Истории Антонины Найденовой 2 После круиза3

7.Вечерняя встреча

Незаметно пришла весна. В парке еще не везде растаял снег, а в воздухе уже пахло волглой землей и набухающей корой деревьев.
С приходом весны пришли и первые неприятности.
Тоня их ждала, но не так быстро.
Пару дней назад, во время программы, она вышла в зал ресторана посмотреть на выступление артистов. Встала у окна, недалеко от стола, за которым сидел Ахмет с плотным смуглым мужиком в кожаной куртке.
Они говорили так громко, что она всё слышала. Ахмет видел это и не стеснялся. Мужик «торговал» зал, озвучивая интерес Ахмета:
– «Мерс». Не новый... и хороший «откат», да?
– Не новый? – кривился Ахмет и набивал цену: – Места-то, места...  гляди, как много! За сценой перегородки сломать – и готовые складские помещения!
– Да этот «Мерс» лучше нового! Себе брал!
– А сцена, гляди, какая большая! – не сдавался Ахмет. – Там столько товара можно разместить!
– Смотри сюда! – покупатель пририсовал нули.
Ахметка глянул, скривился и продолжил ломаться. Но мужик больше нули не пририсовывал. Набычившись, смотрел на сцену. Ахметка подождал и согласно кивнул. Они «ударили по рукам»!
Артисты еще работали, но их уже не было. Она стояла рядом – и уже была здесь никем. Судьба их была решена, и в распахнутые глотки торгашей была залита водка.
А она всё еще на что-то надеялась. На что?
Что они до конца не сговорятся? Что Ахмету станет стыдно за то, что «кидает» их? Есть же какая-то честь у таких, как он?
Так думала и надеялась она тогда.
А сегодня, после работы, увидела Ахметку у покоцанного «Мерседеса». Он любовно протирал тряпочкой блестящую эмблему на капоте.
Подышит на нее и протирает...
Значит, «сделка» состоялась. Работа театра закончилась! Теперь в помещении ресторана будет открыт магазин. Она представила стоящие в ряд на сцене лавки с пестрым китайским ширпотребом, а в зале – вперемежку с пуховиками – кастрюли и сковородки.
Торгаш и предатель!
Гад. Гад. Гад.
Тоня подобрала с тротуара грязную ледышку – почти оружие пролетариата – и запустила вслед машине Ахметки. Но ледышка лишь скользнула по багажнику «Мерседеса». Она в бессилии сжала кулаки и, чтобы успокоиться, вдохнула воздух полной грудью. Почувствовала запах тлена и гнили. Гнилью несло из соседнего овощного ларька. Ларьки стояли подряд вдоль пешеходной зоны улицы. Уже смеркалось, но у пестрых витрин толпились люди.
Артисты вышли и растворились в суетной толпе. Наташа уехала со своим депутатом-полковником. Он, как всегда, заехал за ней на персональной машине «Волга» с личным водителем.
– Как дела? – вышел он из машины в распахнутом светлом плаще на теплой подкладке, потянулся, оглядываясь вокруг.
Ответа он не ждал. Тоня промолчала. Он этого даже не заметил. Появилась Наташа – нарядная, накрашенная для какого-то очередного тусовочного мероприятия. Они уехали.
Директор Жора, наверное, уже был дома и уже успел напиться.
«Может и мне напиться?»
Повеяло винным ароматом перебродившего винограда.
Около машины с распахнутым багажником, в котором стояли коробки с бутылками, выпивали.
Портвейн «Агдам» и коньяк «Metaxa» с завинчивающейся водочной крышечкой стояли напоказ.
«Агдам! Завтрашнее похмелье – уже сегодня!» Можно было претворять этот призыв прямо здесь, не отходя от машины. Пластмассовые стаканчики прилагались.
Ближе к ней выпивали двое: интеллигентного вида мужчина – в роговых очках, старой кроличьей шапке, драповом пальто с выбившимся клетчатым кашне. Такой бывший ИТР. И мужичок в куртке, сшитой кооператорами из диванной обивки, в шапочке «адидас» с желтыми полосками, не сходившимися на швах.
Показалось, что это они стояли тогда перед Белым домом, против ГКЧП; что это про них рассказывал швейцар Петрович…
