Истории Антонины Найденовой 2 После круиза 1

«Коммунистом стать можно лишь тогда,
когда обогатишь свою память знанием всех тех богатств,
которые выработало человечество». (В.И. Ленин)

«Обогащайтесь, кто как может!» (бывший коммунист Б.Н. Ельцин)

«Я хочу быть похороненным в приличном гробе».
(М. Горький рассказ «О тараканах»)





Москва встретила возвратившихся из круиза артистов в торговой, равнодушной уличной суете. К убийствам и трупам здесь уже привыкли и новыми смертями трудно было удивить. Прошли те времена, когда убийство было чрезвычайным происшествием.
«Убита женщина, наш советский человек, и убийца не может разгуливать на свободе, он должен сидеть в тюрьме...» – когда-то жестко мог сказать капитан милиции Жеглов. Сейчас за «дорогих рас-сиян» государство ответственности не несло.
В Москве выпал снег, и на белых улицах города загорелые лица артистов смотрелись экзотично. Зимний отдых в Альпах или в Таиланде еще не стал традицией и национальной идеей москвичей.


Швейцар Петрович объясняет

Тоню по возвращении ожидали неприятные известия.
Директор ресторана Молочков, как донес ей швейцар Петрович, собирался лишить их места работы. Попросту выгнать.
Еще Петрович доложил, что за время ее отсутствия, Молочкова обхаживал Черепков, руководитель танцевальной группы, что выступает в соседнем зале. На перья и батманы его девочек перестали ходить смотреть. Тонины «Кошки» перетянули. Он злится и постоянно бегает к Молочкову – «капает ему на мозги».
– Ну ему-то особенно не накапаешь, – засомневалась она. – Молочков – человек умный. Он же понимает, что мы ему хорошие деньги приносим, что мы план ресторану делаем. На вечерние спектакли на столы выставляются киевские котлеты с гарниром! Борща только не хватает! Кто в 9 вечера котлеты ест в нарядной одежде?
– Не скажи! – возразил опытный в этих делах Петрович. – Черепков интриги строит умело и постоянно крутится около Молочкова. И теток, его заместительш, обхаживает. Они уже недовольно кривятся, когда о вашем «Жако» слышат.
Из его слов выходило, что надо и ей крутиться около руководства.
– Зачем мне около заместительш-то его крутиться? Они – женщины хорошие и у меня с ними неплохие отношения.
– Что же ты тогда им никаких подарочков из круиза не привезла?
– Да какие подарочки? Вы же не знаете, что там было...  – начала было Тоня, но, спохватившись, замолчала. Ее уже вызывали в милицию, в районный отдел, и там с ней сначала беседовал один начальник, а потом другой, поглавней. Они расспрашивали о Марго... Почему-то расспрашивали и об узбеке Азаме, и еще об одной женщине. Тоня вспомнила ее: это та, которая стала «красавицей круиза», родственница нефтяного миллиардера, как говорили. Больше она ничего не смогла сказать о них, промолчав про шубу, купленную Азамом для Марго. Вдруг, неправда? В конце разговора ее попросили не болтать лишнего и не рассказывать о том, что произошло на теплоходе.
– Да знаю я, что там было, – хмыкнул Петрович, и Тоня вспомнила, что по слухам он раньше служил в органах, и связи у него там остались. – И все равно, надо было хотя бы бутылочку коньячка прикупить, что ли...
– Я про руководство... Про коньяк... Забыла...
– Да не тебе об этом надо было помнить, а директору твоему! Что он только сидит нога на ногу и сигаретки курит? Директору надо быть активней, серьезней! Швырк туда, швырк – сюда, к тому-этому! А тебе – к Молочкову! Шманцы-обжиманцы там разные. Ну сама знаешь, не маленькая. И не кривись. Так все всегда делали и делают! – поучал Петрович.
Тоня перестала кривиться и пожала плечами:
– Мы же план ресторану делаем.
– Когда придут настоящие «хозяева», этот план им будет не нужен. Они Молочкову дадут пинок под зад, как он вам сейчас собирается!
– Да он крепко сидит.
– Сейчас крепко. Потому что гостиница с рестораном государству принадлежит.
– И что за настоящие «хозяева» придут?
– А вон, хотя бы эти! – кивнул Петрович на лестницу.
По ней неторопливо спускались два чеченца в спортивных костюмах. Один был в пляжных шлепанцах. Громко переговариваясь между собой, они прошли в ресторан.
– Эти? Будущие хозяева? – недоверчиво глянула она на голые пятки.
– А почему нет? Купят эту гостиницу со всеми ее ресторанами. Захотят, твоего Молочкова оставят, а не захотят – другого Молочкова наймут. Или кого-нибудь из своих.
– У «моего», наверняка, «Плехановка» за плечами. А у «своих» что?
– А они «своего» уже готовят. «Свой» изучает сейчас где-нибудь в университете экономику Карла Маркса или, не приведи господь, Адама Смита. Вот он будет уже с приличными манерами, с английским языком и галстук уже будет уметь завязывать. И в шлепанцах сюда не придет. Ха-ха-ха...
– А этого, в шлепанцах, куда?
– А этот, так в шлепанцах и останется. Он будет хозяином. Ему будет всё можно. Им и сейчас все можно.
– Говорят, чеченцы в августе девяносто первого в защитниках Белого дома были.
– Конечно. Им другой порядок, который их прижмет, не нужен. А с нынешней властью они справились, поладили. Она дает им воровать и вести себя, как хотят. Вот это для них и есть порядок. У них свои представления о порядке. Они еще нам покажут!
– А русские – у Белого дома?
– Ох-хо-хо… – вздохнул Петрович, помолчал и продолжил. – Вот смотри, кто в 91-ом к Белому дому вышел? Художники, артисты – те, кто живут в своих ролях-образах и с творческой кашей в голове. Творческая интеллигенция. Самые активные. Еще – ИТР. Те, кто любил в походы ходить. Кеды, ковбойка, транзистор, гитара: «Возьмемся за руки, друзья...», «А что у вас, ребята, в рюкзаках...» А что у вас, ребята, в головах? Я заговорил с одним таким в толпе у Белого дома: «Митюх, а Митюх, чего орем?..» – спрашиваю. – «А чтоб коммуняки к власти не пришли, – отвечает, – чтоб все жили свободно и богато, как они жили! А то они придут и опять будут 37-ой год устраивать!» – «И что тогда?» – «Тогда будут аресты! Квартиру отберут! Я – за демократов! Демократы хотят, чтоб всё по-честному!» – «А по-честному, знаешь, как будет? Они твою квартиру тебе оставят, а себе возьмут твой завод! Тебе – твои шесть соток, да их еще выкупать заставят. А себе – колхозное поле вместе с урожаем! Иначе, зачем они во власть рвутся? Не для того же, чтобы с тобой все поровну поделить!»
– Не побил он вас за такие слова?
– Обошлось! Рукой на меня махнул, как на безнадежного, и прижался ухом к транзистору. Там «Эхо» градус возбуждения поднимало! Меня это «Эхо» раздражало и сейчас раздражает. Говоруны! Темный у нас народ какой-то… Необразованный. А чем образованней, тем темнее. И те, что перед Белым домом орали, и те, что с трибуны выступали…
– Ну а как же Ростропович? Он тоже – в Белом доме, да с автоматом! Он-то – не дурак. И образованный. Из Парижа прилетел!
– Из Парижа видней, – усмехнулся Петрович. – Музыкант он действительно хороший. А сам – человек практичный, хитрый… Сталкивался с ним. А жена его, певица – воинствующая мещанка.
– Как вы о них! – даже испугалась Тоня, поискала слова в их защиту и не нашла. Петрович подождал, опять усмехнулся и продолжил:
– Большинство народа было за сохранение Союза. Значит и за ГКЧП.
– А об этом почему-то не говорят. Молчок.
– Русским когда-то придется всё начинать сначала.
– Когда?
– Придет время. А ты ведь в эти дни здесь жила, в гостинице? Всё видела? Ты-то за кого была? За красных или за белых?
– Мы тогда к премьере готовились. Уже день был назначен. Когда я из окна танки увидела, то подумала, что вот и всё. Кончились мои премьеры и ничего больше не будет. И так обидно мне стало! А красные, белые... Вот директор Молочков, наверное, красный, а нас выгоняет. А «белые»... Сами говорите, что новые «хозяева» дадут пинка под зад и ему, и мне. И киевские котлеты не помогут. 
– А я тебе сказал, что надо делать. На время, а задержитесь. А там уж, может, что и придумаете.
– Я подумаю, – вздохнула она, и не удержалась, спросила: –  А чем вы занимались в прошлой жизни?
– Эх, Антонина! Интересными делами я занимался... – мечтательно вздохнул он и даже помолодел. – Коротко говоря, экономикой капстран. В чине подполковника.
– А сейчас, что же...
– А сейчас швейцарю! И очень доволен, что не ввязался в сегодняшнее, так называемое, первоначальное накопление капитала, которое проходит у нас по-дикому, по-азиатски. Не умею я воровать.
– А ваши знания? Они, разве не капитал?
– Не пригодились. Те, кто наверху, уже выучились по новой американской теории. В Гарвардской школе, чтоб ей пусто было...
В это время дверь ресторана открылась, и на пороге возник хорошо одетый мужчина. Таких уже называли не иначе как «господин». И Петрович, подмигнув Тоне, по-лакейски кинулся к нему, придержал дверь, провел его к гардеробу, что-то нашептывая...
«И это – бывший подполковник? Артист!» – восхитилась она, наблюдая за его лицедейством. Жора говорил, что Петрович приторговывает билетами на их спектакли. Если их выгонят, он лишится своих комиссионных. Значит сейчас говорил серьезно.
– Театр – это праздник, как сказал Честертон! – подошел Петрович, укладывая зеленую купюру в бумажник. – Театр – ничто, если в нем нет радости, если нет зрелища. У вас есть эта радость и зрелище. Так что давай, действуй!

