, которой так жаждет и одновременно страшится ревнивое сердце Рогожина. Рогожин, при всей своей внешней дикости и необузданности, оказывается достаточно проницателен и практичен, чтобы мгновенно оценить чужую потенциальную полезность для своих целей. Он с удивительной быстротой переключается с уничижительной насмешки над мелким чиновником на острый, почти хищнический деловой интерес к его персонам. Эта замечательная гибкость ума, способность быстро перестраиваться характеризуют Рогожина как истинного купеческого сына, умеющего ценить нужных людей и из всего извлекать выгоду. Так, в тесном пространстве вагона третьего класса завязывается тот странный и трагический союз, который в конечном итоге приведёт всех участников этой сцены к кровавой развязке в мрачном доме на Гороховой улице.

          Вступление подводит нас к осознанию главного парадокса, заложенного в самой структуре романа: всезнайка и циник Лебедев появляется в повествовании почти одновременно с «идиотом» — человеком, который не знает о России и её нравах ровным счётом ничего. Князь Мышкин, только что сошедший с поезда, не знает о Петербурге и его обитателях почти ничего, в то время как Лебедев не просто знает, а обладает исчерпывающей, энциклопедической информацией обо всех тёмных сторонах столичной жизни. Эти два противоположных полюса — абсолютного, почти детского незнания и абсолютного (как кажется самому Лебедеву и его слушателям) циничного знания — неслучайно встречаются в одной точке пространства и времени. Вагон становится своеобразной моделью всего русского общества того времени, где случайные попутчики, зажатые в тесноте купе, вынуждены выслушивать исповеди, откровения и циничные доносы друг друга. Мы должны понять, почему автору великого романа понадобилась именно такая фигура профессионального всезнайки, появляющаяся на самых первых страницах произведения. Лебедев — это не просто комический персонаж, призванный развлекать читателя, а важнейший механизм сюжета, движущая пружина многих интриг и связующее звено между разными сюжетными линиями. Его главная функция в романе — связывать между собой различные, подчас полярные миры и разные, на первый взгляд не пересекающиеся истории, превращая их в единое полотно большой русской жизни. В нашей лекции мы шаг за шагом проследим, как каждое слово этой, казалось бы, незначительной вагонной цитаты работает на создание этого сложнейшего и глубочайшего образа.


          Часть 1. Наивное чтение: первое впечатление от вагонного всезнайки и его роли


          Любой читатель, впервые открывший роман «Идиот», сразу же, с первых страниц, замечает ярко выраженный комизм ситуации, в которой оказываются три столь разных персонажа. Двое молодых людей, каждый со своей глубоко личной драмой, ведут важный и напряжённый разговор, и вдруг в этот серьёзный диалог бесцеремонно вторгается какой-то чиновник с красным носом и угреватым лицом. Сначала Рогожин, погружённый в свои невесёлые мысли о наследстве и Настасье Филипповне, просто не замечает Лебедева, обращаясь исключительно к князю и не удостаивая чиновника даже взглядом. Лебедев с самого начала ведёт себя как типичный, почти карикатурный подхалим и приживала, который всеми правдами и неправдами пытается втереться в доверие к внезапно разбогатевшему наследнику. Его подобострастные фразы и обещания плясать перед Рогожиным хоть целую неделю кажутся поначалу смешными, нелепыми и даже отталкивающими своей раболепной навязчивостью. Но вдруг этот комичный и, казалось бы, совершенно ничтожный человечек в ходе своей льстивой болтовни невзначай произносит имя Настасьи Филипповны, которое для Рогожина является магическим и болезненным. И в тот же миг вся ситуация кардинально меняется: комическая фигура Лебедева мгновенно обретает странную власть над ситуацией и над самим Рогожиным, который замирает, услышав роковое имя. Читатель, следящий за этой сценой, начинает понимать, что этот навязчивый «прилипала» знает что-то чрезвычайно важное о тех героях, с которыми мы только начинаем знакомиться на страницах романа.

          Для наивного читателя, не знакомого с позднейшими перипетиями сюжета, Лебедев поначалу представляет собой типичного «человека с помойки», каких было немало в русской литературе XIX века, изображавшей социальное дно и его обитателей. Он подобострастен до крайности, навязчив до неприличия, и при этом в его подобострастии чувствуется какая-то внутренняя наглость, уверенность в своей безнаказанности. Его восклицание «Всё знает! Лебедев всё знает!» звучит не как простое утверждение, а как крик ярмарочного зазывалы, расхваливающего свой сомнительный товар перед доверчивой публикой. Читатель на этой ранней стадии повествования ещё совершенно не знает, можно ли верить этому человеку, насколько правдивы его слова и не являются ли они просто плодом больного воображения или пьяной фантазии. Длинный и пёстрый список имён — Арманс, Коралия, княгиня Пацкая — звучит для непосвящённого как тарабарщина, как набор экзотических и малопонятных прозвищ из жизни полусвета. Только одно имя — Настасьи Филипповны — уже смутно знакомо читателю из предыдущего, полного страсти рассказа Рогожина о бриллиантовых серьгах и гневе отца. Именно поэтому это единственное имя из всего перечня цепляет внимание не только раздражённого и встревоженного Рогожина, но и внимательного читателя. Возникает устойчивое ощущение, что мы, читатели, вместе с героями попали в странную компанию людей, которые знают друг о друге всё самое грязное, постыдное и тщательно скрываемое от посторонних глаз.

          Наивное восприятие текста первой главы чётко фиксирует для читателя резкую и почти пугающую смену настроения Рогожина, происходящую буквально в одно мгновение. Только что он сидел, рассеянно глядя в окно, зевал от скуки и, казалось, был совершенно погружён в свои невесёлые думы, но при одном лишь звуке имени Настасьи Филипповны он мгновенно преображается на глазах. Губы его, как замечает автор, бледнеют, а в глазах вспыхивает злоба — это верные и яркие признаки сильнейшей, всепоглощающей страсти, которая живёт в его душе. Читатель-новичок, возможно, ещё не знает всей подноготной истории с серьгами и побегом во Псков, но по этим внешним проявлениям уже отчётливо догадывается о чудовищной силе чувств, которые испытывает этот грубый купеческий сын к загадочной красавице. Лебедев же, напротив, видя произведённый эффект, нисколько не пугается, а сохраняет полную самоуверенность и даже с каким-то наслаждением продолжает нагнетать таинственность и интригу вокруг имени Настасьи Филипповны. Его прозрачный намёк на возможную связь Настасьи Филипповны с известным кутилой Алексашкой Лихачёвым звучит как откровенная и жестокая провокация, рассчитанная на самую болезненную реакцию. Рогожин, как человек страстный и не умеющий скрывать своих чувств, мгновенно ведётся на эту провокацию, чем полностью выдает свою глубокую психологическую уязвимость перед этим ничтожным чиновником. Так, на самой первой главе романа, задаётся устойчивая модель поведения всех главных действующих лиц: один герой страдает и мучается от своей страсти, а другой цинично пользуется этим страданием в своих корыстных целях.

          Наивный читатель, впервые знакомящийся с романом, неизбежно задаётся законным вопросом: откуда же этот странный и неприятный чиновник, сидящий в дешёвом вагоне, может знать все эти, по-видимому, интимные подробности жизни высшего света и полусвета Петербурга? Лебедев, как бы угадывая этот немой вопрос, сам даёт на него исчерпывающий, на его взгляд, ответ: он, видите ли, целых два месяца ездил с самим Алексашкой Лихачёвым, который был известен в столице как отъявленный кутила, мот и прожигатель жизни. Это объяснение кажется вполне правдоподобным и даже типичным для того времени: лакеи, камердинеры и разного рода приживалы всегда знают самые сокровенные секреты своих господ, становясь невольными свидетелями их похождений. Читатель на этом этапе готов поверить, что Лебедев — это типичный прихвостень и лизоблюд, который, прислуживая богатым и знатным, профессионально собирал грязные сплетни и компрометирующие сведения. Его нынешнее жалкое положение — служба в долговом отделении — только подтверждает его репутацию неудачника, который всё прокутил и пропил вместе со своими господами и теперь прозябает на самом дне. Но в этом жалком и смешном неудачнике чувствуется какая-то необыкновенная цепкость, невероятная живучесть и способность выживать и даже извлекать выгоду при любых, самых скверных обстоятельствах. Наивный взгляд пока ещё не видит в фигуре Лебедева тех демонических, почти мистических черт, которые проявятся в нём позже, воспринимая его лишь в комическом, бытовом ключе. Однако финал этой первой вагонной сцены, когда Рогожин в порыве чувств предлагает князю ехать вместе к Настасье Филипповне, уже окрашен для внимательного читателя мрачным предчувствием грядущей трагедии.

          Те имена женщин, которые бегло и небрежно перечисляет в своей речи Лебедев, для непосвящённого наивного читателя являются просто пёстрым и экзотическим набором, за которым не стоит никакой конкретной реальности. Имена Арманс и Коралия звучат явно по-французски, что сразу же и недвусмысленно намекает читателю на принадлежность этих дам к так называемому полусвету, к миру кокоток и сомнительных искательниц приключений. Княгиня Пацкая — это уже нечто польское, аристократическое по звучанию фамилии, но тоже с отчётливым налётом скандала, интриги и сомнительной репутации в глазах общества. Читатель, сталкиваясь с этим перечнем, сразу же понимает, что речь в разговоре идёт о дамах лёгкого поведения или, по крайней мере, о личностях с сильно подмоченной, скандальной репутацией в высшем свете. Само по себе помещение имени Настасьи Филипповны в один синонимический ряд с Арманс, Коралией и княгиней Пацкой сразу же бросает зловещую тень на её репутацию, даже несмотря на то, что мы почти ничего о ней ещё не знаем. Но из предыдущего, полного драматизма рассказа самого Рогожина мы уже успели узнать, что она совсем не такая, что могущественный аристократ Тоцкий держит её особняком, вдали от грязного мира обычных кокоток. Возникает очевидное противоречие в оценках и мнениях: для циничного Лебедева она всего лишь одна из многих в длинном списке его «интересных знакомств», а для Рогожина — единственная и неповторимая, предмет его болезненной и всепоглощающей страсти. Именно это глубочайшее противоречие между вульгарной сплетней и высоким чувством и будет двигать всю трагическую коллизию романа на протяжении всего повествования, вплоть до финальной сцены.

          Наивный читатель, поглощённый развитием основной сюжетной линии и перипетиями отношений главных героев, может легко пропустить одну важнейшую деталь, спрятанную в этой, казалось бы, проходной сцене. Лебедев, обращаясь к Рогожину, использует совершенно неожиданное и льстивое титулование: он называет его «ваша светлость», что является формой обращения к князьям и высшей аристократии. Это подобострастное обращение является, без сомнения, актом откровенной и даже наглой лести, попыткой любым способом угодить внезапно разбогатевшему наследнику многомиллионного состояния. Но в этой раболепной лести, безусловно, присутствует и немалая доля ядовитой издёвки, ведь сам Рогожин только что приехал в Петербург в старом тулупе и почти без денег, спасаясь от гнева покойного отца. Лебедев своей фразой как бы невзначай напоминает всем присутствующим: этот неприглядный парень только что был почти нищим, а теперь стал обладателем такого капитала, который по значимости приравнивает его к титулованной знати. Ирония ситуации многократно усиливается тем, что рядом с этим «князем по деньгам» сидит настоящий, потомственный князь Лев Николаевич Мышкин, у которого, в отличие от Рогожина, нет за душой ровным счётом ничего. Два «князя» — один по древности рода, другой по новоприобретённому богатству — оказываются сидящими друг против друга в тесном пространстве вагона третьего класса. Лебедев же, как истинный социальный хамелеон, мгновенно улавливает эту перемену в расстановке сил и безошибочно перестраивается, начиная льстить тому, кто в данный момент сильнее и богаче. Эта поразительная социальная чуткость и умение приспосабливаться делают его впоследствии идеальным резонёром и вездесущим свидетелем всех событий, происходящих в романе.

          К концу этой напряжённой вагонной сцены даже самый неопытный читатель начинает отчётливо понимать, что назойливый чиновник Лебедев сыграл в судьбах главных героев роль не просто случайного свидетеля, а настоящего катализатора событий. Без его настойчивого и циничного вмешательства содержательный разговор Рогожина и князя, скорее всего, так и остался бы отвлечённой и ни к чему не обязывающей беседой двух случайных попутчиков. Именно Лебедев своей болтовнёй вплёл в эту беседу конкретные имена, точные адреса, пикантные обстоятельства и грязные слухи, превратив абстрактный разговор в детективное расследование. Он невольно, сам того не ведая, соединил чистого душой князя Мышкина, совершенно не знающего реальной российской жизни, с тёмным и опасным миром петербургского полусвета и его обитателей. Он же самым непосредственным образом соединил Рогожина с князем, предложив последнему немедленно ехать к Настасье Филипповне, и тем самым запустил механизм рокового знакомства. Фигура Лебедева, таким образом, с самого начала оказывается тем важнейшим связующим звеном, которое соединяет между собой всех будущих участников грядущей любовной и финансовой драмы. Без его вмешательства князь Мышкин, скорее всего, просто отправился бы к своим родственникам Епанчиным, и вся дальнейшая история, возможно, сложилась бы совершенно иначе, менее трагически. Так самый обычный, казалось бы, случайный попутчик становится если не прямым творцом сюжета, то одним из важнейших факторов, определяющих его дальнейшее развитие.

          В финале первой главы романа читатель видит впечатляющую картину: пёстрая и шумная ватага людей во главе с внезапно разбогатевшим Рогожиным уходит с перрона, а князь Мышкин, как и подобает его характеру, остаётся в полном одиночестве, размышляя о дальнейших планах. Лебедев, этот навязчивый и льстивый чиновник, в конечном счёте добился своего самого заветного желания: его взяли с собой, он теперь при деле, при деньгах и при новых, чрезвычайно полезных знакомствах. Но читатель запоминает его, этого странного человека, как фигуру глубоко двусмысленную и противоречивую, вызывающую одновременно и отвращение своей льстивостью, и невольное уважение своей осведомлённостью. Первое и самое сильное впечатление, которое производит Лебедев при знакомстве, — это причудливая смесь комизма и цинизма, раболепного подобострастия и неожиданной, почти наглой самоуверенности. Мы, читатели, пока ещё совершенно не знаем, что этот человек на протяжении всего романа будет предавать, подслушивать, воровать, плести интриги и при этом самым искренним образом каяться в своих грехах. Но зерно его будущей психологической раздвоенности, его вечного разлада с самим собой, уже с самого начала заложено в этой вагонной сцене. Его утверждение «Всё знает!» — это его главная сила, его единственный капитал, но это же в конечном счёте становится и его проклятием, навсегда привязывая его к миру чужих тайн и интриг. Наивный читатель уносит с собой этот сложный и противоречивый образ вагонного всезнайки, который ещё не раз появится на страницах романа в самых неожиданных и драматических обстоятельствах.