Тоня переместила сумку на грудь и прижала ее к себе. Сейчас такое время: могут выдрать прямо из рук, при людях, и никто не поможет.
Парень с напряженным лицом бандита стоял у багажника, отпускал товар.
– Дамочка! Чего раздумываем? Дешевле не найдешь! Греческий коньяк –полкило за два ста! Портвешок прямо с завода! Вон, читай этикетку. Азербайджанское вино. Сколько берешь? – запустил он руку в коробку.
– Какой завод? Какое азербайджанское! Там война идет! – перенесла Тоня всю свою злость с Ахметки на него. – В каком подвале разливаете?
Взгляд продавца потяжелел. Из задней двери автомобиля высунулась чугунная башка с еще более тяжелым взглядом.
– Проблемы?
Шапочка «adidas» беспокойно повернулась в их сторону, интеллигент нервно поправил кашне. Помогать ей, если что, они не собирались: еще был недопит «Агдам»! За эту свободу выбора они боролись в 91-ом...
Желание напиться пропало. Она побрела на автобусную остановку. Брать такси вечером побоялась – из-за своей норковой шубы с большим воротником-пелериной. Шуба была недорогой, сшитой из кусочков норки, но Тоня в ней смотрелась дорого, и кто знает нынешних таксистов: подумают, что богатая, задерут цену. Народ они норовистый, с гонором. Был случай, когда за что-то отказывались возить «азеров» – так называли азербайджанцев, торговавших на рынке.
Тоня их тоже не любила. На то были причины. Пришлось как-то испытать их нрав на себе – в гостинице, где она жила. Вежливо улыбнулась одному такому в лифте, потом пришлось звать дежурную, чтобы помогла прогнать его от двери ее номера, куда он рвался в «гости».
Уходил он злой, как черт, и орал такое про русских женщин, что даже бывалая дежурная опешила. Не все, конечно, такие. Один ее знакомый, интеллигентный и образованный азербайджанец, чтобы ехать на такси в те дни, когда «азеров» не сажали, обматывался шарфом и надвигал шляпу до глаз. Русский язык у него был хороший. Прокатывало.
Тоня подошла к автобусной остановке. Настроение было ужасное. А тут еще автобус, тормозя, отбросил прямо на длинный подол ее шубы раскисшие ошметки грязного снега. Стряхивать их она не стала: водители автобусов сейчас тоже нервные, ждать не будут. Подхватив мокрые полы шубы, Тоня полезла по ступенькам в автобус.
Потом она, торопливо и с опаской, почти бежала по плохо освещенной улице. Луну закрывали облака, но когда она подбежала к воротам, облака разошлись, и круглая луна светила в полную силу.
Площадка за воротами была вся в ледяных рельефных «ёлочках» от колес. Накатали машины за теплый день, а к вечеру подморозило.
Она остановилась, держась рукой за железную решетку калитки и прикидывала, как на каблуках-шпильках ловчее пересечь этот ледяной участок.
  Рядом у ограды парковалась чья-то машина. Шум мотора стих, шофер вышел, открыл багажник. Хлопнула дверца, и она услышала чей-то голос:
– Добрый вечер, сударыня!
Мужчина стоял у машины. Пальто его было расстегнуто, под ним белела рубашка, черный галстук делил ее пополам. Это был бизнесмен Давид Гигиенишвили. Он улыбался, и седина его светилась под луной.
Тоня впервые видела его улыбающимся: «Какой он, оказывается, милый и симпатичный!» – разглядела она.
А бизнесмен, прочно держась на ногах, уже шел к ней.
Она заскользила, пытаясь сойти с места. Он поспешил навстречу, протягивая руку:
– Держите, Тонечка!
Она протянула свою. Он крепко взял ее, и они медленно пошли по неровному льду. Тоня скользила, но упасть уже не боялась: рядом шел сильный и надежный мужчина.
Здесь воздух был уже другой – не такой, как в городе. Весенний, чистый.
У Тони улучшилось настроение. Она молода, здорова, красива, талантлива. Она нравится – и у нее все получится.