«Действуй!» Как? Идти к «временщику» Молочкову, пока «хозяину»? Купить бутылку коньяка, кланяться в ножки, обещать любовь и страсть?
А Жору отправить с цветами и вином к его заместительшам?
И тогда оставят, не выгонят? Так и это – на время… Придут «хозяева», дадут пинка. Или сразу идти к будущему «хозяину»? Тому, что в шлепанцах?.. Зачем ты ему со своим творчеством?
Отчаяние и неуверенность в себе, как в неумелом руководителе, охватили ее. Получалось, что работа театра зависела не от ее таланта режиссера, не от работы артистов и даже не от успеха, а от ее умения находить безнравственные уловки и лазейки.
Тоня не знала, что ей делать.

На следующий день утром она столкнулась с директором Молочковым в ресторане. И решилась заговорить. Глаза у директора всегда были равнодушными. Но сейчас они были совсем холодными и пустыми, как у мертвой рыбы. Она посмотрела в них и ничего говорить не стала. О чем можно просить человека с глазами дохлой рыбы?
Поход Жоры к заместительшам директора с цветами и вином был отложен на неопределенное время из-за празднования Нового года на каком-то корпоративе, куда артисты были приглашены для выступления.
Празднование было отмечено здоровенным фингалом танцора Тёмы, защищавшим авторитет директора Жоры.
Досталось и самому Жоре.

Рыжий таракан к переезду

В Москве стояла унылая зима. Дороги не чистили, и от проезжающих машин разлетались в стороны грязные и мокрые ошметки снега. 
Гостиничный номер, в котором жила Тоня, находился на верхнем этаже, вблизи от буфета. Из него в ее комнату через щели плинтусов набежали рыжие тараканы. Она где-то читала, что тараканы могут развивать скорость двадцать два сантиметра в секунду. На деле оказалось – еще быстрее! Она убедилась в этом, когда полезла в чемодан за теплым свитером...
Фьюить – по открытой крышке… мгновение – и нет его!
И тут же вспомнилось:
«Жил на свете таракан,
Таракан от детства,
А потом попал в стакан,
Полный мухоедства
Место занял таракан,
Мухи возроптали.
«Полон очень наш стакан», –
К Юпитеру закричали.
Но пока у них шел крик,
Подошел Никифор,
Бла-го-роднейший старик…»