          Часть 2. Эге, да ты вот что: Интонация внезапного узнавания и переоценка собеседника


          Это короткое, но чрезвычайно выразительное восклицание Рогожина «Эге, да ты вот что!» маркирует в структуре повествования ту самую точку, где происходит резкий перелом в развитии сюжета и в отношениях между персонажами. До этого критического момента Рогожин, несмотря на всю болтовню Лебедева, смотрел на него как на абсолютно пустое место, не заслуживающее даже презрения, как на назойливую муху, от которой можно отмахнуться. Междометие «Эге» в богатой русской разговорной речи выражает целую гамму чувств, но прежде всего — внезапную догадку, неожиданное узнавание или запоздалое понимание истинной сущности собеседника или ситуации. Оно принадлежит исключительно простонародной, нелитературной речи, что очень точно характеризует Рогожина как выходца из купеческой среды, человека, не получившего светского воспитания и образования. Достоевский, будучи гениальным стилистом, предельно точно передаёт интонацию полуграмотного, но необыкновенно сметливого и хитрого купчика, умеющего ценить выгоду. Это не удивление образованного человека, поражённого каким-то научным открытием, а скорее звериное, инстинктивное чутьё хищника, который неожиданно почуял в безобидной жертве опасного соперника или, наоборот, полезную добычу. Рогожин, по замечанию автора, «действительно» удивился, то есть его удивление является совершенно неподдельным, искренним и настолько сильным, что прорывается наружу помимо его воли. Он в одно мгновение осознал, что этот ничтожный и жалкий чиновник, сидящий напротив, может быть ему либо чрезвычайно полезен в его тёмных делах, либо, напротив, очень опасен как невольный обладатель страшных тайн.

          Важнейшее слово «наконец», включённое автором в ремарку, с очевидностью указывает на длительность и сложность процесса осознания, происходившего в сознании Рогожина. Рогожин, при всей своей кажущейся простоте и прямоте, не сразу, а лишь после целого ряда реплик, поверил в то, что этот навязчивый болтун действительно может знать какие-то важные вещи. Ему, погружённому в свои мрачные мысли о наследстве и Настасье Филипповне, потребовалось некоторое время и несколько фраз, чтобы суметь по достоинству оценить потенциальные возможности этого неожиданного собеседника. С психологической точки зрения это совершенно верно: люди часто склонны не замечать назойливых и навязчивых личностей, пока те не скажут чего-то действительно существенного и задевающего за живое. Рогожин, к тому же, находится в этот момент в крайне болезненном состоянии: он только что перенёс тяжелейшую горячку во Пскове, его сознание ещё затуманено болезнью, и он не может реагировать с обычной для него быстротой и решительностью. Тем не менее, едва услышав ключевое для себя имя Настасьи Филипповны, он мгновенно внутренне собирается, напрягается и превращается из рассеянного пассажира в опасного, настороженного зверя. Эта удивительная собранность, моментальная мобилизация всех душевных сил выдаёт в нём человека, до конца одержимого своей страстью, но при этом не потерявшего природной деловой хватки. «Наконец» в данном контексте означает, что мучительный процесс прозрения, наконец, благополучно завершён, и с Рогожина спадает пелена невнимания к якобы ничтожному собеседнику.

          Сама фраза «да ты вот что!» синтаксически является незаконченной, она как бы обрывается на самом важном месте, на полуслове, не имея прямого дополнения или продолжения мысли. Эта синтаксическая незавершённость гениально передаёт то состояние сильнейшего эмоционального всплеска, которое просто не позволяет человеку говорить гладко, логично и развёрнуто. Рогожин как бы заново знакомится со своим собеседником, заново определяет и переоценивает его социальный статус и место в системе своих интересов. Местоимение «ты», которое Рогожин использует по отношению к Лебедеву, здесь является не просто признаком фамильярности или пренебрежения, а свидетельством того, что Лебедев неожиданно допущен в самый сокровенный круг его личных переживаний. До этого решающего момента Рогожин тоже говорил Лебедеву «ты», но исключительно свысока, как богатый барин говорит с ничтожным лакеем или нищим попрошайкой. Теперь же это фамильярное «ты» приобретает совершенно иной, почти товарищеский оттенок равного, пусть и временного и ситуативного, союза двух людей, объединённых общей тайной. Рогожин мгновенно, с чисто купеческой практичностью, готов принять этого грязного и навязчивого чиновника в качестве ценного информатора, своего рода тайного агента или доверенного лица в тёмных делах. Это разительное, почти неправдоподобное изменение тона общения блестяще показывает глубокий прагматизм купеческого сына, умеющего ради выгоды переступать через собственную гордость и брезгливость.

          Чрезвычайно интересно и важно для понимания психологии героя то обстоятельство, что удивление Рогожина адресовано вовсе не содержанию тех слов, которые произносит Лебедев, а самому факту его неожиданной и пугающей осведомлённости. Рогожин, услышав имя Настасьи Филипповны, даже не переспрашивает Лебедева, насколько верно и достоверно то, что он говорит о её возможных связях с Лихачёвым. Он просто вынужден констатировать для себя удивительный и неприятный факт: этот жалкий человек действительно, оказывается, кое-что знает о предмете его тайных и мучительных размышлений. Такая странная реакция возможна только при одном непременном условии: если сам Рогожин уже внутренне, в глубине души, давно согласен с той негативной информацией, которую сообщает Лебедев. Это означает, что грязные слухи и сплетни о возможных связях Настасьи Филипповны с разными людьми из полусвета, включая Лихачёва, доходили до него и раньше, мучительно терзая его ревнивое сердце. Но он всеми силами своей страстной натуры гнал эти мысли от себя, отчаянно не хотел в них верить, а теперь, столкнувшись с живым свидетелем, вынужден против воли признать их возможную справедливость. Лебедев в этой ситуации становится для Рогожина не просто источником информации, а голосом той самой грязной и циничной правды, которую Рогожин больше всего на свете боится услышать о любимой женщине. Поэтому его внешнее удивление самым тесным образом смешано с глубочайшим внутренним гневом и невыносимой душевной болью, что ярко проявится всего через несколько секунд в его побледневших и задрожавших губах.

          Рогожин, как подчёркивает автор, удивился именно «наконец», то есть после того, как Лебедевым была произнесена целая серия информативных и, по-видимому, достоверных реплик. В этой серии были и упоминания о покойном благодетеле князя Павлищеве, и о генерале Епанчине, и о всесильном аристократе Тоцком, владельце Настасьи Филипповны. Но ни одно из этих имён, при всей их значимости для петербургского света, не задело Рогожина за живое, не вызвало в нём и сотой доли того волнения, которое вызвало одно лишь имя Настасьи Филипповны. Для этого человека, полностью порабощённого своей губительной страстью, весь огромный и сложный мир разделился на две неравные и резко противопоставленные части: та часть, где присутствует Она, и та бесконечно огромная часть, где Её нет. Лебедев со своим циничным знанием в одно мгновение пересёк для Рогожина границу из второй, незначащей части мира в первую, самую главную и болезненную, в тот самый момент, когда произнёс роковое имя. Это необыкновенно точная, почти клиническая психологическая деталь, показывающая работу сознания человека, полностью одержимого всепоглощающей страстью. Одержимый человек во всём потоке окружающей его информации слышит и воспринимает только то, что имеет хотя бы малейшее отношение к предмету его болезненной любви или ненависти. Всё остальное, даже самое важное для других людей, проходит мимо его сознания, растворяясь в бессмысленном и раздражающем шуме окружающего мира. Достоевский с непревзойдённым мастерством показывает этот механизм действия страсти, которая неумолимо фильтрует всю поступающую извне реальность, подчиняя её одному-единственному болезненному центру.

          Резкое и эмоциональное восклицание Рогожина на мгновение перебивает затянувшийся монолог Лебедева, но ни в коей мере не останавливает словоохотливого чиновника, а напротив, лишь подстёгивает его. Лебедев, услышав это долгожданное «Эге», мгновенно понимает всеми фибрами своей приспособленческой души, что крючок, на который он ловил рыбу, наконец-то заглотил наживку, и он немедленно, с утроенной энергией, удваивает свои усилия. Он начинает ещё активнее и подробнее вываливать на ошеломлённого Рогожина всё новые и новые порции компрометирующей информации, тонко чувствуя свою неожиданно обретённую власть над этим грубым и богатым слушателем. Рогожин же, единожды выдав своё удивление и признав за Лебедевым право на осведомлённость, уже никак не может вернуться к своему прежнему высокомерному и пренебрежительному тону общения с ним. Он невольно, помимо своей воли, оказался полностью втянутым в диалог, в котором ведущую роль, инициативу и право задавать тон играет теперь не он, миллионер, а ничтожный чиновник из долгового отделения. Инициатива в разговоре окончательно и бесповоротно переходит к Лебедеву, несмотря на колоссальную разницу в их социальном и имущественном положении в реальной жизни. Так, в этом тесном вагонном пространстве, обыкновенное человеческое знание оказывается на короткое время могущественнее самых больших денег, по крайней мере, в данный конкретный момент и в данной конкретной ситуации. Рогожин, только что ставший обладателем многомиллионного состояния, вынужден временно и ситуативно подчиниться безродному, безденежному и почти нищему Лебедеву, признав его интеллектуальное и информационное превосходство.

          С фонетической точки зрения грубое междометие «Эге» звучит очень выразительно, почти по-звериному, выдавая в своём носителе натуру первобытную и необузданную. Это слово, безусловно, не является литературным, книжным или тем более аристократическим; это чисто разговорное, даже просторечное выражение, характерное исключительно для простонародной, необразованной речи. Достоевский, будучи непревзойдённым мастером речевой характеристики, сознательно использует такие слова для создания предельно точного и узнаваемого языкового портрета своего персонажа. Рогожин на протяжении всего романа говорит исключительно на языке своей родной среды — купеческой, дикой, подчас неуклюжей, но вместе с тем невероятно сильной и выразительной. В этом коротком слове слышится одновременно и какой-то хриплый смех, и скрытая угроза, и вынужденное признание собственной временной неправоты или недальновидности. Оно как бы вырывается из самой глубины груди совершенно помимо воли человека, раньше, чем его мысль успела окончательно оформиться и подвергнуться контролю со стороны разума. Такая спонтанность, неконтролируемость эмоциональной реакции с очевидностью выдает полную искренность переживаемого чувства и полное отсутствие какой-либо игры или притворства со стороны Рогожина. Рогожин, в отличие от многих других героев романа, совсем не актёр, он живёт исключительно нутром, инстинктами, и это самое нутро сейчас неожиданно заговорило в унисон с голосом циничного и продажного Лебедева.

          Подводя предварительный итог анализу этой короткой, но необыкновенно ёмкой фразы, следует особо отметить, что она задаёт определённый эмоциональный и смысловой тон всему последующему разговору в вагоне. Это тот самый момент истины, пусть и горькой, когда Рогожин, наконец, вынужден признать существование объективной реальности вне его всепоглощающей и мучительной страсти к Настасье Филипповне. Но признаёт он эту реальность лишь затем, чтобы немедленно попытаться подчинить её себе, использовать эту вновь открывшуюся информацию в своих тёмных и ревнивых целях. Он глубоко удивлён и даже несколько напуган, но вовсе не сломлен морально; напротив, он внутренне готов к немедленным действиям, намереваясь использовать Лебедева как слепое и удобное орудие для достижения своих целей. Сцена в вагоне становится для читателя своеобразной увертюрой к той страшной драме, в которой Рогожин будет действовать напрямую, а Лебедев — плести бесконечные и хитроумные интриги. Это звериное, почти первобытное междометие «Эге» звучит в сыром ноябрьском воздухе как сигнал к началу той самой охоты, которая закончится столь трагически. Охота эта будет долгой, мучительной для всех её участников и в конечном счёте завершится бессмысленной и страшной смертью. Но пока, в этом промозглом утре на подъезде к Петербургу, мы слышим лишь этот глухой звериный вскрик, который, однако, уже отчётливо предвещает приближение страшной душевной и физической бури.


          Часть 3. Тьфу, чёрт, да ведь он и впрямь знает: Досада и вынужденное признание силы знания

   
          Рогожинское восклицание «Тьфу, чёрт», которое непосредственно следует за выражением удивления, выражает прежде всего глубочайшую досаду и раздражение человека, попавшего в неприятную и унизительную для себя ситуацию. Это, по сути дела, символический плевок в сторону злой судьбы, которая на каждом шагу подсовывает ему таких вот неприятных и всезнающих свидетелей его тайной жизни. Чёрт, который упоминается в этой фразе, появляется здесь совсем не случайно: на протяжении всего огромного романа фигура Лебедева будет самым тесным образом связана с бесовской, искусительной темой. Для Рогожина, человека суеверного и воспитанного в традиционной купеческой среде, внезапное появление этого всезнайки является самой настоящей чёртовой напастью, от которой невозможно отвертеться или откупиться. Он как бы инстинктивно сплёвывает через левое плечо, совершая древний суеверный жест, призванный защитить его от нечистой силы и её происков. Но этот жест суеверного, не очень образованного человека лишь подчёркивает его полное бессилие и беспомощность перед лицом неожиданно открывшегося ему чужого всеведения. Плевок и последующее за ним крепкое ругательство являются всего лишь отчаянной попыткой сохранить своё лицо, показать этому навязчивому собеседнику и самому себе, что он вовсе не испуган и не растерян. Однако на самом деле, в глубине души, он сильно испуган и крайне раздражён именно тем неприятным фактом, что Лебедев «впрямь знает» то, чего знать не должен и не имеет никакого морального права.

          Утверждение «да ведь он и впрямь знает» содержит в своей структуре грамматическую конструкцию concessio, то есть вынужденную уступку, признание собственного поражения в информационной войне. Рогожин, как бы тяжело ему это ни было, вынужден согласиться с тем, что ещё всего одну минуту назад казалось ему абсолютно нелепым и не стоящим внимания хвастовством ничтожного человека. Это признание, по сути дела, является признанием собственной грубой ошибки, просчёта в оценке людей, что всегда чрезвычайно болезненно для самолюбивого человека, каковым, без сомнения, является молодой Рогожин. Но при этом Рогожин, несмотря на свою кажущуюся дикость и необузданность, оказывается достаточно умён и внутренне силён, чтобы мужественно признать неприятную для себя правду. Он не упрям, как многие люди его круга, а, напротив, деловит и практичен: если этот ничтожный чиновник может быть полезен, значит, его надо немедленно использовать для своих целей. В этом безошибочном прагматизме, в этом умении быстро перестраиваться и заключается ключ к пониманию характера купца, привыкшего считать каждую копейку и из всего извлекать выгоду. Однако этот трезвый прагматизм в данной ситуации самым тесным образом смешан с глубокой личной болью и ревностью, что делает всю сцену гораздо более сложной и психологически многогранной. Рогожин вынужден признать ценность и достоверность знания Лебедева, но в то же время он всеми силами своей страстной души ненавидит этого человека за то, что тот этим знанием обладает и смеет осквернять им его святая святых.