Давид осторожно, но крепко поддерживал ее под руку. Она чувствовала свежий аромат мужского запаха.
– Вы с работы?
– Да, с работы, – кивнула она и, вспомнив Ахметку, не удержалась: – Пока с работы.
– Почему пока?
– Выгоняют из помещения наш театр.
– Не беда. Найдем другое место. Я помогу.
– Это возможно? – взглянула она на него.
Он с улыбкой кивнул:
– Конечно.
И она сразу поверила. Всё происходящее сейчас в этот морозный вечер, пахнущий весной, напоминало ей сказку, в которой сбывается несбыточное.
Они уже прошли ледяной участок и вышли на расчищенную дорогу к Дому. Ее руку он не отпускал.
Окна в квартирах были темными. Горел только свет над входной дверью и в окне ночного дежурного, который увидел идущих, узнал их и уже возился с ключами. И еще слабо светилось окно холла на третьем этаже – кто-то из жильцов не спал.
Дом отбрасывал тень на деревья и кусты, вдоль которых они шли.
Вдруг Давид замедлил шаги, напряженно глядя перед собой, и ей даже показалось, что он шагнул перед ней, словно закрывая ее…
Она посмотрела вперед.
Навстречу им шел человек, втянув голову в плечи и обхватив себя за локти. Капюшон куртки почти скрывал лицо. Поравнявшись, человек поднял голову. Это был кассир Агей. Он вежливо поздоровался и, передернув поднятыми плечами, смущенно сказал:
– Врачи советуют. Перед сном. Моцион такой... По парку...
И завернул по протоптанной тропинке за дом. Хрустнула ветка... другая... И всё стихло. 
Тоня почувствовала, как спало напряжение у ее спутника.
Они поднялись по ступенькам, и Давид распахнул перед ней дверь. Она сделала шаг и оглянулась. Фонарь осветил его лицо. Он смотрел на нее с такой нежностью, что у нее дрогнуло сердце, и весенний воздух наполнил ее забытыми мечтаниями – прозрачными и легкими, как утренний сон...   
Он остановился, придерживая дверь рукой. Казалось, он не хотел входить. И не хотел оставаться снаружи. Тишина темного, спящего Дома и тишина ночного воздуха словно таили опасность.
Тоня вдруг тоже почувствовала страх. «Глупости!» – сказала она себе, протянула руку и успокаивающе провела по его щеке:
– Не бойся!
Он накрыл ее руку своей, прижал губы к ее запястью… Отнял губы, но руку не отпускал.
– Пойдем ко мне... У меня есть коньяк… «Хеннесси»… – неожиданно для себя предложила она, сделала шаг и посмотрела на него в ожидании ответа.
От его взгляда, от смелости собственных слов, а может, от весеннего воздуха у нее закружилась голова, и перед глазами вдруг возникла черно-белая фотография на стене у Артиста. Это они сейчас были на той фотографии. В узком дверном пространстве, как в пространстве фотокадра.
И мужчина уже был готов пойти за ней…
Но за его спиной внезапно возник охранник. Не обращая внимания на Тоню, он взволнованно заговорил, почти закричал, на гортанном языке. Она машинально отступила внутрь.
– Бодиши... – бросил ему Давид и шагнул следом за ней.
–Топаз! Ара! – охранник опередил его, загородил проход, взмахнув рукой с зажатым в ней портфелем, и снова громко, гортанно заговорил…
Давид отвечал, как будто оправдываясь.
Дежурный, привстав из-за перегородки, прислушивался к доносящимся с улицы голосам.
– Что там? Милицию позвать?
– Не надо. Всё в порядке! – проходя, успокоила его Тоня, включила свет на лестнице и спешно стала подниматься на свой этаж.
Откуда у нее эта тревога? Мужские голоса уже были слышны снизу. Она быстро прошла к себе. Закрыла дверь на ключ. Включила свет.
Достала из серванта красивую бутылку дорогого коньяка «Хеннесси», которую как-то привезла ей Наташа: «Варяжцеву кто-то отдарился. У нас – полный шкаф. Это – тебе! Выпьешь с кем-нибудь при случае!»
Она поставила бутылку назад, в сервант.
Не получается.