– Это же про меня Лебядкин написал. «Никифор» – это Молочков. И в его стакане-ресторане мы возимся со своим творчеством. Или Молочков – это Юпитер? К нему же взывают! Нет, Юпитер, это скорее тот бандит в шлепанцах, который скоро станет хозяином и даст пинка «Никифору».
Она достала из чемодана свитер, открыла окно. За ним в беспорядке летели белые мухи. Как будто, кто-то сыпал их из мешка. Она высунулась и потрясла свитером, как половиком, вытряхивая таракана. Глянула вниз. На грязном и мокром от выхлопов автомобилей асфальте, белые мухи превращались в грязную мокрую кашу. Получилось совсем как у Лебядкина, когда Никифор берет стакан и выплескивает из него в лохань и мух, и таракана.
Зазвонил телефон. Она закрыла чемодан, взяла трубку.
Звонил журналист Запорожец. Унылым голосом спросил о делах и тут же сообщил, что нашел новую артистку.
– Нет, Михаил, не надо. Нас, наверное, скоро попросят отсюда. Надо искать новое место. Не до новых артисток.
– А директор ваш? Ищет? Или впал в уныние?
– Он – человек тусовочный. Богемный. Он, как и положено, пьет.
– Вам нужен администратор! – уныло продолжил он своим насморочным голосом. – Энергичный человека со связями.
– Где ж такого взять? Чтобы еще профессионального и честного? Остались такие?
– Вы считаете, что всех честных и порядочных уже развратили шальными деньгами?
– Нет. Я осталась, – уныло пошутила Тоня: «Бацилла унылости передается даже по телефону».
– Вашему поведению есть определение...
– Какое?
– «Нравственное диссидентство»! – его голос позвучнел. Видно он опробывал на звук новый термин. Потом он умолк, шурша бумагой, записывая. Записал и уныло продолжил:
– Сейчас на киностудиях вторые режиссеры остались без работы. А уж профессиональнее администраторов не сыскать.
– Сыщете?
– Я ничего никогда заранее не обещаю… – снова затянул он, объясняя о себе и своих принципах, но закончил обещанием: – Позвоню.
– Михаил, а вы случайно не знаете, к чему видеть таракана?
– Во сне? Черного? – деловито спросил он.
Вообще-то Запорожец – мужик неплохой, только нудный.
– Нет, в чемодане. Рыжего.
– К перемене мест. Позвоню! – журналист счел разговор законченным. Он не любил тратить время на неделовые разговоры.
«К перемене мест. Из стакана – в никуда. Без ропота. Все, как в абсурдном стихе Лебядкина!» Тоня посмотрела на часы – пора было идти на утреннюю репетицию.
Она суеверно поплевала через левое плечо:
– Тьфу-тьфу-тьфу…
И для закрепления народной приметы постучала три раза по столу. «Накаркает еще...»

И всё-таки накаркал...

Артисты, уже переодетые для репетиции, расположились на сцене. Одни сидели кружком, о чем-то сплетничая, кто-то растягивался, разогревался... Лариса тянула вверх гибкие руки, вспоминая какое-то движение. Владя лежал, закрыв глаза и закинув руки. Соня нежно водила пуховкой под глазом Тёмы, запудривая фингал. Вика насмешливо поглядывала на них.
Жора привычно сидел за столом у окна, курил. Глаза его уже блестели тем открытым миру сердечным блеском, который бывает у людей пьющих, успевших вовремя и хорошо опохмелиться. После круиза он стал больше пить.
– Я за Маргошу? – изящно спрыгнула со сцены Наташа. Артисты замолчали.
– Да, – кивнула Тоня. «Шубу Ритке подарили дорогую, – громко вздохнула Сонька и с тихим злорадством закончила, – а так и не удалось поносить!» Тёма отвел ее руку с пуховкой от своего лица. Она обиженно толкнула его в плечо и отвернулась.

***

Когда репетиция закончилась, и артисты разошлись, Жора отправился в бар за кофе. Вернулся, неся на подносе две чашечки, поставил на столик за колонной. «Чтобы не мешали!» – пояснил он. По его чересчур сосредоточенным движениям было понятно, что бегал он в бар не только за кофе.
Они расположились за столиком. И не увидели, как в дверях появился Черепков, руководитель танцевальной группы из соседнего зала. Он тоже не увидел их и, нетерпеливо оглядев зал, прошел, стуча набойками ботинок для степа, деловито прикидывая, что нужно будет поменять, куда повесить фонарики. Впрыгнув на сцену, он заглянул за занавес, повернулся и увидел Тоню с Жорой, но не смутился. С ужимками клоуна отстучал что-то похожее на приветствие.
– Любезный, – с саркастичной улыбкой из-под усов сказал Жора, – вы, случаем, залом не ошиблись?
– А вы, любезные, еще ничего не знаете? – все с теми же ужимками ответил он и, спрыгнув со сцены, жизнерадостно застучал набойками к выходу.
– Это он о чем?
– Понятия не имею! – Жора легкомысленно пожал плечами.
– А ты к заместительше с цветами сходил? У тебя уже фингал прошел.
– К Марь Ванне? Нет еще. Овес нынче дорог!
– На пиво-то хватило.
– Меня угостили! – с достоинством сказал он, прислушиваясь. Кто-то еще вошел в зал и, уверенно и тяжело стуча каблуками по паркету, направился в их сторону.
– «Тяжелая поступь Командора»! – успел пошутить Жора, прежде чем перед ними появилась та самая заместительша директора, к которой Жора должен был сходить с цветами и вином. Жора воспитанно вскочил, приветствуя, и услужливо отодвинул для нее стул. Но она молча положила на столик лист с отпечатанным текстом, печатью и закрученной подписью Молочкова и так же молча удалилась.

Еще в начале работы театра, так же стуча подошвами ботинок, зашли на репетицию двое «братков». Непорядок, решили: «неокрышованные» работают. По-хозяйски стали подсчитывать количество мест в ресторанном зале. Подсчитали, прикинули, во сколько их «крышевание» обойдется артистам. Подошли предъявить свои расчеты...
Директор Жора забыл загасить докуренную сигарету... Ребята-артисты молча выжидали... Как тогда в круизе. Понятно – это дела руководства. У Тони и так репетиция не заладилась, а тут еще эти встревают. Она разозлилась и заорала, чтобы они проваливали, потому что у нее есть «крыша» в лице самого Молочкова! И что интересно, «братки» исчезли. Может и правда Молочков был грозой криминала? Директор Жора с их уходом загасил сигарету и даже счел нужным пошутить о визите бандитов в присущей ему ироничной манере.