          Слово «впрямь», употреблённое Рогожиным в этой ключевой фразе, имеет огромное значение для понимания всего происходящего диалога и психологии персонажа. Оно означает для Рогожина не просто поверхностное знакомство Лебедева с какими-то слухами, а обладание истинным, достоверным, нешуточным знанием о предмете его страсти. Лебедев, в понимании Рогожина, оказывается не просто праздным болтуном, который слышал где-то какие-то грязные сплетни, а человеком, который владеет конкретными и неопровержимыми фактами. Это подтверждение его исключительной осведомлённости в дальнейшем подкрепляется подробным перечислением конкретных имён и пикантных обстоятельств, известных, казалось бы, лишь узкому кругу лиц. Для Рогожина, человека по натуре прямого и не склонного к изощрённой лжи, «впрямь» означает именно то, что этому источнику информации, как это ни прискорбно, можно и нужно верить. Он сам привык говорить прямо, без утайки, и ждёт такой же прямоты от других людей, хотя постоянно окружён лжецами и притворщиками всех мастей. В фигуре Лебедева, этом патологическом лгуне и плуте, Рогожин парадоксальным и неожиданным для себя образом находит источник правдивой, документально подтверждённой информации, что повергает его в ещё большее смятение. Парадокс заключается в том, что сам Лебедев в обычной жизни лжёт постоянно, беспринципно и бескорыстно, но в данном конкретном случае, движимый корыстными мотивами, он говорит сущую правду. Эта сложнейшая диалектика лжи и правды, их постоянное переплетение и взаимопроникновение будет сопровождать фигуру Лебедева на протяжении всего романа, вплоть до самых последних его страниц.

          Реакция Рогожина на неожиданно открывшееся всеведение Лебедева представляет собой не простое праздное любопытство, которым мог бы отличаться какой-нибудь светский бездельник, а острую, мучительную ревнивую тревогу. Если этот пронырливый чиновник действительно так много знает о Настасье Филипповне, рассуждает Рогожин, то он, следовательно, знает и всё то постыдное и тёмное, что связано с её прошлым. А прошлое это, судя по многозначительным намёкам и недосказанностям Лебедева, может быть чрезвычайно мрачным и компрометирующим женщину, которую Рогожин боготворит. Рогожин испытывает мучительное желание знать всю правду о любимой женщине, какой бы горькой и отвратительной она ни была, и одновременно смертельно боится эту правду услышать из чужих уст. Этот глубочайший внутренний конфликт между всепоглощающим желанием знать и животным страхом перед знанием будет двигателем многих ключевых сцен романа. Лебедев, сам того не подозревая, становится для Рогожина своеобразным кривым зеркалом, в котором отражается всё реальное или мнимое уродство его болезненной и разрушительной страсти. Смотреть в это зеркало, которое подставляет ему Лебедев, для Рогожина мучительно и невыносимо, но в то же время, как это ни парадоксально, совершенно необходимо для его душевного равновесия. Именно поэтому Рогожин, вопреки своей природной брезгливости и гордости, не прогоняет этого навязчивого чиновника прочь, а оставляет его при себе, впуская в свою жизнь и в свои тайны.

          В самой интонации этого раздражённого восклицания «Тьфу, чёрт» помимо злости на собеседника содержится ещё и немалый элемент самоуничижения, направленного на самого себя. Рогожин этой фразой как бы говорит самому себе и окружающим: я, дурак, слепец, не верил и пренебрегал, а этот ничтожный человек на поверку оказался гораздо проницательнее и умнее меня. Он испытывает сильнейшую злость на самого себя за то, что был слишком самонадеян, слишком горд или просто невнимателен, чтобы сразу распознать в Лебедеве полезного человека. Эта внутренняя злость на себя, на свою недальновидность, немедленно переносится и на внешний объект — на Лебедева, который стал невольным, а может быть, и вполне сознательным обличителем его глупости. Именно отсюда проистекает та необыкновенная грубость, с которой Рогожин продолжает обращаться к чиновнику даже после того, как признал его информационную и интеллектуальную ценность. Он никак не может и не хочет простить Лебедеву его временного превосходства, пусть даже это превосходство является лишь ситуативным и касается только сферы информации. Борьба двух сильных самолюбий, больного и здорового, начинается уже здесь, в тесном пространстве вагона, и будет с переменным успехом продолжаться на всём протяжении петербургской жизни героев. Рогожин, при всей своей купеческой практичности, никогда не сможет принять Лебедева как равного себе человека, даже пользуясь его многочисленными и разнообразными услугами.

          Упоминание чёрта в этой эмоциональной фразе Рогожина имеет глубокие корни в народной демонологии и религиозных представлениях простого русского человека того времени. Чёрт в традиционном народном сознании — это прежде всего искуситель, который прекрасно знает все слабые места человека и искусно пользуется этим знанием для его погибели. Лебедев в этой вагонной сцене и в дальнейшем повествовании предстаёт именно таким: он досконально знает слабые места практически каждого из окружающих его людей и безжалостно давит на них в своих корыстных интересах. Для Рогожина, как мы уже неоднократно убеждались, главным и единственным слабым местом является его безумная страсть к Настасье Филипповне, и Лебедев безошибочно бьёт именно в эту болезненную точку. Рогожин всем своим существом, всем своим суеверным нутром чувствует в Лебедеве эту бесовскую, искусительную природу, но не в силах ей противостоять из-за своей всепоглощающей страсти. Он совершает суеверный жест — плюёт, мысленно крестится, призывает имя чёрта, но при этом продолжает жадно слушать всё, что говорит ему этот подозрительный человек. Так, по мысли Достоевского, чёрт-искуситель незаметно овладевает душой человека через самую болезненную и потаённую его страсть, превращая её в орудие своей тёмной воли. Достоевский, великий знаток человеческой души, выстраивает эту, казалось бы, бытовую сцену по классической модели искушения, где Лебедев играет роль мелкого, но чрезвычайно назойливого и опасного беса.

          Фраза «да ведь он и впрямь знает» произносится Рогожиным с характерной интонацией горького, но неизбежного открытия, которое переворачивает все его прежние представления о собеседнике. Рогожин для себя самого открывает в этой сцене существование совершенно нового, неведомого ему ранее типа людей — профессионального свидетеля, хранителя и продавца чужих тайн. В том сложном и запутанном мире, где все без исключения люди что-то тщательно скрывают и лицемерят друг перед другом, такие люди, как Лебедев, становятся просто бесценными и незаменимыми. Лебедев предстаёт перед изумлённым Рогожиным и перед читателем как своеобразный ходячий архив, живая энциклопедия тёмных сторон петербургской жизни и нравов. Для огромного романа, который целиком построен на системе тайн и их постепенном, драматическом раскрытии, появление такой фигуры в самом начале является композиционной необходимостью. Рогожин своим чутким практическим умом интуитивно понимает это и, несмотря на всю свою антипатию, берёт Лебедева на вооружение как ценнейший информационный ресурс. Но он, при всей своей практической сметке, совершенно не понимает другой, более важной вещи: этот живой архив, этот ходячий сборник сплетен не поддаётся контролю, он живёт своей собственной, независимой жизнью. Лебедев будет самым бессовестным образом торговать чужими тайнами и предавать всех без исключения, включая и самого Рогожина, который так надеется на его помощь.

          Итак, в этой короткой, но необычайно ёмкой фразе Рогожина сконцентрировано сразу несколько важнейших смысловых пластов, определяющих дальнейшее развитие романа. Это и вынужденное признание чужих неожиданных способностей, которых раньше рассказчик за человеком не замечал. Это и глубокая, искренняя досада на самого себя за собственную недальновидность и глупость. Это и инстинктивный, почти суеверный призыв нечистой силы, и одновременно попытка защититься от неё привычными народными средствами. Это и трезвая, чисто прагматическая оценка потенциально полезного человека, который может пригодиться в будущих делах. Достоевский, обладая гениальным даром психологического анализа, умудряется уместить в трёх коротких словах целую гамму сложнейших чувств и разнообразных мотивов, движущих его героем. Рогожин предстаёт перед читателем как человек необычайно страстный и увлекающийся, но при этом и практичный, и суеверный, и вместе с тем необыкновенно трезво оценивающий ситуацию. Лебедев же в этой сцене впервые предстаёт перед нами как фигура почти демоническая, хотя и облачённая в комическое, почти шутовское обличье мелкого чиновника. Такое уникальное сочетание высокого трагизма и низкого комизма в одном лице является отличительной чертой поэтики Достоевского.


          Часть 4. Всё знает! Лебедев всё знает! Самореклама как способ существования и манипуляции


          Лебедев с необыкновенной быстротой и ловкостью подхватывает невольное восклицание Рогожина и немедленно усиливает его до абсолюта, до предела, превращая в свой личный лозунг. Он не просто скромно соглашается с тем, что он действительно кое-что знает, а с пафосом провозглашает себя всеведущим, почти всемогущим в информационном смысле. Этот настойчивый повтор «всё знает» звучит в его устах не как простое утверждение, а как настоящее заклинание, как магическая формула, призванная подчинить себе собеседников. Использованная им грамматическая тавтология, повторение одного и того же, многократно усиливает производимое впечатление: сказанное дважды кажется слушателям неопровержимым и не подлежащим сомнению фактом. Лебедев своей настойчивой речью пытается навязать собеседникам собственную, выгодную для него версию реальности, в которой он играет главную и незаменимую роль. Он никогда не ждёт, пока его о чём-то спросят, он сам, по собственной инициативе, себя аттестует, рекомендует и расхваливает, как торговец на ярмарке. Эта необыкновенная самоуверенность, граничащая с откровенной наглостью, и производит то магическое действие, которое мы наблюдаем в реакции Рогожина. Лебедев действует по принципу «смелость города берёт»: он берёт быка за рога, и бык, то есть Рогожин, невольно покоряется этой напористой саморекламе.

          С грамматической и интонационной точки зрения фраза Лебедева построена как энергичное, почти истерическое восклицание, что придаёт ей необыкновенный эмоциональный заряд и силу воздействия на слушателей. Лебедев в этой сцене не просто пассивно информирует своих новых знакомых о своих способностях, он откровенно торжествует, упиваясь произведённым эффектом и своей властью над ними. Его знание чужих тайн и обстоятельств жизни сильных мира сего является для него единственным предметом гордости, единственным его капиталом в этом жестоком мире. В том обществе, где у него нет ни денег, ни связей, ни достойного происхождения, это уникальное знание становится его единственным товаром, который можно выгодно продать. Он этим интеллектуальным капиталом немедленно начинает торговать, продавая порциями информацию жаждущему её Рогожину. Восклицательная интонация, с которой он это делает, является неотъемлемой частью его товарного вида, его презентации себя как ценного и полезного человека. Лебедев на протяжении всего романа будет играть ту или иную роль, но делает это всегда с явным наслаждением и артистизмом. Это искреннее наслаждение от обладания чужой тайной, от возможности манипулировать людьми с помощью информации будет сопровождать его до самого финала романа.

          Чрезвычайно важной и психологически значимой деталью является то, что Лебедев говорит о себе в третьем лице, как бы отделяя себя от своего «я»: «Лебедев всё знает». Это характерный и очень выразительный приём самообъективации, когда человек как бы со стороны смотрит на себя и оценивает себя как некую полезную функцию. Он в этот момент как бы невольно раздваивается, отделяя себя-носителя-ценного-знания от себя-жалкого-чиновника-из-долгового-отделения. Такое психологическое раздвоение является самым первым, ранним признаком той глубокой раздвоенности, которая впоследствии станет главной отличительной чертой его характера. Лебедев на протяжении всего романа будет выступать то в комической, то в трагической роли, то как шут, то как почти что пророк, изрекающий горькие истины. Говоря о себе в третьем лице, он создаёт удобную маску, за которой ему легко и безопасно прятаться от окружающих и, возможно, от самого себя. Эта своеобразная маска позволяет ему говорить самую горькую правду, оставаясь при этом в полной безопасности, ведь сказанное Лебедевым всегда можно принять за шутовство и не принимать всерьёз. В этом проявляется его удивительная, почти звериная способность к самосохранению в самых опасных ситуациях.

          Фраза «Всё знает!» в широком контексте романа, если рассматривать её не изолированно, а в связи с другими событиями, звучит, безусловно, иронично и даже трагикомично. На самом-то деле Лебедев, при всей своей поразительной осведомлённости, совершенно не знает самого главного — он не ведает ни добра, ни зла, у него напрочь отсутствуют какие-либо нравственные ориентиры. Он прекрасно знает бесчисленные внешние факты, имена, адреса, обстоятельства, пикантные подробности, но совершенно не понимает их глубинного смысла, не видит человеческой души за всей этой внешней мишурой. Его поразительное всеведение — глубоко внешнее, поверхностное, касающееся исключительно бытовой и светской стороны жизни, её грязного белья. Оно в структуре романа явно и сознательно противопоставлено глубокому незнанию князя Мышкина, который, напротив, знает нечто другое, более важное — глубину человеческого страдания и ценность сострадания. Князь Мышкин не знает петербургских адресов и имён кокоток, но зато он знает сердце человека, его тайные боли и надежды. Лебедев знает все адреса, но человеческое сердце для него остаётся навсегда закрытой книгой, которую он и не пытается читать. Это глубокое и принципиальное противопоставление двух типов знания, внешнего и внутреннего, является одной из важнейших философских тем романа.

          В этой настойчивой и даже несколько истеричной саморекламе Лебедева опытный читатель без труда может услышать нотки глубокого, неприкрытого отчаяния человека, запертого в клетку собственной ничтожности. Лебедев кричит о своём всеведении так громко, так навязчиво именно потому, что подсознательно смертельно боится, что его не заметят, не оценят, пройдут мимо в этой суетной и жестокой жизни. Он — классический маленький человек, цепляющийся изо всех сил за единственное данное ему природой преимущество, за единственный способ обратить на себя внимание сильных мира сего. Его отчаянный крик «всё знаю» — это, по сути дела, крик о помощи, попытка выжить и хоть как-то устроиться в этом равнодушном мире богатых и знатных. Достоевский, как никто другой умевший сочувствовать униженным и оскорблённым, всегда с огромным сочувствием относится к таким вот маленьким людям, ищущим любую опору в жизни. Лебедев, безусловно, смешон в своей саморекламе, но он одновременно и глубоко жалок, потому что его драгоценное знание нисколько не спасает его самого от нищеты и унижений. Он в финале романа кончит так же, как и начал, — скорее всего, опять в долговом отделении или приживалой у новых богатых покровителей. Его поразительное всеведение не даёт ему ни подлинного счастья, ни душевного покоя, ни даже простых материальных благ, к которым он так стремится.

          Интересно и важно отметить, что Лебедев в этой сцене не просто спокойно говорит, а почти кричит, перебивая собеседников и навязывая им свою волю и свою информацию. Эта речевая агрессия, эта манера говорить громко и напористо является для него единственным возможным способом прорваться сквозь глухие социальные барьеры, отделяющие его от Рогожина. Князь Мышкин и Парфён Рогожин — люди хотя и совершенно разные по происхождению и воспитанию, но оба они стоят неизмеримо выше Лебедева по своему социальному положению. Чтобы оказаться с ними на равных, хотя бы в ситуативном плане, Лебедеву необходимо их ошеломить, оглушить, поразить воображение неожиданной информацией. Его громкий крик «Всё знает!» — это хорошо рассчитанная психологическая атака, заставляющая этих двух разных людей принять его всерьёз, несмотря на его жалкий вид и ничтожное положение. Лебедев инстинктивно, на уровне природной смекалки, пользуется теми же приёмами, что и уличные торговцы, которым необходимо перекричать конкурентов, чтобы привлечь покупателей. Рынок информации, которым он профессионально занимается, устроен точно так же, как и любой вещевой рынок, со своими законами рекламы и привлечения клиентов. Достоевский, сам прекрасно знавший жизнь петербургского дна и его обитателей, с фотографической точностью воспроизводит эту специфическую атмосферу рыночной конкуренции.