8.Убийство в Доме

Уснуть сразу не удалось. Вспоминался его взгляд, улыбка, то, как он прижал ее руку к губам. Завтра она увидит его. Он обязательно пригласит ее куда-нибудь. И она согласится. А почему нет? Ее давно никто никуда не приглашал.

Проснувшись утром, она прислушалась к звукам за дверью. Обычно в это время в коридоре слышалось шарканье ног, покашливанье, покряхтыванье –  народ уже тянулся на завтрак. Пора вставать.
Но сейчас в коридоре было непривычно тихо. Слишком тихо. Проспала? Она быстро встала, умылась и поспешила в столовую.
Там тоже было тихо. Все сидели за столами с напряженными, а у некоторых – испуганными лицами. Давида в столовой еще не было.
Тонин завтрак остывал на столе.
– Что случилось? – шепотом спросила она у Ефима Алексеевича, садясь на свое место.
– Убили, – короткое слово прозвучало страшно.
– Кого? – ужаснулась она и глянула на пустой стул Артиста.
– Обоих. И этого «князя», и его охранника. Застрелили.
Тоня оцепенела. Был и нет его. Рука его вчера, такая живая и теплая, и взгляд, и улыбка, и запах... «Тонечка…»  – и уже ничего этого нет. Его нет.
Она растерянно оглянулась.
– Да-да... Убили...  – покивала Ляля, встретив ее взгляд. – Вот ведь как...
– И Раечка опять не успела списать образ... – с грустной иронией добавил Ефим Алексеевич.
– А я… – начала было Адова, но Тоня, слушавшая их словно сквозь вату, не дала ей договорить... 
– За что же его убили? – рассеянно спросила она.
– А за что сейчас убивают? – вздохнул Ефим Алексеевич. –  За деньги. Чьим-то конкурентом оказался, или с кем-то не поделился, или от «крыши» отказался. Тоня содрогнулась от последних слов, вспомнив бандитов, на которых орала. Что, и ее могли? Она ведь тоже отказалась от «крышевания».
– Я вот тоже… – вслух произнесла она. – Не убили же…
– Видно, у вас «крыши» разные, – отозвался кто-то.
– Сейчас демократия и свободный рынок! Вот всё и делят!
– Ошибаетесь! Сейчас не демократия, а – клептократия! Власть занимается самообогащением!
– Ефим, вы не правы! В России идут рыночные реформы.
– Прав! Бандитский капитализм – прямое их порождение!
– В Америке тоже капитализм нарождался трудно. Рокфеллер, Форд…
– Наверное. Но не так дико и не по-бандитски. Там конкурентов не убивали и не взрывали. И государство не обворовывали.
– Ну, это еще как посмотреть...
– Ах, оставьте, – перебила Ляля. – Человека убили!
– Что же это охранник его не закрыл своим телом? Ему за это такие деньжища платят!
– А сколько?
– Думаю, немало!
– Да охранник, вроде, родственник...
– Приехали! – крикнул ветеран, дежуривший у окна. Он был первым, кто увидел убитых – встал ранним утром на пробежку в парке... 
Все поспешили к окнам.
Тоня осталась сидеть. Подперев кулачками подбородок, она смотрела в тарелку с остывшей едой.
– Эти молодые в кожанках – опера?
– На бандитов похожи!
– Бандиты – в «Адидасах»!
– А в штатском – следователь! На Пал Палыча похож!
– А с чемоданчиком – медэксперт!
– А не паталагоанатом?
– Во-первых, патолого, а во-вторых, они в морге сидят. Не ездят. Я же объясняла! – строго сказала Рая Адова.
– Интересно, а нас допрашивать будут?
– А что вы можете знать?
– Ну мало ли... Им любая деталь интересна. Из них потом складывается картина преступления.

В Доме случались смерти.
Старики-ветераны относились к этому, как к чему-то неизбежному.
Кто-то совсем недавно вместе со всеми смотрел в кинозале фильм «Настя», потом обсуждал его – и было непонятно, хвалит он его или ругает, –пенял безропотно молчащему режиссеру Данелии, своему ученику. Сидел с кем-то за одним столом, смеялся, ел кашу. А потом как-то незаметно переставал приходить в столовую.
И вдруг сообщали, что он умер.
После похорон на столах стояли тарелки с поминальными блинами.
Старики ели их и невольно подсчитывали, сколько ему или ей было лет, сравнивали со своим возрастом, своими болезнями и думали: ну у меня-то получше, я-то еще поживу.
А неумолимое время отсчитывало годы.
И старики потихоньку умирали – своей смертью, в положенное им время.
А сейчас в Доме произошло то, чего здесь не должно было произойти. Убийство.
Совсем недавно они так радовались, что их Дом – тихий островок, где сохраняется привычная жизнь, и надеялись, что ничто ее не нарушит.