И сейчас, когда смолкли тяжелые шаги, он тоже с иронией заметил:
– Марь Ванна теперь даже не здороваются.
– С кем здороваться? Нас уже нет.
Жора пробежал текст глазами.
– Н-да...
– Всё так и случилось, как предупреждал швейцар Петрович. Подсидели нас и выгнали. Теперь мне еще надо будет съезжать и из гостиницы. 
– Так не съезжай. Останься.
– В гостинице разрешается проживать в одном номере только месяц. Он у меня заканчивается.
– Глупейшие правила. А раньше что, разрешали?
– Раньше мне Молочков помогал. У него знакомство с главным администратором. Меня просто переселяли каждый месяц в новый номер. Каждый месяц переезжала, вещи перетаскивала. Теперь Молочков помогать не будет.
– Так может, самим договориться с администраторами?
– Ты, что ли, пойдешь договариваться? Администраторы эти правила выполняют прямо с садистским удовольствием.
– Нет, с садистами договориться не смогу! – тряхнул чубом Жора. – Практики не имею. Затопчут даже такого обаятельного, как я.
– И я о том же. Значит, мне надо срочно искать жилье для себя, а нам – место для работы театра. Какие предложения?
Жора опять пожал плечами и вальяжно закурил сигарету. Предложений у него не было. Опять послышались шаги. Кто-то вошел в зал...
– Никак Марь Ванна вернулась? Назад будет звать? – Жора высунул голову из-за колонны. Каблучки звонко застучали в их сторону. Из-за колонны появилась молодая кареглазая женщина.
– Вы из театра «Жако»?
Жора тут же вскочил, усадил гостью на выдвинутый для Марь Ванны стул.
– К вашим услугам, – шаркнул ногой и, склонив голову, представил Тоню и себя.
– Наташа Чайкина, – деловито кивнула она. – От Михаила Запорожца. Он мне сегодня утром звонил, сказал, что вам нужен администратор в театр. Административная работа мне знакома, связи и знакомства есть. Я работала вторым режиссером у знаменитого... – она назвала известную фамилию. – Он – великий режиссер! Все у него мечтали сниматься!
– Он жив? – комично распушил усы Жора.
– Конечно, – кивнула Наташа, доставая пачку сигарет из сумки. – Почему вы спрашиваете?
– Как говорил наш еще один великий режиссер Немирович-Данченко: «Режиссер должен умереть в актере!» Вот я и подумал, – элегантно пошутил он, услужливо щелкнув зажигалкой. Наташа пожала плечами и, закурив, обратилась к Тоне:
– Так вам нужен администратор?
– Нужен. И в данный момент особенно. Нас выгоняют из этого уютного зала, нас лишают этой сцены, которая стала нам родной. Я должна выехать из своего гостиничного номера и проститься с тараканами, с которыми тоже сроднилась.
– Для выступления есть одно местечко в центре Москвы. Можно посмотреть прямо сейчас. Место «намоленное». Можно сказать, святое.
– Это как?
– Там молилось столько артистов перед своим первым выступлением, перед свершением своих творческих и духовных подвигов, что место, можно сказать, стало святым.
– Прямо, храм какой-то! А, как вы помните, был такой эпизод в истории, когда в храме поставили лавки и развели торговлю. Не повторится ли сей эпизод в наше время? Выгнать-то торговцев теперь некому, – Жору несло, но Тоня его не останавливала: что-то пророческое было в его словах.
– Мне сказали, – продолжила Наташа свое камлание, – что надо перед премьерой помолиться на большой красный прожектор в углу. Для продолжения работы и успеха. Так делали все выступающие там артисты.
– Помогло? Что с ними сейчас? Где они?
– Успешно работают в другом месте.
– Свято место пусто не бывает, – встала Тоня из-за стола. – Надо действовать, как сказал швейцар Петрович. Поехали смотреть!

 ***

Директор «святого места», растерянный пожилой мужчина, принял их в своем кабинете. Рассеянно выслушав Наташу, он вызвал своего заместителя: «Ахмет Садыкович, зайди ко мне!»
Заместитель вошел в кабинет без стука, как к себе.
– Вот, насчет аренды зала... Покажи им! – привычно кивнул директор на посетителей. Ахмет оглядел их оценивающим взглядом, хмыкнул.
– Пошли...
Они вошли в просторный зал с высокими стеклянными витринами за тюлевыми шторами. Большая сцена с занавесом делала его похожим на концертный. Столики со стульями выдавали в нем ресторан.
– Значит, так... – привычно назвал Ахмет цены за аренду и, не снижая голоса, обозначал процент «отката» себе.
– Ахмет Садыкович, – не выдержала Тоня. – Однажды с нас требовали такой же процент. Но это были бандиты. Вы же – государственный служащий! За что вам-то? Это же не ваш ресторан!
– Я – третья сторона, способствующая сделке между двумя юридическими лицами, – невозмутимо объяснил Ахмет.
– Вы же зарплату получаете. Сделка какая-то... – проворчала Тоня, уже от безысходности. Из боковой двери вышел пожилой официант с подносом, на котором горой были навалены ножи и вилки. Он прошел в зал, глянув на людей около Ахмета, и стал раскладывать приборы по столам.
– Должен быть красный софит, – Наташа кивнула на пустой угол. – Где он?
– Какой софит?
– Прожектор...
– А-а... Так цыгане здесь зал арендовали. С собой и унесли.
Официант, звякая металлическими приборами, громко хмыкнул.
– Покажите сцену и гримерки!
Ахмет развел руками: «Пожалста...» Тоня с Наташей пошли за ним. Жора задержался, как бы разглядывая зал.
– Софиты Ахметка продал, – вполголоса заговорил официант. – И автомат для закрытия занавеса – тоже. Аппаратура не работает. Так что вам всё чинить или покупать, если здесь работать собираетесь. Ресторан-то тоже работает на нашем энтузиазме. Молодые ушли. А мне куда? Закрытия его не хотим, не хотим работы лишиться. Не поверишь, сами покупаем в магазинах продукты для накрытия столов: колбасу, хлеб, консервы, шампанское... Директор уже ничего не значит. Все в руках его зама Ахметки. Предприимчивый черт! Сдает в аренду, деньги в карман кладет!
– Ничего! Наш театр популярен и знаменит, – добродушно прогудел Жора. – Всё отремонтируем. Зал наполним, – и не удержался, щегольнул английским: – Let's help this phoenix rise from the ashes! Что означает: поможем Фениксу восстать из пепла!
– Знаешь, скольких я здесь вот с такими понтами перевидал, – усмехнулся официант, не удивившись Жориному английскому. – У нас внизу в подвале стоит настоящий Стейнвей. На нем мог бы Рихтер играть. Это Галина Брежнева постаралась для своего Боречки Буряце, чтобы он мог петь здесь под серьезный аккомпанемент. Не желаете приобрести? Ахметка продаст.
– Играть не умею... – буркнул Жора, уловив иронию официанта по отношению к себе, и пошел навстречу выходившим из-за кулис Тоне с Наташей.
– Ахмет нас в кабинете ждет. Договор подписать, – сказала Наташа.