          Художественно выразительный повтор «Лебедев всё знает» создаёт в прозаическом тексте отчётливый ритмический рисунок, почти приближающийся к стихотворному размеру. Эта ритмизация прозаической речи является характерной особенностью стиля многих героев Достоевского, которые говорят не просто, а как бы заклинают собеседника своими повторяющимися фразами. Она придаёт прозе Достоевского особую музыкальность и значительно усиливает эмоциональное воздействие на читателя, заставляя его запоминать ключевые фразы персонажей. Читатель, однажды услышав это самообъявление Лебедева, запоминает его как устойчивый лейтмотив, как визитную карточку этого сложного и противоречивого персонажа. При каждом новом появлении Лебедева на страницах романа мы будем невольно вспоминать это его гордое самообъявление, которое стало его своеобразным брендом. Оно становится его отличительным знаком, его уникальным предложением на рынке человеческих отношений, его «товарным знаком» в мире романа. Достоевский создаёт свои незабываемые характеры во многом именно через такие речевые формулы, которые легко узнаются читателем и прочно ассоциируются с конкретным героем. Формула «Лебедев всё знает» работает в тексте безотказно, как магическое заклинание, всякий раз напоминая нам о сущности этого человека.

          В этой, казалось бы, чисто комической и хвастливой фразе заложен также глубокий смысл, касающийся будущего предательства Лебедева, которое произойдёт в дальнейшем. Если он действительно всё знает, рассуждает читатель, значит, он прекрасно знает и то, что любую информацию можно выгодно продать врагам сегодняшних друзей. Он на протяжении всего романа будет исправно служить и Рогожину, и князю Мышкину, и семейству Епанчиных, и, по сути дела, всем сразу и никому в отдельности. Его драгоценное всеведение — это ходовой товар, который он в любую минуту готов продать любому покупателю, независимо от его отношения к нему. В этом абсолютном цинизме, в этой готовности торговать кем угодно и чем угодно заключается подлинная трагедия маленького человека, начисто лишённого какого-либо нравственного стержня. Он знает решительно всё о всех, но совершенно не знает самого главного — того, ради чего он, собственно, живёт на этом свете, какой смысл в его существовании. Ответ на этот главный вопрос бытия попытается дать ему князь Мышкин, носитель высокого нравственного идеала, но Лебедев, погрязший в интригах и сплетнях, скорее всего, этого ответа не услышит и не поймёт. Так эта короткая фраза, начавшись как комическая самохарактеристика, в перспективе романа оборачивается глубокой человеческой драмой.


          Часть 5. Я, ваша светлость, и с Лихачёвым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя: Детали биографии как товар на информационном рынке


          Лебедев, стремясь подкрепить своё голословное заявление о всеведении конкретными и убедительными доказательствами, начинает подробно детализировать свою биографию, сообщая слушателям важные факты. Упоминание Лихачёва Алексашки в этом контексте является не случайной и ничего не значащей подробностью, а важнейшей характеристикой того круга, в котором вращался рассказчик. Лихачёв в петербургском свете и полусвете того времени был широко известен как отъявленный кутила, мот, скандалист и прожигатель жизни, чьи похождения были у всех на слуху. Два месяца, проведённые в постоянных разъездах и кутежах с таким человеком, были для Лебедева суровой, но эффективной школой жизни на самой изнанке блестящего света. Лебедев, судя по его словам, был при Лихачёве не простым слугой, а скорее наперсником, доверенным лицом, невольным свидетелем всех его многочисленных и разнообразных похождений. Этот уникальный опыт дал ему, человеку маленькому и ничтожному, не имеющему никакого общественного положения, доступ к самым закрытым и интимным уголкам петербургской жизни. Он своими глазами видел то, что тщательно скрыто от порядочного общества, от посторонних взглядов, от дневного света. Поэтому его знание, которое он теперь так навязчиво предлагает Рогожину, — это специфическое знание изнанки, тёмной, постыдной стороны жизни высшего света.

          Обращение «ваша светлость», которое Лебедев использует по отношению к Рогожину, является верхом подобострастия, но одновременно содержит в себе и немалую долю ядовитой иронии. Рогожин всего несколько минут назад был почти нищим, сбежавшим из дома отцовского гнева, а теперь его, только что получившего миллионное наследство, величают как титулованную особу. Лебедев своим чутким нюхом первым безошибочно признаёт новую, небывалую власть денег, мгновенно присваивая внезапно разбогатевшему купчику аристократический титул, которого тот отродясь не имел. В этом льстивом обращении слышится также тонкая, почти незаметная насмешка над князем Мышкиным, который является настоящим, потомственным князем, но при этом не имеет за душой ни гроша. В этом коротком диалоге социальная иерархия, казавшаяся незыблемой, неожиданно смешивается и переворачивается: княжеский титул теперь не от Бога и не от предков, а от размера капитала. Лебедев, как истинный социальный хамелеон, чутко улавливает этот тектонический сдвиг в общественном сознании и мгновенно подстраивается под новую, более выгодную для него реальность. Его откровенная лесть — это не что иное, как долгосрочная инвестиция в будущего миллионера, от которого он надеется получить свою долю. Он очень хочет получить хоть какую-то часть от этого гигантского состояния, услужив Рогожину своей бесценной информацией и своим раболепием.

          Важное уточнение «после смерти родителя» не случайно появляется в речи Лебедева, оно призвано уточнить время его знакомства и тесного общения с Алексашкой Лихачёвым. Лебедев, так же как и его новый знакомый Рогожин, совсем недавно потерял отца или, по крайней мере, того человека, который его содержал и давал ему средства к существованию. Это общее трагическое обстоятельство, смерть кормильца, до некоторой степени сближает их в данной ситуации, делает их обоих вольными, но потерянными людьми. После кончины своего родителя Лебедев, как он сам рассказывает, пустился во все тяжкие с Лихачёвым, пытаясь, вероятно, заглушить горе или просто насладиться неожиданно свалившейся свободой. Он как бы невольно проходил в своей жизни ту же самую стадию, которую сейчас, на глазах у читателя, переживает Рогожин, — стадию обретения свободы и одновременно страшной ответственности за свою судьбу. Но его печальный опыт свободы обернулся полным падением на самое дно жизни, в долговое отделение, откуда он теперь так отчаянно пытается выбраться. Рогожину, при всей его кажущейся силе, тоже серьёзно грозит нечто подобное, если он не сумеет разумно распорядиться своим внезапно свалившимся богатством. Лебедев в этой сцене становится для него не только источником информации, но и живым предостережением, мрачным зеркалом возможного будущего, если он не справится со своей страстью и деньгами.

          Читатель, знакомый с историей и нравами петербургского света 1860-х годов, может задаться вопросом: Лихачёв Алексашка — это фигура историческая, реально существовавшая, или же собирательный образ, придуманный автором? Достоевский, вращавшийся в самых разных кругах петербургского общества, вполне мог иметь в виду какого-то конкретного, известного в то время кутилу, имя которого было у всех на слуху. Такие люди, как этот Лихачёв, были в те времена настоящими ходячими скандалами, их имена быстро обрастали самыми невероятными легендами и слухами. Для читателей-современников Достоевского имя Лихачёва звучало бы так же узнаваемо и многозначительно, как для нас звучат имена героев современных светских хроник и скандальных новостей. Упоминание в тексте реального или, по крайней мере, легко узнаваемого лица создаёт для читателя мощный эффект достоверности, почти документальности происходящего. Читатель невольно начинает верить, что Лебедев и в самом деле был в той среде, которую описывает, и знает всё не понаслышке. Эта вера в правдивость его слов автоматически переносится и на все остальные его сведения, в том числе и на информацию о Настасье Филипповне. Достоевский, будучи гениальным реалистом, часто использует этот нехитрый приём документальности для максимального усиления реалистического эффекта.

          Два месяца — это, безусловно, достаточно большой и серьёзный срок для того, чтобы досконально узнать человека и его ближайшее окружение, его привычки и слабости. За два месяца близкого, почти ежедневного общения можно увидеть практически всё: и разнузданные кутежи, и публичные скандалы, и тайные, грязные сделки, скрываемые от посторонних глаз. Лебедев был не просто рядом с Лихачёвым, он, по его собственным словам, с ним «ездил», то есть постоянно сопровождал, находился при нём, выполняя, вероятно, разные поручения. Эта глагольная форма, употреблённая автором, очень точно подчёркивает его подчинённое, но при этом близкое, почти интимное положение при знатном кутиле. Он не был слугой в обычном, примитивном смысле этого слова, а был скорее приживалой, другом-собутыльником, наперсником, которому доверяли самые сокровенные тайны. Такие люди, как Лебедев, знают о своих временных патронах абсолютно всё, потому что те при них, в их присутствии, совершенно не стесняются и не скрывают своих пороков. Лебедев видел Лихачёва в самом неприглядном, неприкрытом виде и обладал уникальной способностью всё это запоминать и анализировать. Эта феноменальная память, это уникальное знание стало впоследствии его единственным капиталом, который он теперь с выгодой для себя использует в разговоре с Рогожиным.

          Повтор «и тоже после смерти родителя» является важной психологической деталью, которая делает рассказ Лебедева ещё более убедительным и достоверным в глазах слушателей. В момент тяжёлого жизненного кризиса, после утраты самого близкого человека, после смерти отца, любой человек инстинктивно ищет выхода из душевного тупика, часто срываясь и уходя в загул. Лихачёв для Лебедева в тот тяжёлый период стал именно таким губительным выходом, способом забыться, заглушить боль утраты, уйти в беспробудное пьянство и разврат. Но вместо ожидаемого облегчения и забвения этот путь привёл Лебедева к ещё более глубокому падению и окончательной нищете. Лебедев своим рассказом как бы предупреждает неопытного Рогожина: смотри, не повторяй моих ошибок, не иди по тому же гибельному пути, не трать состояние на кутежи. Рогожин, однако, слишком сильно и безраздельно одержим своей роковой страстью к Настасье Филипповне, чтобы слушать чьи-либо благоразумные предостережения. Он видит в Лебедеве в данный момент только лишь бесценный источник информации о любимой женщине, а вовсе не живого человека с его собственной трагической судьбой. Это невидение другого человека, неспособность воспринимать его как личность, а не как функцию, — тоже характерная черта той роковой страсти, которая владеет Рогожиным.

          Последовательно и подробно перечисляя свои сомнительные похождения и знакомства, Лебедев исподволь, но неуклонно повышает свою собственную цену в глазах жадно слушающего его Рогожина. Он не просто, как попугай, повторяет чужие имена, он демонстрирует глубокое знание обстоятельств жизни этих людей, их связей, их скрытой от посторонних подноготной. Два месяца, проведённые в обществе Алексашки Лихачёва, становятся для него своеобразным пропуском в тот самый мир, где, по его словам, вращается и Настасья Филипповна. Лебедев всеми силами старается доказать своим новым знакомым, что он не случайный человек в том мире, что он свой, что его информации можно и нужно доверять. Он сознательно и методично создаёт себе репутацию человека опытного, много повидавшего, «тёртого калача», которого жизнь здорово потрепала, но не сломала. Эта тщательно создаваемая репутация нужна ему для одной-единственной цели: чтобы к нему обращались за советами, за помощью, за информацией, и платили за это. Он самым циничным образом продаёт не только отрывочные сведения, но и свой авторитет знатока тёмных сторон жизни, свою репутацию человека, который всё знает. Перед нашими глазами разворачивается картина информационного рынка в чистом виде, со всеми его законами рекламы и продвижения товара, которую так мастерски изобразил Достоевский.

          Чрезвычайно важно для понимания дальнейших событий то обстоятельство, что Лебедев говорит всё это не с глазу на глаз с Рогожиным, а в присутствии князя Мышкина, который слушает молча, но внимательно. Князь, в силу своей болезни и долгого отсутствия в России, молча впитывает в себя каждое слово этого циничного, но необыкновенно осведомлённого человека. Для князя, который только что вернулся из Швейцарии после четырёх лет затворнической жизни в клинике, это первое серьёзное откровение о реальной, неприкрашенной русской жизни. Он впервые узнаёт из уст Лебедева о существовании целого огромного пласта реальности: о Лихачёвых, об Арманс, о Коралиях, о мире петербургского полусвета и его законах. Это знание, полученное в вагоне, впоследствии очень поможет ему лучше понимать происходящие вокруг него драматические события, но, увы, не спасёт его от трагедии. Князь, с его уникальной душевной организацией, вбирает в себя всю эту грязь и пошлость, но при этом, как ни странно, совершенно не заражается ею. Его удивительная нравственная чистота остаётся совершенно незапятнанной, даже когда он слышит такие откровенно циничные и грязные разговоры. В этом и заключается главное отличие князя от всех остальных героев романа: он способен знать о существовании зла, но не становиться при этом злым самому.


          Часть 6. и всё, то есть все углы и проулки знаю: Топография тайного Петербурга как предмет гордости


          Лебедев, продолжая свою самодовольную саморекламу, существенно расширяет сферу своего хвалёного знания до пределов, включающих не только людей, но и чисто топографические, пространственные реалии Петербурга. Он утверждает, что знает не только всех нужных и интересных людей, но и все без исключения места, то есть «все углы и проулки» огромного и загадочного города. Это специфическое знание Петербурга не как парадной столицы с её величественными проспектами и дворцами, а как конкретного физического пространства, где прячутся тайны и скрываются от правосудия люди. Углы и проулки в его понимании — это отнюдь не центральные, парадные улицы, а именно задворки, тёмные трущобы, злачные притоны, где обитает петербургское дно. Лебедев в этой сцене предстаёт перед читателем как опытный и бесстрашный проводник по изнаночному, непарадному Петербургу, по тому самому городу, который так хорошо знал сам Достоевский. Его знание — это подробнейшая и точнейшая карта тёмной стороны столицы, карта, необходимая для выживания в этом опасном и непредсказуемом мире. Такая карта, безусловно, нужна и только что приехавшему князю, и погружённому в свои тёмные дела Рогожину, чтобы успешно ориентироваться в сложных интригах. Лебедев становится для главных героев и для читателя своеобразным Вергилием, который берётся провести их по всем кругам ада петербургских человеческих страстей и преступлений.

          Эта ёмкая и выразительная метафора «углы и проулки» имеет в структуре романа не только буквальный, пространственный, но и глубокий символический, философский смысл. Углы в жизни человека — это те самые места, где неожиданно сталкиваются людские судьбы, где происходят роковые, судьбоносные встречи, определяющие всю дальнейшую жизнь. Проулки, в свою очередь, — это всегда обходные, окольные пути, позволяющие достичь цели не прямо, а в обход препятствий, хитростью и коварством. Лебедев, по его собственному утверждению, досконально знает все эти обходные, окольные пути, все потайные лазейки в сложных и запутанных человеческих отношениях. Он, как опытный интриган, прекрасно умеет зайти к человеку не с парадного входа, а с чёрного хода, подобраться к нему через его самые уязвимые и болезненные слабости. Его пресловутое всеведение — это, по сути дела, знание всех потайных ходов и закоулков в том огромном и запутанном лабиринте, который называется человеческой жизнью. В этом страшном лабиринте безнадёжно блуждают все главные герои романа, и Лебедев охотно предлагает им себя в качестве опытного проводника. Но этот проводник, как мы понимаем, ведёт своих клиентов не к спасительному свету, а в ещё более тёмные и безвыходные тупики.