***

Тела убитых увезли. Место убийства отгородили лентами. На ковровой дорожке остались очерченные мелом контуры тел и бурые пятна крови. Любопытные поднялись на третий этаж, к номеру бизнесмена, понаблюдать, что там делает «следственно-оперативная бригада», как назвала приехавших Адова. Она теперь читала специальную литературу.
Зевак вежливо отогнали, потом так же вежливо разогнали и с этажа. Попросили находиться в своих комнатах, пообещали, что к каждому зайдут.
Показания Ивана Петровича, который первым обнаружил убитых, записали сразу. Он увидел в этом особую ценность и похвалился соседям. Но кто-то слышал, как один опер сказал другому:
– А то потом забудет, что видел.
Следователь терпеливо выслушал и остальных.
– Нам давно уже не привозят кино. Поэтому все такие взбудораженные. Нам не хватает веселых фильмов! Одни убийства на экране – и вот теперь в жизни. Это возмутительно! Я вам чем-нибудь помогла?
– Очень. Спасибо, – ответил следователь, и на этом опрос свидетелей был закончен.
Тоня этого не знала. Она сидела у себя в номере, ждала своей очереди. Поплакав и пожалев бизнесмена и себя, стала приводить мысли в порядок. Что она могла рассказать следователю? Только то, как ей вчера было хорошо, когда они шли, и он держал ее за руку. Как смотрел. Как обещал помочь.
Время шло, но никто не приходил А у нее на сегодня была назначена репетиция. Она позвонила дежурной Клаве. Клава сказала, что следователь уехал.
Тогда Тоня умылась и отправилась на работу. 

***

Войдя в фойе ресторана, она увидела Наташу за стеклом билетной кассы. С черно-бурой лисой на плечах та спокойно и деловито штемпелевала билеты. Значит, Ахметка ей ничего не сказал.
Артисты уже собрались в гримёрке – переодевались, готовились к репетиции. Жора спокойно сидел за столиком в зале и курил. Судя по довольному лицу, он уже успел похмелиться пивом.
Значит, и ему Ахмет ничего не сказал.
Надо было что-то предпринимать.
Она присела за столик к Жоре и, объяснив ситуацию, велела идти к директору и узнать планы ресторана на ближайшее время. Жора вальяжно покивал, докурил сигарету и отправился выполнять поручение.
Сама Тоня отправилась на репетицию.
Когда репетиция закончилась, появился Жора.
– Ну что?
– Директор ничего не знает. Администратор снизу сказал, что Ахмет с ним уже не считается. Он как ненужная мебель в кабинете. Скоро выбросят.
– Иди к Ахметке! Купи там... не знаю, что в таких случаях несут...
– Коньячок! – счастливо улыбнулся в усы Жора.
– Купи на казенные и действуй!
– Есть действовать! – и обрадованный Жора исчез.
Тоня опять на что-то надеялась. На что? На то, что подействует взятка в виде хорошего коньяка? Что Ахметке всё-таки станет стыдно за то, что «кинул» их? Или что ему не понравится полученный старый «Мерс», и он разорвет с мужиком договор?
Поразмыслив, она вышла в фойе и дала распоряжение Наташе искать новую площадку для театра.
– Сделаю! – кивнула Наташа и достала записную книжку с телефонами.

После окончания программы появился улыбающийся Жора в прекрасном настроении. Задание он выполнил: коньяк купил хороший, дорогой, не паленый. Они выпили, потом «отполировали» водкой и стали с Ахметкой друзьями. В знак их дружбы он дал театру еще неделю.
– А мог бы выгнать сразу! – с гордостью рассказывал нетрезвый директор.
– А через неделю – куда? – спросила Тоня. И Жора, с пьяной ухмылкой президента, с которой тот недавно объяснял по телевизору, почему не сделано обещанное, пожал плечами. Президент задал тон.