Через неделю театр уже работал на новом месте.
Появилась надежда на долгую, большую и интересную работу.
Директор Жора воспрял духом и выпивал лишь по привычке.
И была премьера новой программы.
…бесшумно раздвигался починенный занавес, и новые софиты выхватывали тоненькую фигурку длинноногой серебряной танцовщицы, которая стремительно летела по сцене на зрителей под волнующе-тревожные звуки музыкальной темы Джеймса Бонда. А сзади уже выстраивался в ряд кордебалет в таких же сверкающих серебром париках и серебряных лентах костюмов, удлиняющих стройные тела танцовщиц...
И были зрители…
Здешняя публика отличалась от их прежних зрителей: коллег, артистов, режиссеров, интеллигентных иностранцев, живших в гостинице, – тех, кто приходил на их спектакли в зал ресторана, похожий на колонный зал Дворянского собрания, как в театр.
Нынешний же зал напоминал просторную общепитовскую столовую. Зрители здесь были люди случайные, праздные, относящиеся к чужому труду с неуважением. Это выражалось в громких разговорах во время лиричного танца или в демонстративном, шумном проходе через зал к выходу во время выступления артистов.
Тоня видела это и понимала: другой публики здесь не будет.
Время такое. Время таких…


   Дом ветеранов творческих профессий

  Тоня уехала из гостиничного номера с рыжими тараканами и поселилась в Доме ветеранов творческих профессий – в чистом однокомнатном номере с окном на парк. Сюда ее Устроила Наташа через свои связи.
Прежняя гостиничная обстановка была побогаче, поосновательней. Номер, в котором ей предстояло теперь жить, был обставлен привычной для нее советской мебелью, что стояла в квартирах-«хрущевках».
Ножки кресел на деревянных каркасах напоминали ножки циркуля,  а тяжелые подлокотники были слегка расшатаны, хотя и удобно изогнуты по руке. Высокий письменный стол вмещал в себя три ящика. «Стенка» была с задвигающимися стеклами, полками, полированными дверцами с никелированными ручками.
Светильники в виде раскрытого цветка-колокольчика на изогнутом латунном стебле тускло освещали маленькую прихожую и изголовье узкой кровати. А по центру потолка висела люстра с деревянными рожками и матовыми плафонами, направленными вверх.
Тоня разложила свои вещи по местам, и комната приняла жилой вид.
Подошла к окну. За ним опять летали белые мухи. Легко кружась в воздухе, они ложились на пушистые сугробы и на ветки деревьев парка.
Она постояла, глядя в окно, потом оделась и пошла в парк.

***

У входа в парк стоял щит, на котором масляной краской была нанесена карта с маршрутами прогулок, обозначенных тремя круговыми линиями разных цветов: «А», «В», «С». Самым длинным был маршрут «С». Он шел по периметру парка.
По этому маршруту она и пошла…
Вдоль дорожки тянулась живая изгородь из заснеженных кустов терновника с мелкими черно-синими плодами с восковым налетом. В глубине парка под снегом стояли елки, сосны. Вскоре она увидела впереди медленно идущего мужчину, опирающегося на палочку. Он обернулся, услышав ее шаги:
– Вы тоже по «большому гипертоническому»?
– По «гипертоническому»?
– А-а, вы – новенькая! Не знаете. У нас здесь маршруты разной сложности. Мы их в шутку называем так: «Большой, средний и малый гипертонические круги». Вот мы идем по самому «гипертоническому». Редкий ветеран дойдет до середины этого маршрута.
– Ну уж...
– Да, да! Знаменитая Рина Зеленая не дошла, упала и лежала под кустиком до тех пор, пока ее не нашли другие ветераны, те, которые дошли. «Там что-то лежит!», – заметили они. «Это я, Рина!» – сказала она и добавила...
  – …«Народные артистки на дороге не валяются!» – засмеялась Тоня. Она знала эту историю, то ли выдуманную, то ли всамделишную.
– Да, слышали уже, – мужчина остановился. – Ефим Алексеевич – ветеран Дома, – представился он и добавил: – Бывший артист. Вы вряд ли меня вспомните. Снимался исключительно в эпизодических ролях. Актер эпизодов.
Тоня назвалась. Ефим Алексеевич вежливо кивнул, и они пошли дальше вместе.
– Вы обратили внимание на голубые ели перед нашим Домом? Они превосходно себя чувствуют. А известно, что голубые ели в плохом воздухе не приживаются.
– Да, воздух здесь чудесный. Не как в городе.
– А весной в наш парк прилетают птицы. И парк наполняется их звуками. Помните, как у Прокофьева в «Пете и волке» пение птички исполняла флейта? Так и в нашем парке весной с прилетом птиц можно услышать звуки флейты. Дрозды – птицы пугливые, недоверчивые. Но здесь их никто не тревожит, и они живут спокойно. Кх-кх... – закашлялся он, остановившись. Откашлялся, пошли дальше, и он продолжил:
– Черных дроздов с желтым клювом напоминают скворцы. Их можно отличить по походке. Они по дорожке ходят, а дрозды прыгают. Скворцы – знатные музыканты-подражатели. Могут услышать какой-то звук и его повторить. У нас здесь кошка живет, кларнетом мяукает! Так скворец услышал и повторил. А у кого-то дребезжало в комнате стекло в окне, так скворец научился звучать валторной и стал даже свидетелем в деле о починке расшатавшейся рамы! Кх-кх... – смеялся Ефим Алексеевич. – Весной на заре распахнешь форточку и слушаешь! А они на разные голоса: «Чак-чак...» – это флейтовый свист черного дрозда. А скворец слышит, как рвется сухая бумага на раме, заклеенной на зиму и, подражая, щелкает: «Ч-р-р-рр...»
Они подошли к щиту. Около него стояла невысокая женщина, придерживая рукой у горла поднятый меховой воротник пальто. Из-под вязаного берета выбились воздушные прядки седых волос.
– Ефим, ты с какого маршрута? – спросила она.
– С самого «гипертонического». Преодолен без потерь.
– Еще бы! С молодой девушкой. Вы ведь, новенькая? Вам понравился наш парк?
– Очень.
– А вы представляете, каким он будет лет через тридцать? Нас уже не будет, а он так же будет стоять, и в нем так же будут петь птицы. И мы, там наверху, будем их слышать.
– Если не придет какой-нибудь новый Лопахин и не вырубит его, – ворчливо сказал Ефим Алексеевич.
– Нет, нет. Так не должно быть.
– Так не было. А теперь, как говорит наш Борис Григорьевич, может быть всякое. А он умеет предвидеть будущее. И знает многих, кто сейчас во власти.*
– Благодаря Борису Григорьевичу построен наш Дом, – сказала женщина и представилась:
– Я – Ляля.
– Тоня.
– Пойдемте на обед, – Ляля взяла Тоню под руку, оперлась на нее, и они отправились к Дому. Ефим Алексеевич, опираясь на палочку, шел за ними.
– Однажды в парке обтрясли грушу, – рассказывала Ляля. – Нашими силами «преступники» были пойманы. Ими оказались малолетний внук одного уважаемого режиссера и малолетний сын поварихи нашего Дома. Они сказала, что хотели отнести их на кухню, чтобы из них сварили компот! Это как-то оправдывало их. Хотя груши были еще незрелые. Мы их пристыдили.
– А что здесь и дети живут?
– Только во время каникул. В Дом часто приезжают и творческие люди: сценаристы, режиссеры. Работают, пишут... А наши «преступники», когда каникулы закончились, уехали домой учиться. Птицы улетели. Наступили холода. Я не люблю, когда холодно... – сказала Ляля.
И Ефим Алексеевич, идущий следом, внимательно глядя себе под ноги, чтобы не оступиться, согласно вздохнул.