          Знание всех городских «углов и проулков» в устах Лебедева означает прежде всего знание того, где именно что или кто спрятан, где можно найти нужную информацию или человека. В самом прямом, буквальном смысле это означает, что он знает, где живут нужные люди, где можно разыскать Настасью Филипповну, где её вероятнее всего можно встретить. В более широком, переносном смысле это знание означает, что он осведомлён о том, где спрятаны компрометирующие документы, письма, улики, способные погубить человека. Лебедев на протяжении всего романа будет активно заниматься воровством документов, подслушиванием чужих разговоров, подсматриванием в замочные скважины. Его изощрённое топографическое знание постепенно превращается в мощнейший инструмент шантажа, угроз и бесконечных интриг. Он знает, где именно и что именно нужно искать, потому что досконально знает, как вообще устроен этот сложный и несправедливый мир. Мир, по Лебедеву, устроен как сложная система тёмных закоулков и потайных мест, где абсолютно всё можно скрыть от посторонних глаз, но при желании можно и найти. Лебедев ощущает себя полноправным хозяином этих тёмных закоулков, их главным хранителем и одновременно главным разоблачителем всех тайн.

          Фраза «всё, то есть все углы и проулки знаю» построена грамматически как уточнение, как поправка самого себя, как желание быть предельно точным в своих утверждениях. Лебедев как бы сам себя останавливает и сам себя поправляет, расширяя и конкретизируя понятие «всё» до предельно конкретной, почти осязаемой метафоры. Эта характерная самокоррекция в ходе речи показывает его искреннее желание быть максимально убедительным и достоверным в глазах своих важных слушателей. Он всеми силами стремится к тому, чтобы Рогожин и князь до конца поняли истинный, колоссальный масштаб его осведомлённости, не ограниченной только лишь знанием людей. Масштаб этот, по его утверждению, — не абстрактный и отвлечённый, а совершенно конкретный, осязаемый, неразрывно связанный с реальными местами огромного города. За каждым упомянутым им углом и проулком незримо стоит чья-то конкретная человеческая судьба, чья-то трагическая тайна, которую можно выгодно продать. Лебедев самым циничным образом предлагает Рогожину ключи от всех этих чужих судеб, от всех этих запертых дверей. И Рогожин, ослеплённый своей страстью и жаждой информации, эти опасные ключи берёт, совершенно не подозревая, что они могут открыть настоящий ящик Пандоры.

          В контексте всего творчества Достоевского, особенно его петербургских романов, «углы и проулки» прочно ассоциируются с конкретным районом столицы — Сенной площадью и прилегающими к ней трущобами. Это тот самый страшный мир, где обитают многочисленные герои Достоевского — Раскольниковы, Мармеладовы, Свидригайловы и прочие обитатели социального дна. Лебедев, без всякого сомнения, является плотью от плоти этого страшного мира, его порождением и неотъемлемой частью, знающей все его законы. Но он, в отличие от многих других обитателей дна, всеми силами своей циничной души не хочет там навсегда оставаться, он страстно рвётся в высший свет, пусть даже через грязный чёрный ход. Его уникальное знание грязных углов и проулков — это знание того, откуда он сам вышел и куда отчаянно не хочет возвращаться. Он изо всех сил пытается использовать это знание как трамплин, как способ одним прыжком перебраться из грязи в князи, из нищеты в богатство. Но этот отчаянный прыжок, как мы понимаем, ему не удаётся, он так и остаётся навсегда между двумя мирами — ни там, ни тут. Эта мучительная промежуточность, эта невозможность примкнуть ни к одному из миров и является его личной трагедией и одновременно комедией.

          Интересно и важно отметить, что Лебедев в своей хвастливой речи говорит исключительно о знании, а вовсе не о власти, которой это знание обладает. Но в его циничных устах понятия знания и власти оказываются неразрывно связанными, почти тождественными друг другу. Тот, кто досконально знает все тёмные углы и проулки, тот, по логике Лебедева, получает и реальную возможность контролировать всё происходящее в этом мире. Он может вовремя предупредить своего временного покровителя об опасности или, наоборот, выдать его заклятому врагу, получив за это хорошую плату. Лебедев, не имея ни гроша за душой, ни высокого положения в обществе, становится в этом мире настоящим серым кардиналом, незримо управляющим судьбами людей. Его единственная власть — информационная, но именно этот тип власти является самым опасным в мире сложных интриг и запутанных отношений. Достоевский, обладая удивительной прозорливостью, во многом предвосхищает здесь ту роль, которую впоследствии будут играть средства массовой информации в современном мире. Лебедев — это, по сути дела, готовая, законченная модель информационного манипулятора, только в миниатюре и в условиях XIX века.

          Упоминание Лебедевым углов и проулков неизбежно создаёт в воображении читателя устойчивый и пугающий образ огромного, запутанного лабиринта без выхода. Петербург в романе Достоевского предстаёт именно таким — гигантским лабиринтом, по которому герои мечутся, безнадёжно блуждая в поисках выхода из своих личных трагедий. Князь Мышкин, с его детской душой и прямодушием, пытается идти по жизни прямо, никуда не сворачивая, но постоянно, на каждом шагу, попадает в безвыходные тупики. Рогожин, напротив, мечется по этому страшному лабиринту как безумный, гонимый своей неукротимой и разрушительной страстью. Аглая Епанчина, при всей своей кажущейся ясности ума, тоже оказывается безнадёжно запутанной в сложных хитросплетениях любовных и светских интриг. Только один Лебедев, по его собственному хвастливому утверждению, знает все входы и выходы из этого лабиринта, но при этом совершенно не желает выводить оттуда заблудшие души. Он предпочитает наблюдать за их мучительными блужданиями и комментировать их, как хор в античной трагедии, отпуская язвительные и циничные замечания. Но хор этот, в отличие от античного, является глубоко корыстным и продажным, что придаёт всей трагедии отчётливый циничный оттенок. Это привносит в высокую трагедию элемент горькой иронии и безнадёжности.

          Итак, знание всех городских углов и проулков является ключевой, определяющей характеристикой Лебедева как персонажа и как психологического типа. Оно делает его совершенно незаменимым для развития сложного сюжета и для других, более значительных персонажей романа. Но это же уникальное знание самым трагическим образом лишает его самого какого-либо душевного покоя, превращая в вечного шпиона, в человека, который только и делает, что следит за чужими жизнями. Он, по сути дела, не живёт своей собственной жизнью, а только наблюдает за чужими, подглядывает в замочные скважины и подслушивает под дверями. Его пресловутое всеведение, его гордость и его единственный капитал, на поверку оборачивается его собственным духовным небытием, отсутствием собственной личности. В том мире, который создаёт Достоевский, такая судьба является закономерной расплатой за отказ от прямого, честного пути в жизни. Лебедев намеренно выбрал окольные пути, пути интриг и обмана, и в конечном счёте потерял самого себя, свою душу. Эта важнейшая тема утраты себя, своей личности, будет последовательно развиваться автором на протяжении всего огромного романа.


          Часть 7. и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу: Необходимость как высшая форма самоутверждения


          Лебедев в своём самохвальстве переходит к самому сильному, самому впечатляющему аргументу: он, оказывается, стал совершенно необходимым, жизненно важным человеком для своего бывшего патрона. Эта гиперболическая фраза «ни шагу» должна, по его замыслу, максимально гиперболизировать его истинное значение в жизни и судьбе такого человека, как Лихачёв. Он был для Лихачёва не просто случайным спутником или собутыльником, а абсолютно необходимым условием его существования, почти как телохранитель или даже сиделка при безнадёжно больном. Такая острая необходимость, такая востребованность, безусловно, чрезвычайно льстит его больному самолюбию и существенно повышает его цену в глазах нового знакомого, Рогожина. Он своими словами недвусмысленно намекает Рогожину, что и ему, новому миллионеру, без него, Лебедева, тоже никак не обойтись в этом сложном и опасном мире. Эта тонкая, почти неуловимая психологическая ловушка срабатывает безотказно: Рогожин уже не в силах просто прогнать этого навязчивого человека. Лебедев самым искусным образом втирается в доверие к Рогожину, шаг за шагом доказывая свою безусловную полезность в его тёмных делах. С этого самого момента он навсегда становится тенью Рогожина, его неотлучным и вездесущим спутником, от которого трудно избавиться.

          Выражение «дошло до того, что ни шагу» является типичным оборотом из простонародного, нелитературного языка, из обихода простых людей. Так обычно говорят о совершенно беспомощных людях, которые без посторонней помощи, без няньки или сиделки, не могут сделать ни одного самостоятельного шага. Лихачёв, при всей своей внешней удали, разгуле и показной независимости, по словам Лебедева, был именно таким глубоко беспомощным человеком в реальной жизни. Эта поразительная беспомощность богатых и знатных господ перед лицом суровой реальности является частым и любимым мотивом в произведениях Достоевского. Деньги и знатность, оказывается, отнюдь не дают человеку ума, практической сметки и умения выживать в этом мире, эти качества с успехом заменяют такие, как Лебедев. Возникает удивительный и страшный парадокс: ничтожный приживала на самом деле управляет тем, кто его содержит, кто считает себя его господином. Лебедев с нескрываемой гордостью говорит об этой своей скрытой, но оттого не менее реальной власти над сильными мира сего. Он очень хочет и над новым своим знакомым, Рогожиным, получить точно такую же незаметную, но прочную власть.

          Важно и символично, что Лебедев снова, уже в который раз, говорит о себе в третьем лице: «без Лебедева». Он опять объективирует себя, превращает себя в некий необходимый инструмент, в полезную вещь, без которой нельзя обойтись. Но эта полезная вещь, этот инструмент, в отличие от обычных вещей, обладает собственным сознанием и собственной волей, что делает его чрезвычайно опасным для окружающих. Лихачёв, этот богатый и бесшабашный кутила, вероятно, даже и не подозревал, насколько глубоко и унизительно он зависит от своего ничтожного спутника. Лебедев же, напротив, прекрасно осознавал эту унизительную зависимость и самым циничным образом пользовался ею в своих корыстных целях. Теперь, после смерти Лихачёва, он предлагает свои услуги, свою незаменимость новому богачу Рогожину на тех же самых, хорошо отработанных условиях. Рогожин, в отличие от беспомощного Лихачёва, может оказаться гораздо более опасным и непредсказуемым человеком, но Лебедев сознательно идёт на этот риск. Игра, которую он затевает, безусловно, стоит свеч, потому что на кону — миллионное наследство и доступ к такой женщине, как Настасья Филипповна.

          Эта фраза «ни шагу» имеет в контексте романа также и глубокое символическое значение, выходящее далеко за пределы конкретной ситуации. Без Лебедева, без его информации, без его интриг, главные герои романа действительно часто не могут ступить и шагу в сложных перипетиях сюжета. Он, как опытный кукловод, связывает их, неожиданно сводит и разводит, создаёт драматические ситуации, двигающие действие вперёд. Без его активного участия не состоялась бы знаменитая скандальная сцена в доме Иволгиных, ни многие сцены в Павловске. Лебедев, оставаясь в тени, на вторых ролях, является фактическим режиссёром многих ключевых эпизодов романа. Его незримое, но постоянное влияние на развитие сюжета огромно, хотя сам он никогда не является главным героем повествования. Достоевский создаёт в его лице уникальную фигуру «почти что автора» внутри самого романа, человека, который всё знает и многое может. Лебедев знает всё и, казалось бы, может всё, но почему-то при этом совершенно не в силах изменить свою собственную жалкую и унизительную судьбу.

          С психологической точки зрения эта хвастливая фраза выдаёт в Лебедеве человека, который остро, до боли, нуждается в признании со стороны окружающих. Он отчаянно хочет, чтобы его ценили, уважали, чтобы без него не могли обойтись, чтобы в нём нуждались сильные мира сего. Это его единственная возможность компенсировать свою социальную ничтожность, свою незначительность в глазах людей. В том огромном и равнодушном мире, где он является абсолютным никем, он изо всех сил пытается стать необходимым всем, без исключения. Такая жизненная стратегия очень часто встречается у слабых, закомплексованных натур, которые стремятся получить власть над сильными не прямым путём, а через интриги и информацию. Лебедев — это классический, хрестоматийный пример «маленького человека», который таким изощрённым способом мстит миру за свою ущербность и унижения. Его единственное оружие — информация, и он владеет им с поистине виртуозным мастерством. Но эта виртуозность, это мастерство, увы, не приносят ему ни подлинного счастья, ни даже простого человеческого спокойствия.

          Выражение «дошло до того» с очевидностью указывает на некий длительный процесс, на постепенное развитие сложных отношений между людьми. Лебедев не сразу, не в одночасье стал совершенно необходимым для Лихачёва, он долго и терпеливо втирался к нему в доверие. Он, как опытный и терпеливый паук, плел свою паутину постепенно, шаг за шагом, день за днём становясь всё более незаменимым. Эта испытанная тактика рассчитана исключительно на долгосрочную перспективу, на постепенное, неуклонное завоевание позиций. С новым своим знакомым, Рогожиным, он пытается применить ту же самую испытанную тактику, но при этом сильно форсирует события. Ему, видимо, некогда долго ждать и терпеливо втираться в доверие, потому что Настасья Филипповна и её решение могут исчезнуть навсегда. Поэтому он с места в карьер, без всякой подготовки, бьёт наповал, оглушает Рогожина своим фантастическим всеведением. Стратегия его поведения, таким образом, меняется в зависимости от обстоятельств — Лебедев проявляет удивительную гибкость и умение приспосабливаться к ситуации.

          Упоминание имени Лихачёва в этом контексте «ни шагу» отчётливо намекает на крайнюю порочность и преступность того круга, в котором вращался Лебедев. Лихачёв, судя по всему, был не просто рядовым кутилой и мотом, но и человеком, глубоко замешанным в каких-то тёмных и, возможно, уголовных делах. Без Лебедева он не мог ступить ни шагу — значит, Лебедев, вольно или невольно, был посвящён во все его тёмные и грязные дела. Такая тесная, интимная близость с преступным миром не может не компрометировать и самого Лебедева в глазах окружающих. Он, таким образом, является не просто невольным свидетелем, но, вполне вероятно, и активным соучастником тёмных дел своего патрона. Это обстоятельство делает его информацию ещё более ценной и достоверной, но одновременно и ещё более опасной для тех, кто ею пользуется. Рогожин, необдуманно беря Лебедева в свои близкие спутники, автоматически берёт на себя и всё его тёмное, криминальное прошлое. Прошлое это, как бумеранг, в любой момент может вернуться и самым негативным образом аукнуться в настоящем.

          Итак, в этой короткой, но необыкновенно ёмкой фразе сконцентрирована целая философия человеческой зависимости, столь характерная для мира Достоевского. Сильные мира сего, люди, обладающие деньгами и властью, на поверку оказываются глубоко зависимыми от слабых и ничтожных людишек, если эти слабые владеют информацией. Лебедев в этом сложном мире является ходячим олицетворением, живым символом этой унизительной зависимости. Он — тень, без которой само существование света оказывается под вопросом, но тень эта глубоко вторична и ничтожна. Но эта вторичная тень самым изощрённым образом мстит породившему её свету за свою ущербность и вторичность. В огромном романе Достоевского эта сложная тема зависимости сильных от слабых будет последовательно развита в отношениях многих героев. Лебедев является лишь наиболее ярким и запоминающимся примером «человека из тени», который всем существом своим ненавидит тех, кому вынужден прислуживать. Его подлинная роль в романе — постоянно напоминать всем окружающим, что у каждого человека есть своя тень, которую невозможно отбросить.


          Часть 8. Ныне он в долговом отделении присутствует: Падение как доказательство жизненного опыта


          Лебедев с поразительной для мелкого самолюбивого человека откровенностью сообщает своим новым знакомым о своём нынешнем, крайне плачевном и унизительном положении в обществе. Долговое отделение, о котором он упоминает, было в те времена фактически тюрьмой для несостоятельных должников, местом крайне позорным и страшным для любого человека. Для мелкого чиновника, каковым является Лебедев, такая унизительная служба в подобном заведении означает крайнюю степень социального и материального падения. Но Лебедев, к удивлению читателя, говорит об этом публично и открыто, без тени стыда и даже с некоторой долей своеобразной гордости. Для него, в его системе ценностей, это часть его богатой событиями биографии, лишний штрих, доказывающий его исключительную жизненную опытность. Он был на самом дне и, как видно, сумел выжить и не пропасть, значит, он очень стоек и опытен, с ним не пропадёшь. Эта информация о его падении работает на создаваемый им образ «бывалого человека», прошедшего через огонь, воду и медные трубы. Рогожин, слушая его, должен оценить, что перед ним не просто праздный хвастун, а человек, прошедший через серьёзные жизненные испытания.

          Казённое, сухое слово «присутствует», употреблённое Лебедевым, означает его формальную службу, его должность в этом страшном учреждении. Лебедев, по иронии судьбы, служит в том самом месте, где содержатся и мучаются несчастные должники, подобные ему самому. Ирония ситуации заключается в том, что он сам, по всей вероятности, неоднократно бывал должен и сиживал в подобных местах, а теперь вынужден надзирать за такими же горемыками. Для любого чиновника такая служба является абсолютным карьерным тупиком, дальше падать уже просто некуда, это самое дно социальной лестницы. Но Лебедев, как мы видим, не теряет присутствия духа, он активен, предприимчив и ищет любые пути, чтобы выбраться из этой ямы. Знакомство с только что разбогатевшим Рогожиным представляется ему тем спасительным шансом, который позволит вырваться из этого унизительного тупика. Он использует свой последний ресурс, свою уникальную информацию, чтобы коренным образом изменить свою плачевную судьбу. Долговое отделение, таким образом, становится для него своеобразной стартовой площадкой для нового, более удачливого витка жизни.

          Отчётливый контраст между словами «ныне» и подразумеваемым «тогда», который возникает в сознании читателя, сильно подчёркивает глубину и драматизм падения Лебедева. Тогда, в те счастливые времена, когда он ездил с Лихачёвым, он был почти наверху, в мире роскоши, богатства и разврата, куда простым смертным вход заказан. Ныне же он оказался на самом дне, в настоящей тюрьме для нищих и неудачников, откуда, казалось бы, нет выхода. Эта колоссальная амплитуда падения, этот контраст между прошлым и настоящим ярко свидетельствует о крайней нестабильности жизни в России XIX века. Вчера ты ещё был фаворитом, почти другом богатого человека, а сегодня ты уже никто, ничтожество, прозябающее в долговой яме. Лебедев, таким образом, на собственной шкуре познал и ослепительные взлёты, и унизительные падения, что даёт ему некое моральное право судить о жизни и людях. Он, как никто другой, знает подлинную цену и богатству, и нищете, и человеческому равнодушию. Это трагическое знание делает его глубоко циничным человеком, но одновременно и по-своему мудрым, умудрённым горьким опытом.

          Упоминание в разговоре долгового отделения неизбежно вводит в повествование одну из главных тем романа — тему денег как основного двигателя сюжета и человеческих поступков. Практически все без исключения герои романа так или иначе связаны с деньгами: у одних их нет совсем, у других, как у Рогожина, их слишком много. Лебедев, как мы узнаём, сидит в долговой яме именно из-за денег, из-за своего неумения с ними обращаться и постоянных долгов. Теперь, встретив Рогожина, он отчаянно хочет поправить свои дела, пристроившись к этому неожиданному миллионеру в качестве полезного человека. Но Рогожин сам только что получил огромное наследство и тоже совершенно не умеет обращаться с такими большими деньгами. Их временный союз — это союз двух людей, для которых деньги, при всех различиях, являются огромной проблемой, а не решением проблем. Один из них совершенно не знает, как сохранить и приумножить состояние, а другой — как его законно заработать. Вместе, объединившись, они могут представлять серьёзную опасность для окружающих их людей.

          Долговое отделение в системе образов романа является также недвусмысленным символом крайнего унижения и полного человеческого бессилия перед обстоятельствами. Лебедев, работая там, ежедневно и еженощно видит перед собой униженных и оскорблённых, таких же, как он сам, загнанных жизнью в угол людей. Такая страшная работа, безусловно, либо окончательно ожесточает человека, либо, напротив, развивает в нём сострадание к ближнему. В Лебедеве, судя по всему, что мы о нём узнаём, ожесточение явно преобладает над состраданием, хотя и то и другое в нём причудливо перемешано. Он использует своё знание человеческой слабости и отчаяния исключительно для того, чтобы манипулировать людьми в своих интересах. Страшная долговая тюрьма, где он служит, научила его одному: люди готовы на всё, на любую подлость, ради денег. Он и сам, как мы видим, готов на всё ради денег, и всех остальных людей подозревает в том же самом. Этот глубочайший цинизм, это неверие в человека является его защитной реакцией на постоянное унижение, которое он испытывает.

          Весьма примечательно и психологически значимо, что Лебедев, расхваливая себя, совершенно не скрывает от Рогожина своего нынешнего унизительного положения. Он, видимо, прекрасно понимает своим циничным умом, что полная откровенность в данном случае будет гораздо выгоднее, чем любая ложь или приукрашивание. Рогожин, при желании, легко может проверить его слова и уличить во лжи, а так он видит его полную открытость и честность. Эта показная открытость Лебедева, его готовность рассказывать о своих неудачах, является тоже частью его продуманной стратегии. Он своей речью как бы говорит новому знакомому: я на самом дне, мне абсолютно нечего терять, и я буду тебе бесконечно предан за малую толику твоих денег. Такая позиция, позиция человека, которому нечего терять, часто вызывает невольное доверие у богатых и преуспевающих людей. Рогожин, будучи сам человеком простым и прямым, может легко поверить в искренность такого вот отчаянного признания. Но, как мы понимаем, искренность Лебедева всегда, при любых обстоятельствах, является глубоко относительной и ситуативной.

          Служба в долговом отделении, как ни странно, даёт Лебедеву уникальный доступ к самой разнообразной информации о тех людях, которые туда попадают. Многие из тех, кто ещё недавно был на вершине благополучия и успеха, рано или поздно попадают в эту страшную яму, и он знает все обстоятельства их падения. Эта информация, эта осведомлённость о чужих несчастьях является его скрытым капиталом, который он в любой момент может использовать. Вполне возможно, что он знает какие-то компрометирующие подробности и о семействе Епанчиных, и о всесильном Тоцком, и о многих других значительных лицах. Его поразительное всеведение отнюдь не случайно, оно самым тесным образом подкреплено его необычным служебным положением. Достоевский, создавая своих персонажей, всегда тщательнейшим образом продумывает их социальный статус и род занятий. Лебедев — чиновник, пусть и самый мелкий, и это многое объясняет в его психологии, в его образе мыслей и действий. Чиновничья среда в России XIX века, как известно, была настоящим рассадником доносительства, подсиживания и сложных интриг.

          Итак, упоминание долгового отделения является важным, выразительным штрихом к сложному и противоречивому портрету Лебедева. Оно очень многое объясняет в его циничном мировоззрении, в его удивительной цепкости и знании изнанки жизни. Оно же даёт ему мощнейшую мотивацию для интриг и плетения сетей: он во что бы то ни стало хочет вырваться из этой страшной ямы. Но оно же, эта унизительная служба, навсегда удерживает его на дне, потому что его методы, которыми он пытается выбраться, глубоко порочны и аморальны. Лебедев, при всех его способностях, просто не способен подняться честным путём, он ищет только лёгкой, быстрой наживы за чужой счёт. Эта неутолимая жажда лёгких денег, халявы, и приведёт его в конечном счёте к новым, ещё более страшным падениям. В финале романа он, по всей вероятности, снова окажется там же, откуда начинал свой путь, — в долговом отделении или около него. Круг, таким образом, трагически замкнётся, но пока, в начале романа, он полон радужных надежд и строит грандиозные планы на будущее.


          Часть 9. а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать: Имена полусвета как компрометирующий контекст


          Лебедев, наконец, переходит к самому пикантному и интересному для слушателей — к перечислению имён женщин, принадлежащих к петербургскому полусвету. Имена Арманс и Коралия звучат явно по-французски, что было чрезвычайно характерно для модных петербургских кокоток и искательниц приключений того времени. Княгиня Пацкая, с её польской фамилией, представляет собой уже нечто иное — обедневшую аристократку, также ведущую сомнительный образ жизни. Этот пёстрый калейдоскоп имён, который Лебедев с лёгкостью перечисляет, создаёт в воображении слушателей целый мир, в котором он вращался. Мир этот представляет собой причудливую смесь аристократии и социального дна, внешнего блеска и внутренней грязи. Настасья Филипповна в этой речи Лебедева помещена в один ряд с этими женщинами, что сразу же, помимо воли говорящего, снижает её образ в глазах слушателей. Для циничного Лебедева она — всего лишь одна из многих в его длинном списке интересных знакомств. Но для Рогожина и для читателя она уже не такая, как все, что создаёт мощное смысловое и эмоциональное напряжение.

          Выражение «имел случай узнать», которое дважды употребляет Лебедев, является весьма многозначительным эвфемизмом, за которым может скрываться что угодно. Узнать человека в такой среде можно было по-разному: просто видеть в театре или на балу, быть кому-то представленным, или же иметь более близкие, интимные отношения. Лебедев своими туманными намёками даёт понять, что его знакомство с этими дамами было не просто поверхностным, шапочным. Но он, будучи опытным интриганом, не уточняет степень этой близости, оставляя широкий простор для самых грязных слухов и домыслов. Эта искусная недоговорённость, эта туманность мучает ревнивого Рогожина гораздо сильнее, чем самая страшная правда, сказанная прямо. Лебедев умело, со знанием дела дразнит своего слушателя, искусно нагнетая его ревность и подозрения. Он никогда не говорит прямо «да» или «нет», он предпочитает создавать вокруг имени Настасьи Филипповны поле опасной неопределённости. В этом поле зыбкой неопределённости и будут впоследствии произрастать все трагические недоразумения романа.

          Имена Арманс и Коралия, упомянутые Лебедевым, прямо отсылают читателя к французской культуре и литературе, к миру куртизанок и полусвета. В русском образованном обществе того времени французские имена прочно ассоциировались с лёгкостью нравов, с богемным образом жизни, далёким от строгой морали. Француженки в Петербурге часто становились содержательницами модных магазинов, гувернантками, актрисами, а нередко и просто женщинами лёгкого поведения. Упоминание этих имён сразу же создаёт в романе атмосферу интернационального, космополитического разврата, царящего в столице. Петербург в изображении Достоевского предстаёт как огромный город, где самым причудливым образом смешались все возможные национальности и все возможные пороки. Лебедев, с его всеведением, предстаёт в этом контексте как законченный космополит в самом дурном, циничном смысле слова. Он с одинаковой лёгкостью и безразличием упоминает и польскую аристократку, и безродных французских девок полусвета. Для него, по большому счёту, нет никакой разницы между ними, все они — лишь объекты его драгоценного «случая узнать».

          Княгиня Пацкая, мелькнувшая в этом пёстром перечне, представляет собой фигуру, возможно, реально существовавшую или, по крайней мере, легко узнаваемую для современников романа. Польские аристократические фамилии в русской литературе XIX века очень часто связывались с католицизмом, интригами и политической неблагонадёжностью. Пацкие — известный и древний польский род, и упоминание этой конкретной фамилии в таком контексте отнюдь не случайно. Оно исподволь вводит в роман важную польскую тему, которая впоследствии возникнет в связи с замужеством Аглаи Епанчиной. Достоевский, обладая удивительным даром композиции, выстраивает в романе сложнейшую систему ассоциаций, которые будут работать на всём протяжении повествования. Каждое имя, каждое слово в этом перечне является не просто случайным украшением, а ключом к пониманию будущих событий. Лебедев, сам того не подозревая и не желая, выступает в роли своеобразного пророка, перечисляя этих женщин. Его хвалёный «случай узнать» в конечном итоге обернётся для всех участников событий настоящей трагедией.

          Лебедев в своём монологе дважды, с настойчивостью заклинания, повторяет выражение «имел случай узнать», чем ещё более усиливает производимое впечатление. Это характерное повторение с очевидностью подчёркивает, что его многочисленные знакомства были отнюдь не случайными, а систематическими и постоянными. Он, по его словам, не просто мельком видел этих женщин где-то в театре, а имел с ними дело, был вхож в их круг, знал их обстоятельства. Для мелкого чиновника, служащего в долговом отделении, такое заявление звучит почти невероятно, фантастически. Но богатый и беспутный Лихачёв, как мы понимаем, открывал перед ним любые двери, и он этим беззастенчиво пользовался. Теперь, в разговоре с Рогожиным, он откровенно кичится этим своим тёмным прошлым, хотя оно его вовсе не красит. Напротив, эти сомнительные знакомства самым убедительным образом показывают глубину его нравственного падения. Но Лебедев, в силу своей циничной натуры, совершенно не чувствует стыда, он испытывает только гордость и самодовольство.

          Само по себе помещение Настасьи Филипповны в один компрометирующий ряд с Арманс, Коралией и княгиней Пацкой является, по сути дела, актом клеветы. Мы, читатели, уже достаточно много знаем из предыдущего, полного страсти рассказа Рогожина, что она совсем не такая, как эти женщины. Мы знаем, что всесильный аристократ Тоцкий держит её особняком, вдали от этого грязного мира обычных кокоток. Но грязные слухи, искусно распускаемые такими людьми, как Лебедев, независимо от их истинности, начинают активно работать против неё. Они, эти слухи, неумолимо создают ей в глазах общества ту самую репутацию, от которой она потом не сможет отмыться никогда. Эта навязанная ей репутация падшей женщины в конечном счёте и приведёт всех к трагической развязке. Её будут в обществе считать «падшей» и недостойной, даже когда она, по существу, остаётся чистой и гордой. Лебедев, сам того не сознавая, активно участвует в этой травле, в этом убийстве репутации. Его, казалось бы, беспристрастная информация на поверку оказывается страшным оружием, убивающим человека наповал. Рогожин уже практически убит этой грязной информацией, хотя ещё до конца не осознаёт этого.