* Спустя четверть века все деревья спилили – для строительства высотки.

***

Дом был родным домом для пожилых людей, знаменитых и не очень, семейных и одиноких...
Важным местом для них в Доме была столовая. В столовую спускались не только для еды, но и для встреч, разговоров, воспоминаний... Воспоминания возвращали их к той замечательной поре, когда они были молоды, когда ноги еще держали и костыль был не нужен.
Кстати, о ногах…
Однажды, проходя в столовую мимо стариков, сидящих в креслах, Тоня услышала, как кто-то сказал про ее ноги: «Красивые!.. Щиколотки узкие!», а другой, она в это время оглянулась, сказал так: «Такие ноги созданы не для ходьбы! А для любования!» Сказал это седой старик, с живым взглядом острых черных глаз, во фланелевой рубашке навыпуск. «Кто он?» – «Как? Не знать Евсея Иосифовича?! Нашего композитора! Нашего современника! Композитора-лирика, написавшего к стольким фильмам необыкновенную музыку!» – поразилась белокурая Ляля с воздушными кудряшками!
Ляля!.. Сколько ей лет, можно было только догадываться, слушая ее рассказы про то, как она, молодой девушкой, прикрепляла к дверной ручке квартиры Бриков записку:
  «Все думают, что Осип Брик –
Исследователь русского языка.
На самом деле он просто шпик.
И следователь ЧК…», звонила и убегала, прыгая через ступеньки. А еще, как на собеседовании при поступлении в только созданный Историко-Архивный институт, она произвела впечатление на комиссию, сказав про себя:
– Я – лом ки ри!
– И что это? – не поняла Тоня.
– «Человек, который смеется»! – подсказывал входящий в столовую Григорий Семёнович. – Когда-то я участвовал в радиопостановке по роману Гюго.
 Артист Григорий Семёнович входил, опираясь на палку и величаво неся седую голову, как аристократ в Дворянское собрание, где все такие как он, а он немножко выше их. И казалось, что в бронзовых напольных канделябрах горят свечи, и это их огонь отражается в его черных глазах. Говорили, что он так же красив и величав, когда пьет водку. Он знал поэта Светлова. «Михаил Светлов назвал бы меня, сегодняшнего, «палководцем», как когда-то себя!» – говорил он, не сдерживая свой могучий голос. С палкой он стал ходить после инфаркта, а до него он был молодцом, ноги его ходили, и он любил приезжать в ресторан ЦДК. Там всегда находились знакомые, коллеги, поклонницы, критики…
 В Доме жил свой кинокритик. Игорь Львович. У него была жена Роза.
– Она говорит, что она – балерина, и у нее в подругах была Плисецкая! Не верьте! Это – ее фантазии! – сказала Ляля. – Ее сам муж фантазеркой называет.
– Ну почему? Может, они действительно дружили? – возразила Тоня.
– Нет. Я не верю. И потом… какая она балерина?
– А я ее ни разу не видела…
– Роза здесь наездами. Стервозная. А Игорь Львович терпит ее причуды.
Критик действительно был терпеливым. Тоня заметила, что недавно появившаяся в Доме молодая женщина всегда о чем-то расспрашивает его. И он вежливо и терпеливо отвечает. Она всегда ходит в одном и том же: в длинном сером свитере грубой вязки.
        Ляля сказала, что она – начинающая сценаристка по имени Рая Адова, и непонятно, псевдоним это или ее настоящее имя. Когда она первый раз пришла в столовую и назвалась, то композитор Евсей Иосифович сказал, что он мог бы написать симфонию только на одно ее имя! А она ответила так: «Не надо кидать мое имя в костер ваших музыкальных фантазий!» Гордая, как все делающие первые шаги в профессии. Она пишет детектив про убийство в богатом пансионате. Это – ее первый заказ и первая творческая командировка. Вот и достает Игоря Львовича своими вопросами.
– Почитайте специальную литературу, – однажды достала она критика так, что тот не выдержал. – Рая! Как говорил князь Болконский? Нет, не Андрей, а Николай Андреевич, отец его. Он говорил так: «Читай для себя, найдешь пользу!»
– Читает молодежь мало, – негромко прокомментировал Ефим Алексеевич. – Вот я в свое время... Да и сейчас книги мне заменяют всё, что мне так не хватает. Почти всё...
– Не скажи! Как в одном фильме говорил мой герой: «Иногда мне хочется отдать все книги... за возможность просто поговорить с кем-нибудь по душам...» – вступил артист Григорий Семёнович. – Книги не заменят общение. Они только усилят твое одиночество!
– «Разве вы одиноки?..» – вспомнила Тоня реплику из этого фильма.
– «Видите ли, с годами мне всё чаще это кажется!..» – продолжил следующей репликой артист. – Так сказал мой герой. Вернее, в фильме сказал я за него. Сам я в то время был полон сил и желаний. И не было одиночества. Сейчас силы оставляют, а желания есть. И есть одиночество. Ефим, не обижайся. Я не о тебе! Отсутствие работы делает одиноким. И это уже не роль, а явь.
И, слушая его, у Тони на глаза набегали слезы.
– Гриша, ты что девушку расстраиваешь? – замечал ее состояние Ефим Алексеевич и успокаивал: – Не плачь, милая! Улыбнись! Его надо слушать осторожно! Он – великий трагик! Мамонт Дальский!
 Не зря Ефим Алексеевич назвал Григория Семёновича «Мамонтом Дальским». Современники писали, что тот мог прочитать в ресторанах меню так, что в одном все плакали, а в другом – смеялись! Вот и она, так же поддается таланту Артиста, который может одной только интонацией управлять ее настроением. Неужели можно заставить засмеяться и при трагедии? И она спросила:
– А что легче: заставить зрителя смеяться или плакать?
– Хм... Я думаю, что легче заставить плакать. Заставить смеяться трудно, – со знанием дела сказал Григорий Семёнович.
– А! Сейчас уже легко! – махнул рукой Ефим Алексеевич. – Культура смеха – в упадке! Мой друг определил это так: «Скажи мне: что тебе смешно, и я скажу: кто ты».
– Ушел великий артист-сатирик Аркадий Райкин. И достойной смены ему нет!
– А Жванецкий?
– Сам Райкин сказал, что они с ним по-разному представляют себе высшую цель искусства сатиры!
– Это как?
– Райкин считал, что словом можно повлиять на общественную жизнь, что-то в ней изменить. А Жванецкий считает, что это – уже не актуально!
– Да, слушая Жванецкого, можно только смеяться. А вот плакать как-то не хочется.
– У него нет, как у Райкина, «доброго зрителя в девятом ряду»!
– Он же – не Гоголь. Это у Гоголя юмор – «сквозь видимый миру смех и незримые, неведомые ему слезы»!
– Вот, Тонечка, и ответ на ваш вопрос: «Что легче – рассмешить или заставить плакать?»
– То есть, как у Гоголя: Нет ответа? – почему-то опять влажнели глаза Тоня.
– Гриша! Опять девушку расстроил?
– Ефим! – гремел трагик. – Ты знаешь мое правило: не доводить женщин до слез! Только женский смех и улыбки всегда давали мне силы!
 И она смеялась…
 