          Зловещее многоточие «да и много чего имел случай узнать» содержит в себе скрытую, но оттого не менее страшную угрозу. Лебедев своими намёками даёт понять собеседникам, что знает ещё гораздо больше, чем говорит в данный момент, но пока по каким-то причинам умалчивает. Это обстоятельство делает его в глазах Рогожина настоящим хозяином положения, поскольку он может в любую минуту выложить на стол свой главный козырь. Рогожин, таким образом, с этого момента попадает в полную зависимость от доброй воли и расположения этого ничтожного человека. Лебедев, наконец, получает ту самую власть, о которой, вероятно, всю жизнь мечтал. Он будет впоследствии искусно дозировать информацию, продавая её по частям, как опытный торговец на рынке. Эта циничная торговля информацией, чужими тайнами и судьбами является главным содержанием его роли в романе. Он, по сути дела, торгует чужими жизнями и судьбами, как самым обыкновенным товаром на базаре.

          Итак, этот пёстрый перечень имён, брошенный Лебедевым в разговоре, является отнюдь не пустой болтовнёй, а важнейшим сюжетным и смысловым ходом. Он самым непосредственным образом вводит в роман одну из центральных его тем — тему репутации и разрушительной силы клеветы. Он воочию показывает читателю тот страшный механизм создания грязных слухов и их поистине разрушительную силу. Он самым ярким образом характеризует Лебедева как циничного и беспринципного торговца чужими тайнами и репутациями. Он мучительно терзает Рогожина и неимоверно разжигает его и без того болезненную ревность. Он самым тщательным образом готовит ту питательную почву, на которой впоследствии разразятся чудовищные скандалы. Каждое из упомянутых имён здесь подобно зажжённой спичке, брошенной в пороховой погреб, от которой неизбежно загорится страшный пожар. Пожар этот в конечном счёте уничтожит практически всех главных героев, включая и самого поджигателя.


          Часть 10. — Настасью Филипповну? А разве она с Лихачёвым…: Обрывающийся вопрос как выражение мучительной ревности


          Рогожин, до этого момента казавшийся рассеянным и погружённым в свои мысли, резко перебивает словоохотливого Лебедева, едва лишь услышав самое важное для себя имя. Он совершенно не реагирует на длинный перечень экзотических имён — Арманс, Коралия, княгиня Пацкая, — ему важно только одно-единственное имя. Эта поразительная избирательность слуха, это умение выхватывать из потока речи только то, что касается предмета его страсти, является верным признаком болезненного состояния. Вопрос Рогожина, как мы видим, обрывается на самом важном месте, на полуслове, он просто не в силах его закончить. Он смертельно боится закончить свой вопрос, потому что ответ на него может оказаться для него невыносимо ужасным. Незаконченный, оборванный вопрос — это вопрос, на который человек больше всего на свете боится получить ответ. Рогожин, как никто другой, испытывает это мучительное желание знать и одновременно животный страх перед знанием. Эта глубочайшая амбивалентность, это раздвоение и составляет самую суть его трагического отношения к Настасье Филипповне.

          Вопрос «А разве она с Лихачёвым…» по своему смыслу с очевидностью подразумевает интимную, близкую связь между Настасьей Филипповной и известным кутилой. Для Рогожина, с его ревнивой и страстной натурой, такое известие, если оно подтвердится, было бы самым страшным ударом в его жизни. Лихачёв в том мире, как мы уже знаем, был широко известен как отъявленный развратник, и попасть в его длинный список означало быть навеки опозоренной в глазах общества. Рогожин в этот момент мучительно надеется, что Лебедев сейчас скажет ему твёрдое «нет», но при этом панически боится, что услышит роковое «да». Его наивная, почти детская надежда на безупречную чистоту и непорочность Настасьи Филипповны отчаянно борется в нём с дикой ревностью. Лебедев, этот опытный интриган, своими искусными намёками специально подвёл разговор именно к этой болезненной точке, чтобы мучить Рогожина. Он, маленький человек, явно наслаждается его душевными муками, той властью, которую неожиданно получил над ним. Этот скрытый садизм маленького, закомплексованного человека, получившего власть над сильным, является страшной вещью.

          С грамматической и интонационной точки зрения вопрос Рогожина построен таким образом, что утвердительный ответ «да» был бы наиболее логичным и естественным. Рогожин, по сути дела, уже внутренне, в глубине своей ревнивой души, готов к самому худшему, судя по его бурной физической реакции. Он мгновенно бледнеет, губы его начинают дрожать — это верные и яркие признаки сильнейшего стресса, поразившего весь организм. Ещё всего одну минуту назад этот человек, казалось, был вполне уверен в своей исключительности, в том, что он для неё не такой, как все. Теперь же циничный Лебедев одним намёком рушит эту его хрупкую уверенность в прах. Рогожин с ужасом осознаёт, что он, возможно, всего лишь один из многих в жизни этой женщины. Это страшное открытие наносит сокрушительный удар по его мужскому самолюбию и по его возвышенной любви. Он в эту минуту готов возненавидеть Настасью Филипповну за это возможное предательство, но, как мы понимаем, не в силах этого сделать.

          Упоминание грязного имени Лихачёва в непосредственной связи с именем Настасьи Филипповны, по всей вероятности, является грубой клеветой, не соответствующей действительности. Из всего дальнейшего развития романа мы с очевидностью узнаём, что всесильный аристократ Тоцкий держал свою воспитанницу в строгости, почти взаперти, вдали от подобных людей. Но грязные слухи, раз уж они были кем-то запущены, начинают жить своей собственной жизнью, независимо от истины. Рогожин, под влиянием минуты и своей ревности, скорее всего, поверит в них, и это роковым образом повлияет на всё его дальнейшее поведение. Достоевский с потрясающей силой показывает, как грязная сплетня постепенно, незаметно становится фактом биографии в сознании людей. Человек в этом мире живёт не в реальности, какой она является на самом деле, а в мире слухов и домыслов о реальности. Рогожин, вооружённый этими подозрениями, будет невыносимо мучить Настасью Филипповну, отравляя ей жизнь. И эти его ревнивые подозрения, увы, будут иметь самые реальные и трагические последствия.

          Этот оборванный вопрос Рогожина является также для него самого своеобразной проверкой Лебедева на честность и правдивость. Если Лебедев сейчас прямо и твёрдо подтвердит грязную связь Настасьи Филипповны с Лихачёвым, значит, он и в самом деле всё знает, как утверждает. Если же он, напротив, будет уклоняться от прямого ответа или опровергнет эту связь, значит, он мог и соврать насчёт всего остального. Рогожин, несмотря на свою всепоглощающую болезненную страсть, всё же сохраняет способность к рациональному анализу и оценке информации. Он напряжённо ждёт ответа на свой мучительный вопрос, чтобы окончательно решить для себя, верить ли этому подозрительному человеку вообще. Лебедев, будучи опытным психологом, прекрасно понимает это и будет чрезвычайно осторожен в своём ответе. Он не скажет прямо и недвусмысленно «да», но и не возьмёт на себя труд опровергнуть грязный слух. Он предпочтёт оставить Рогожина в состоянии мучительной неопределённости, которая для ревнивца хуже любой правды.

          Та напряжённая пауза, которая возникает после этого оборванного вопроса Рогожина, является одной из самых драматичных в данной сцене. Лебедев, как опытный мучитель, намеренно молчит, давая своему слушателю возможность помучиться неизвестностью как можно дольше. Это его красноречивое молчание в данной ситуации оказывается гораздо красноречивее и страшнее любых произнесённых слов. Рогожин, глядя на него, уже успел прочесть в этом молчании, в этом выражении лица уничтожающий приговор себе и своей любви. Выражение его лица мгновенно меняется, он заметно бледнеет — мы воочию наблюдаем физиологию страха и гнева, охвативших его. Достоевский, будучи гениальным психологом и знатоком человеческих страстей, является непревзойдённым мастером таких психологических пауз. В этих паузах, в молчании между словами раскрывается подчас гораздо больше, чем в длинных и пространных монологах. Эта короткая, но необыкновенно ёмкая пауза является прямым предвестником будущих страшных, трагических сцен романа.

          Вопрос «А разве она с Лихачёвым…» самым непосредственным образом отсылает читателя к будущему, полному драматизма рассказу Рогожина о бриллиантовых серьгах. В том своём рассказе он сам с гордостью скажет о том, что Настасья Филипповна не приняла дорогого подарка его отца, а вернула его обратно. Значит, из этого следовало, что она не продажна, её, в отличие от Арманс и Коралии, нельзя просто так купить за деньги. Но вопрос, касающийся Лихачёва, ставит под серьёзное сомнение и это её качество. Рогожин теперь окончательно запутан и сбит с толку: он совершенно не знает, чему и кому в этом мире можно верить. Его всепоглощающая страсть к этой женщине практически лишает его способности здраво и объективно судить о вещах. Он в своих мыслях отчаянно мечется между двумя полярными образами Настасьи Филипповны — святой, почти мадонны, и падшей, презренной блудницы. Это трагическое раздвоение сознания, это неумение принять человека таким, какой он есть, в конечном счёте и сведёт его с ума.

          Итак, в этом коротком, оборванном на полуслове вопросе сконцентрирована, как в фокусе, вся душевная драма Рогожина. Он, при всей своей страстной любви, просто не в силах принять Настасью Филипповну такой, какая она есть на самом деле, со всей её сложной судьбой. Он отчаянно хочет, чтобы она была или только его святой, непорочной Мадонной, или только его падшей, презренной блудницей. Она же, будучи живым, сложным человеком, не является ни тем, ни другим исключительно, она гораздо сложнее и многограннее. Именно эта невозможность для Рогожина принять реальность во всей её сложности и трагичности и ведёт к катастрофе. Лебедев в этой ситуации выступает лишь в роли катализатора, он лишь выявляет то, что уже давно и прочно жило в душе Рогожина. Страшная ревность жила в нём всегда, задолго до этой встречи, просто теперь она, наконец, получила обильную пищу для развития. Вопрос Рогожина так и повис в сыром ноябрьском воздухе, и окончательный, страшный ответ на него будет дан только в самом финале романа.


          Часть 11. — злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали: Физиология страсти как предвестие трагедии


          Авторская ремарка, следующая за вопросом Рогожина, подробно и выразительно описывает его бурную физическую реакцию на слова Лебедева. Злоба, которая вспыхивает в его взгляде, — это самое первое, самое непосредственное чувство, которое он испытывает к собеседнику. Он испытывает сильнейшую злобу и на Лебедева за то, что тот слишком много знает, и на Настасью Филипповну за её возможную грязную связь. Эта неукротимая злоба направлена, казалось бы, вовне, на окружающих, но на самом деле она является проекцией его собственной внутренней боли. Рогожин, как человек простой и не склонный к самоанализу, не может злиться на себя, на свою слепоту, поэтому злится на всех остальных. Эта глухая, не находящая выхода злоба будет в нём неуклонно расти и в конце концов выльется в страшное убийство. Пока что это только лишь злобный взгляд, но в этом взгляде опытный читатель уже отчётливо различает черты будущего убийцы. Достоевский, с присущим ему мастерством, даёт нам возможность увидеть тот самый зародыш, из которого разовьётся страшное преступление.

          Предельно точная физиологическая деталь «даже губы его побледнели» с очевидностью выдает то необычайно сильное волнение, которое охватило Рогожина. Бледность губ, как известно из медицины, означает резкий отток крови от периферии, шоковое состояние всего организма. Рогожин сейчас не просто расстроен или огорчён, он потрясён до самых глубин своего существа, до потери контроля над собой. Его физическое тело, его организм реагирует на страшное известие гораздо быстрее, чем его сознание успевает его осмыслить. Такая сильная физиологическая реакция, как известно, характерна для людей глубоко страстных, живущих интенсивной нервной жизнью. Достоевский, будучи сам человеком нервным и страдающим эпилепсией, а также по образованию врачом, с фотографической точностью описывает подобные симптомы. Он, как никто другой, знает, как именно человеческое тело выдаёт тайные движения души, неподвластные контролю разума. Побледневшие губы Рогожина в этой сцене являются отчётливым сигналом бедствия, который, увы, никто из присутствующих не слышит и не понимает.

          Дрожащие губы человека, как известно из психологии, являются верным признаком либо с трудом сдерживаемых рыданий, либо едва сдерживаемой ярости. Рогожин в данный момент находится буквально на грани тяжёлого нервного срыва, он из последних сил сдерживает себя, чтобы не сорваться. В переполненном людьми вагоне третьего класса, при посторонних, он не может и не хочет давать волю своим чувствам. Это мучительное сдерживание, это насилие над собой делает его в перспективе ещё более опасным для окружающих. Та колоссальная психическая энергия, которая не находит себе немедленного выхода, накапливается внутри и неизбежно ищет себе объект для разрядки. Этим страшным объектом в конечном счёте станет сама Настасья Филипповна, а потом и князь Мышкин, невольно вставший между ними. Дрожание губ Рогожина в этой сцене является прямым предвестием будущей дрожи его рук, сжимающих смертоносный нож. Достоевский с хирургической точностью выстраивает длинную цепочку физических симптомов, неуклонно ведущих к трагической катастрофе.

          Рогожин в этой сцене смотрит на своего собеседника Лебедева с неприкрытой злобой, но при этом не произносит ни единого слова. Это напряжённое, тяжёлое молчание в данной ситуации оказывается гораздо страшнее и угрожающее любых громких слов и ругательств. Лебедев, при всей своей кажущейся пугливости, однако, нисколько не пугается этого тяжёлого взгляда, он, видимо, к таким взглядам уже привык. Он, со своей стороны, прекрасно понимает, что словесная агрессия всегда безопаснее и безобиднее молчаливой, тяжёлой злобы. Пока его собеседник Рогожин молчит и не разражается ругательствами, он, Лебедев, может сохранять над ним некоторый контроль. Как только Рогожин начнёт говорить, власть над ситуацией может очень быстро перейти от Лебедева к нему. Поэтому Лебедев продолжает безостановочно болтать, заполняя своим пустым говором то опасное молчание, которое возникло между ними. Тишина для Лебедева в этот момент гораздо опаснее любых разговоров, она даёт слишком много места для опасной рефлексии.

          Эта психологически насыщенная ремарка окончательно завершает тот сложный и противоречивый портрет Рогожина, который начал складываться в первой главе. Мы уже с самого начала знали, что у него «мертвая бледность» лица и «огненные», почти безумные глаза. Теперь эта бледность многократно усиливается, а глаза сверкают уже откровенной, неприкрытой злобой. Романтический образ демонического, почти байронического красавца дополняется в этой сцене отчётливыми чертами глубокого страдальца. Рогожин, вне всякого сомнения, красив своей особой, страшной, поистине разрушительной красотой. Эта необычная, пугающая красота одновременно и притягивает к нему людей, и отталкивает их. В ней есть нечто роковое, фатальное, неотвратимое, что предвещает неизбежную трагедию. Именно таким, страшным и страдающим, увидит его вскоре князь Мышкин и, вопреки всему, полюбит в нём человека.