Тоня никогда не жила среди стариков. Ее всегда окружали молодые.
К ее родителям старость пришла так быстро и незаметно, что они не заметили ее прихода. Чувствовали себя молодыми и даже, наверное, по-житейски не умелыми. Потому что так и не поняли, правильно ли они жили, всю жизнь работая, так ничего не заработав и, чувствуя из-за этого даже какую-то вину перед дочерьми. Только усталость от жизни давала им понять, что их жизнь почти прожита.
Живя в Доме, Тоня поняла, что мужчин унижает старость, с которой уходит их сила. Не ушедшая красота, как у женщин. А именно – сила.
Как унижало это и ее отца, когда он стеснялся проявления своей немощи на глазах чужих, молодых медсестер и просился из больницы домой.
И поняла она это только сейчас, здесь.
Вот, казалось, совсем недавно, мужчина открывал дверь, пропуская женщину вперед. Он – мужчина, драматург, классик…
А теперь в лифт Дома ему помогает зайти молодая женщина и, поддерживая под руку, доводит до парикмахера. Он идет, стараясь не волочить ногу, и кажется себе гусаром. А в зеркале он видит себя настоящего – старого и немощного. «Что вы, что вы... Мне – неловко...» – бормочет он. 
И когда пытался приподняться из кресла, чтобы приветствовать ее, входящую в комнату, Борис Григорьевич, знаменитый Редактор и просто воспитанный мужчина, и не хватало у него на это сил, у нее навернулись слезы…
Старые мужчины старались держаться мужественно.
Но разные случались ситуации. Однажды приехала в Дом лавка с товарами. Носильные вещи, нижнее белье, туалетные принадлежности... Старики окружили, рассматривали, прикидывали... И Борис Григорьевич тоже стоял, нерешительно и даже со страхом, рассматривая в вытянутых руках огромные, салатного цвета байковые кальсоны с начесом. Рядом стояла жена и убеждала его, что зимой они ему очень пригодятся. Жена была моложе его, еще работала и жила в городе.
Тоня постаралась пройти мимо незамеченной...