          Бурная физическая и эмоциональная реакция Рогожина на упоминание имени Настасьи Филипповны со всей очевидностью показывает, насколько глубока его связь с этой женщиной. Она для него — не просто любимая женщина, как для других людей, а неотъемлемая часть его собственного существа. Любое, самое незначительное слово, сказанное о ней, ранит его так больно, как если бы это слово было сказано о нём самом. Эта болезненная нераздельность понятий «я» и «она», это слияние двух личностей является верным признаком патологической, разрушительной страсти. В здоровой, нормальной человеческой любви всегда сохраняется некоторая дистанция, уважение к свободе другого, здесь же дистанции нет никакой. Рогожин, по сути дела, полностью растворён в Настасье Филипповне, он уже не мыслит своего отдельного существования без неё. Поэтому любая, даже самая отдалённая угроза их мучительной связи для него равносильна угрозе собственной жизни. Он будет всеми силами, любыми средствами защищать эту связь, вплоть до совершения страшного убийства.

          В этой напряжённой сцене, происходящей в вагоне, Рогожин и Лебедев как бы незаметно меняются своими социальными ролями. Лебедев, внешне ничтожный, жалкий и смешной, на поверку оказывается гораздо сильнее психологически. Рогожин, напротив, внешне грубый, сильный и опасный, оказывается глубоко уязвимым и беззащитным перед информацией. Его показная сила, его богатство — это сила в кулаках и в деньгах, его же главная слабость — в его безграничной страсти. Лебедев же совершенно беззащитен физически, но зато он прекрасно вооружён своим уникальным знанием человеческой природы. Их напряжённый поединок в вагоне является своеобразной моделью всех тех столкновений, которые произойдут в будущем. Знание, как показывает Достоевский, всегда в конечном счёте побеждает грубую физическую силу, если у этой силы нет высокой цели. У Рогожина, увы, цель есть, но она, эта цель, глубоко разрушительна и трагична.

          Итак, последняя фраза процитированного нами отрывка подводит яркий эмоциональный итог всей вагонной сцене, резюмирует её. Мы воочию видим Рогожина в момент его наивысшего душевного и физического напряжения, на грани срыва. Он уже не просто купеческий сын, каким мы увидели его в начале, а человек, стоящий на самой грани безумия. Эта опасная грань, отделяющая здравый рассудок от безумия, будет окончательно пройдена им в финале романа. Лебедев же, в отличие от него, остаётся совершенно спокойным и продолжает плести свои бесконечные интриги. Их странный тандем, их временный союз представляет собой гремучую смесь, которая неминуемо взорвётся страшной трагедией. Пока же поезд неумолимо подходит к Петербургу, и все они вступают в этот огромный, холодный город, где сбудутся все их надежды и пророчества. Вагонная сцена, которую мы так подробно разобрали, оказалась не просто экспозицией, а настоящим прологом к большой человеческой трагедии.


          Часть 12. Итоговое восприятие: от вагонной болтовни к философии судьбы в мире Достоевского


          Теперь, после того как мы самым тщательным образом проанализировали каждый фрагмент, каждое слово этой, казалось бы, незначительной цитаты, мы можем вернуться к её целостному восприятию. То, что при поверхностном, наивном чтении казалось случайной, ничего не значащей болтовнёй в вагоне, на поверку оказалось необычайно ёмким сгустком всех основных тем и мотивов романа. Здесь, в этом коротком диалоге, самым тесным образом переплелись и тема денег, и тема всепоглощающей страсти, и тема всеведения, и тема социального унижения. Лебедев, этот, казалось бы, мелкий и комический персонаж, предстал перед нами не просто сплетником, а ключевой фигурой, во многом определяющей развитие сюжета. Рогожин, в свою очередь, раскрылся как подлинно трагический герой, слепо ведомый своим роком, своей разрушительной страстью. Князь Мышкин, оставаясь всё это время молчаливым и, казалось бы, пассивным свидетелем, на самом деле впитал в себя эту сцену как губка, получив важнейшие уроки русской жизни. Внимательный читатель получил в этой сцене ключи к пониманию практически всех будущих событий огромного романа. Тесное пространство вагона третьего класса оказалось своеобразной микромоделью, уменьшенной копией всего огромного и сложного мира романа.

          В ходе нашего подробного анализа мы отчётливо поняли, что знание в художественном мире Достоевского глубоко амбивалентно, оно может быть как спасительным, так и губительным. Лебедев, по его собственному хвастливому утверждению, знает решительно всё, но это его знание, увы, нисколько не делает его лучше или счастливее. Князь Мышкин, напротив, поначалу не знает о России и её нравах практически ничего, но это его незнание является знаком его нравственной чистоты. Рогожин всеми силами стремится узнать правду о любимой женщине, но при этом смертельно боится этой правды. Настасья Филипповна, главная героиня, тщательно скрывает свою внутреннюю правду от окружающих, и это её в конечном счёте и губит. Аглая Епанчина ищет правду, мучительно хочет её узнать, но находит только ложь и разочарование. Знание в этом трагическом мире не спасает, а, напротив, губит людей, толкая их на преступления. Единственное спасительное знание, по мысли Достоевского, — то, которое открывается князю Мышкину в минуты его эпилептических прозрений.

          Другая важнейшая тема, которая отчётливо раскрылась в процессе нашего анализа, — это тема разрушительной силы слуха и общественной репутации. Лебедев своими циничными разговорами во многом создаёт ту грязную репутацию Настасье Филипповне, которая в конечном счёте и убивает её. Люди в этом романе, как и в реальной жизни, гораздо охотнее верят грязным слухам, чем неприглядной, сложной правде. Рогожин, поддавшись этим слухам, начинает невыносимо мучить любимую женщину своими подозрениями. Светское общество, лицемерное и жестокое, судит о людях исключительно по слухам и безжалостно отвергает тех, кто им не соответствует. Князь Мышкин изо всех сил, с присущим ему благородством, пытается бороться с этими грязными слухами одной лишь правдой, но безуспешно. В том страшном мире, который изображает Достоевский, грязная ложь почти всегда побеждает чистую правду. Это трагическое открытие является, пожалуй, одним из самых главных и горьких во всём романе.

          Рассмотренная нами сцена в вагоне также с первых страниц ввела читателя в особую, неповторимую атмосферу того, что называют петербургским текстом Достоевского. Сырость, промозглый туман, пронизывающий холод за окнами вагона — это не просто детали пейзажа, а глубокие символы того духовного климата, в котором живут герои. Петербург Достоевского — это всегда город призраков, где всё зыбко, ненадёжно и обманчиво, как в страшном сне. Люди здесь встречаются случайно и так же случайно расходятся навсегда, но эти случайные встречи самым роковым образом меняют их судьбы. Вагон поезда, это тесное, замкнутое пространство, становится местом, где судьбы пересекаются, чтобы потом уже никогда не разойтись. Эта особая топография случайных, но судьбоносных встреч является основой поэтики романа. Мышкин и Рогожин случайно встретились в вагоне только затем, чтобы встретиться вновь в трагическом финале возле мёртвого тела. Лебедев был при этом невольным свидетелем и таким же невольным участником и останется им до самого конца.

          Проведённый нами подробный анализ самым убедительным образом подтвердил, что даже самые малые, на первый взгляд незначительные детали у Достоевского глубоко значимы. Каждое слово, произнесённое Лебедевым, каждая интонация, каждый жест Рогожина самым непосредственным образом работают на понимание целого. Роман «Идиот» построен как сложнейшая система зеркал, где всё отражается во всём и все события связаны незримыми нитями. Вагонная сцена, как в зеркале, отразится потом и в сцене у Иволгиных, и в павловских сценах, и в страшном финале. Важнейшие мотивы, лишь мельком заявленные здесь, пройдут через всё повествование, обрастая новыми смыслами. Читатель, который не заметил или недооценил эту сцену, неизбежно многого не поймёт в дальнейшем развитии событий. Именно поэтому метод пристального, медленного чтения, который мы применили, совершенно необходим для адекватного понимания Достоевского. Только пристально всматриваясь в мельчайшие детали, мы можем увидеть и понять грандиозное целое.

          В ходе нашего анализа мы также отчётливо увидели, как гениально Достоевский строит сложный человеческий характер исключительно через диалог и взаимодействие с другими. Лебедев, этот, казалось бы, второстепенный персонаж, раскрывается в своих речах полностью и без остатка: его льстивость, его цинизм, его недюжинный ум. Рогожин, в свою очередь, раскрывается в своих бурных реакциях на слова Лебедева: его страсть, его глубочайшая уязвимость, его скрытая сила. Князь Мышкин, который почти всё это время молчит, раскрывается именно в этом своём молчании: его нездешность, его удивительная способность слушать и понимать. Диалог, напряжённое речевое взаимодействие становится в этом романе основной формой существования героев. Вне диалога, вне общения с другими эти люди неполны и непонятны, только в столкновении с чужим мнением они обретают себя. Вагон, это тесное и замкнутое пространство, является идеальным местом для такого общения: не убежишь, не спрячешься. Достоевский использует это ограниченное пространство с максимальной художественной эффективностью.

          Наконец, в результате анализа мы ясно поняли, что комическое и трагическое начала в романах Достоевского не просто соседствуют, а находятся в неразрывном, органическом единстве. Лебедев, при всей своей комичности, смешон, но его злые шутки и интриги неуклонно ведут к настоящей трагедии. Рогожин страшен в своей злобе и ревности, но в своей всепоглощающей страсти он одновременно и глубоко жалок. Князь Мышкин многим окружающим кажется смешным идиотом, но на самом деле он — единственный носитель истины в этом безумном мире. Эта уникальная, неповторимая смесь трагического и комического создаёт ту особую атмосферу, которая отличает романы Достоевского. Читатель, погружаясь в эту атмосферу, испытывает сложные чувства: то смеётся, то ужасается, часто одновременно. Такое сложное, многослойное чтение требует от читателя серьёзной душевной работы, а не простого пассивного восприятия. Достоевский своими произведениями заставляет нас напряжённо работать душой и мыслью.

          В заключение этого подробного анализа можно с уверенностью сказать: первая глава романа представляет собой блестящую увертюру, в которой уже звучат все основные темы огромного произведения. Мы ясно услышали здесь и мучительную тему страсти, и губительную тему денег, и сложную тему лжи и правды. Мы самым близким образом познакомились с главными героями в момент их первого, самого непосредственного появления перед читателем. Мы глубоко погрузились в ту особую, ни с чем не сравнимую атмосферу Петербурга и русской жизни, которую создаёт Достоевский. Мы воочию увидели непревзойдённое мастерство Достоевского-психолога и Достоевского-стилиста, творца человеческих душ. Теперь, вооружённые этим пониманием, мы готовы читать роман дальше, постигая всё новые и новые его глубины. Наш подробный анализ самым убедительным образом показал, что за каждым, даже самым незначительным словом у Достоевского скрывается целая бездна смысла. И это только самое начало, только первая глава этой великой, бесконечной книги.


          Заключение


          Мы завершаем нашу лекцию, которая была посвящена, на первый взгляд, всего лишь одному, далеко не самому главному эпизоду из первой главы романа. Но проведённый нами скрупулёзный анализ с полной очевидностью показал, что в художественном мире Достоевского вообще не существует второстепенных, проходных эпизодов. Каждая, даже самая незначительная на первый взгляд сцена, каждая короткая фраза работают на раскрытие общего замысла, вплетаясь в единую, неразрывную ткань повествования. Именно этот, казалось бы, случайный вагонный разговор с удивительной точностью задал основные параметры всего будущего трагического действия. Лебедев из случайного, никому не нужного попутчика незаметно для читателя превратился в фигуру рока, в движущую силу многих интриг. Рогожин из ничем не примечательного купеческого сынка, возвращающегося домой, превратился в трагического героя, ведомого страстью. Князь Мышкин, при всей своей кажущейся простоте, остался загадкой, которую нам с вами предстоит разгадывать на протяжении всего романа. Именно так и работает великая литература: она не отпускает читателя, она заставляет его постоянно думать и переживать.

          Тот метод пристального, медленного чтения, который мы с вами сегодня применили к данному отрывку, позволил нам увидеть в тексте то, что обычно ускользает от беглого взгляда. Мы сумели заглянуть в глубинный подтекст, расслышать те подводные течения, которые скрыты под поверхностью обычного диалога. Мы поняли, как именно Достоевский, с помощью каких художественных средств, строит сложный человеческий характер через, казалось бы, незначительные детали. Мы по достоинству оценили его непревзойдённое мастерство в создании неповторимой атмосферы, в которую сразу погружается читатель. Этот метод, это внимательное отношение к слову можно и нужно применять к любому, самому малому фрагменту великого романа. Он неизменно открывает перед читателем целые бездны смысла там, где неискушённый глаз видит лишь скучную поверхность. Мы настоятельно рекомендуем всем, кто изучает Достоевского, читать его именно так — медленно, вдумчиво, внимательно. Только при таком подходе открывается истинная, неисчерпаемая глубина его бессмертных произведений.

          Давайте теперь, в самом конце нашей лекции, ещё раз мысленно вернёмся к нашей цитате, но уже во всеоружии полученного понимания. Мы слышим теперь в этой, казалось бы, обычной вагонной болтовне не просто пустые слова, а подлинно трагическую симфонию. Мы ясно видим, как за льстивыми, самоуверенными словами Лебедева уже встаёт зловещий призрак будущего страшного убийства. Мы физически ощущаем, почти чувствуем эту дрожь губ Рогожина как прямое предвестие неотвратимой катастрофы. Мы, наконец, начинаем понимать, почему князь Мышкин на протяжении почти всей этой сцены хранит молчание: он своим особым чутьём уже всё понял. Сцена в вагоне, при таком понимании, оказывается не просто экспозицией, а настоящим пророчеством, которое сбудется на последних страницах романа. Такое гениальное построение романа, такая система намёков и предвестий требует от читателя постоянной памяти и предельного внимания. Достоевский, как никто другой, не прощает своим читателям невнимательного, поверхностного чтения.

          Данную лекцию под номером 36 можно и нужно рассматривать как своеобразное введение в огромный, сложный и трагический мир романа «Идиот». Мы вошли в этот бесконечный мир через очень узкую дверь — через самую обычную, на первый взгляд, цитату из первой главы. За этой скромной дверью перед нами неожиданно открылось огромное, необозримое пространство, наполненное человеческими страстями и страданиями. Нам с вами предстоит прослушать ещё много лекций, чтобы хотя бы отчасти освоить это огромное пространство, созданное гением Достоевского. Но самый первый, самый трудный шаг уже сделан: мы научились внимательно видеть детали и понимать их глубочайшее значение. Теперь, когда вы в следующий раз откроете роман, вы уже будете смотреть на него совершенно иными глазами. Вы непременно заметите то, что раньше, при поверхностном чтении, неизбежно ускользало от вашего внимания. Именно в этом и заключается главная цель наших занятий — научить вас по-настоящему, глубоко и вдумчиво, читать великую литературу.