Женить на себе депутата

Иногда к Тоне заезжала администратор Наташа. Однажды привезла красивую бутылку дорогого коньяка «Хеннесси», объяснила: «Варяжцеву кто-то отдарился. У нас – полный шкаф. Это – тебе! Пригодится! Выпьешь с кем-нибудь при случае!»
После решения деловых вопросов, они пили чай и болтали обо всем. Наташа курила в форточку. Вместо пепельницы некурящая Тоня ставила на подоконник блюдце.
Как-то разговорились о месте случая в жизни.
– Любой случай – слепой! – сказала Наташа. – И жизненный успех или неудача от него не зависят.
– И от чего же зависит успех в жизни?
– Он зависит от двух составляющих: первой – денежных родителей с именем, с должностями и связями, и второй – успешного мужа. Так получилось, что первой составляющей у меня не было. Родители трудились, довольствовались скромными желаниями и не тужили о несбыточном.
– Может, о несбывшемся? Ведь мечтали же они молодыми о чем-то. Были же и какие-то амбиции! 
– Нет, именно о несбыточном. Амбиции свои они заглушили. И я считаю это правильным! Всему свое время. Опоздали в молодости, нечего потом наверстывать за счет семьи и детей. Они и не наверстывали, и не тужили, и были по-своему счастливы! Были! Но их нереализованные амбиции какими-то тайными генными закоулками передались мне, и я заглушить их в себе не дала! Ты же знаешь, что я работала помощником большого режиссера? Он был мне как отец! Когда страна распалась, отец-режиссер оказался не у дел! Всё! Живи теперь, как родители!
– Но ведь была и вторая составляющая!
– Да! Была вторая, неиспользованная: успешный муж! И я поставила перед собой цель: найти такого и женить на себе!
– И где ты его нашла?
– На банкете. Меня подруга Элиза пригласила. Она – певица, а брат ее – артист известный. Демократы устроили себе праздник после очередной победы над оппозицией и, как всегда, наприглашали артистов. Они хорошо развлекают и поддерживают дела демократов своим авторитетом и народной любовью. Столы ломились от водки, коньяка, шампанского, икры, разносолов, деликатесов! Икру сожрали быстро, а водки было много, хватило всем. Брат Элизы стаканчик коньячку дернул, икорку ложкой зачерпнул и говорит: «Если бы мы вчера не победили, то нас бы уже не было в живых!» На что я ему говорю: «Паш, кому ты на хрен нужен?» Он обиделся. На пять минут! Вот наиграются в героев в фильмах и потом себя героями видят! Но это так, к слову... В общем, Элиза знала про мою идею фикс насчет мужа, поэтому и пригласила на эту депутатскую тусовку, где водятся неженатые. Она показала мне несколько таких, гуляющих самих по себе. Один мне приглянулся. Элиза тут же у брата о нем всё выяснила. Народный депутат, полковник, не старый, разведенный. Василий Варяжцев. Дерзай! Ого-го! И я дерзнула! Как будто случайно встретилась с ним взглядом и улыбнулась ему так, что он тут же пригласил меня на танец. Мы танцевали... – она затянулась и, выпустив дым в форточку, продолжила:  – У него были такие сильные руки и смелый взгляд! И я влюбилась! Трудно не влюбиться в героя! А он – герой! Такой былинный герой! Он и статью, и внешностью – вылитый Васька Буслаев! Удалой! Буйный! «Не верит ни в чох, ни в сон, ни в птичий грай!» Я как-то на фильме о Ваське Буслаеве работала. Знаю, о чем говорю! И там на банкете я сказала себе: это и есть вторая составляющая! И ты его на себе женишь! А уж, что я решу, то обязательно исполню! Да я бы и настоящего Ваську Буслаева на себе женила! С ним, наверное, было бы проще! А с Варяжцевым... – Наташа округлила глаза, надула щеки и, спуская воздух сквозь губы, покачала головой. – Знаешь, через какие испытания мне пришлось пройти?
– И какие?
– Сейчас всё расскажу! Она рассеянно поискала глазами, куда бы приткнуть докуренную сигарету. Тоня показала на блюдце – поздно: она уже выбросила окурок в форточку, закрыла ее и стала рассказывать…
Василий Варяжцев был человеком харизматичным и своенравным. Настоящий полковник! Прежде, чем официально оформить отношения, Наташа прошла проверку на прочность. В проверку входили прямо-таки военные дисциплины: каждое утро – многокилометровая пробежка по раннему сырому лесу, после пробежки – ныряние в холодную воду пруда, засыпанного скрюченными от холода листьями. Полковник разбегался и нырял прямо в них, выныривал, отфыркивался и, поочередно выбрасывая над водой белые не загорелые руки, несся вперед как торпеда. Наташа должна была следом нырять в темную воду, казавшуюся омутом из-за разогнанных пловцом листьев: куда не то, что нырнуть, посмотреть-то было страшно.
Неспортивная, полноватая Наташа бегала, ныряла, заваривала крепкий чай, варила обеды, выслушивала рассуждения жениха о демократии.
И не устоял былинный герой перед вот такой самоотверженной Василисой Микулишной! Женился!
Наташин статус на бывшем месте работы на киностудии сразу взлетел до заоблачных высот. Портнихи, к которым она приходила с заказами пошива костюмов для театра, меняли тон с простого на заискивающий: «Как к вам обращаться-то теперь? Вот ведь, вы – депутатша, а с нами, как с равными! И разговариваете, и смеетесь!»
«Какие церемонии? Зовите меня просто: Ваше превосходительство!» – смеялась она, и чувствовала себя, даже не женой Василия Буслаева, а самой Марфой Посадницей!
И теперь, когда Наташа звонила в места для избранных и называлась, там тоже, то ли по привычке, то ли из уважения, говорили с ней подобострастно. И это после демократических перемен, за которые, вроде бы боролся ее муж, отставной полковник Василий Варяжцев!
А еще были депутатские продуктовые заказы – «компакеты», как их называли получающие их депутаты, в чьем распоряжении были и санатории, и лечебницы. К их услугам было недоступное для простых смертных 4-е Управление Минздрава. И еще было много всяких таких привилегий, о которых даже не мечталось по незнанию. За этим все и шли во власть!
– Да уж... – вспомнила Тоня. – Когда в перестроечное время заболел мой отец, его положили в больницу, где из лекарств были только градусники, йод и физраствор. Мы с сестрой к главврачу пошли. Он – руками разводит: «Больница – бедная!» Я говорю, так переведите его в богатую, хорошую! Ведь есть же такие! Он же фронтовик, у него ордена, медали! Родину защищал! А главврач посмотрел на нас, как на дурочек: «Девочки, он же не депутат, не глава администрации и даже не сотрудник администрации! Что же вы хотите?» Я еще тогда подумала: «Ну дали бы старикам-фронтовикам, хотя бы спокойно дожить без этой унизительной перестройки с ее гласностью!»
– Я тебя с ним познакомлю! – пообещала Наташа, открывая форточку и закуривая новую сигарету. Закурив, она стала рассуждать о демократии и отнятия всех привилегий совдепии. Взгляды мужа стали ее взглядами.
– Конечно, нужно в чем-то ограничивать, – говорила она. –  Должны же быть какие-то пределы!
– И кто будет устанавливать эти пределы? Сами депутаты?
– Законодательная власть.
– Тогда не беспокойся! Все твои привилегии сохранятся! И их даже прибудет!
– Хорошо бы, – Наташа затянулась и, задумчиво выпуская дым, смотрела, как он рассеивается в прозрачном воздухе за окном… О чем она думала? Может, о своем будущем с депутатом-молодцем, которое может быть так же эфемерно, как этот рассеивающийся сигаретный дым?.. О слепом случае? Или о третьей составляющей жизненного успеха, о которой она не знает? А может о том, что ей повезло, что она успела до зимы женить на себе полковника? Иначе пришлось бы нырять в прорубь!
– Окурок в форточку не бросай! – предупредила ее Тоня и подвинула блюдце на подоконнике поближе к ней.

***