Тоня возвратилась в Дом усталая и подавленная.
Последнее время ей всё чаще хотелось остаться одной.
Вернуться к себе в комнату, где за окном падает снег в парке, где нет быта, нет хозяйства. Постоянное окружение артистов, забота о них и необходимая строгость, их капризы и финансовые проблемы утомляли, и творчество отходило на задний план. 
Вернуться в тихую, теплую комнату, включить музыку – лучше спокойный джаз, встать у окна, думать и смотреть на падающий снег...
Наверное, в этом было что-то неправильное. Старики Дома, у которых  желания уже утолены, должны хотеть просто спокойно дожить остаток жизни. А она-то молода, сильна, и ее желания еще не утолены…
Не заходя к себе, Тоня поднялась на этаж, где произошло убийство. Дверь номера была опечатана белой полоской бумаги с несколькими оттисками печати и подписью. Ковровую дорожку с пятнами крови убрали.
Не осталось от него никаких следов. Даже таких.
Она села в кресло и заплакала. Она плакала над мертвым Давидом, над собой, над своими неудачами и неизвестностью своего будущего.
Когда успокоилась, пришли повседневные мысли: найдет ли Наташа новую площадку… Потом она подумала о Жоре, ставшим сильно выпивать; о том, что он изменился после круиза и, что на него теперь нельзя положиться в серьезных делах. Вспомнила разговоры о том, что сильно пьет президент. Да что там разговоры, сама видела по телевизору.
Пьющий человек в доме – плохой хозяин!

Да еще вином много тешились,; Разоряли дом.

Потом она стала размышлять об убийстве…
Кто убил? За что? Чужих в Доме нет. На ночь двери запираются, а на дежурство вместо Клавы заступает сторож, пенсионер из соседнего дома. Значит, кто-то из живущих здесь? Как у Агаты Кристи? Может быть у кого-то есть личная неприязнь или вражда к Давиду. Или – к охраннику? А может, Давид – чей-то внебрачный сын и претендует на наследство? Или он знает чью-то страшную тайну, а кто-то не хочет ее раскрытия?
Тоня мысленно перебрала лица ветеранов, сидящих за столами в столовой. Попыталась представить их стреляющими из пистолета. Не получилось.
Кто чужой в последнее время приехал в Дом? Сценаристка Адова. Но она приехала раньше Давида.
Еще – кассир Агей. Он появился после него.
И сегодня утром в столовой Агея не было. Не было – и никто не заметил.
Надо сообщить, надо завтра ехать в милицию, – решила она, поднялась из кресла и вдруг услышала шум за опечатанной дверью. Как будто, что-то упало.
Она подошла, потрогала полоску бумаги – один край был слабо приклеен.  Придавила его. Нажала на ручку. Дверь была закрыта.
Но шум был. Будто хлопнула дверца.
Она прижалась ухом к двери, прислушалась.
За дверью было тихо.
Наверное, показалось.

9.Чем пахнет херес…

Но ехать назавтра никуда не пришлось.
Утром в столовой, когда ветераны уже доели завтрак и обсуждали новости, появился незнакомый мужчина. Представившись, он попросил всех задержаться. Все послушно остались на своих местах.
– Мужчина «при исполнении»! – негромко произнес кто-то с уважением.
– За каким столом сидели бизнесмен и охранник?
– Они сидели здесь, у колонны. Рядом с нашим столом, – показала рукой Ляля.
– А-а? – искусствовед потянулся к ней оттопыренным ладонью ухом. – Это кто?
Ляля вежливо отстранила: «По-том ска-жу!»
– Вы знаете... – продолжила она: – Последний раз он был бледен, и я слышала, как он сказал, что у него пропал аппетит. Кашу не стал есть. Это значит, что он волновался, что-то предчувствуя!
– Спасибо! Кто-то хочет еще что-то добавить? Может, кто заметил что-то необычное вчера или раньше?
Ветераны задумались, вспоминая... Не вспомнив, качали головами.
– Я хочу сказать! – Тоня подняла руку, как школьница. – Вчера утром один из проживающих не пришел на завтрак. И сегодня его тоже нет. Имя его Агей. Фамилии не знаю. Но можно узнать у директора.
– Кто-нибудь видел его, начиная со дня убийства?
Все молчали.
– Может быть, Агей уехал от обиды? – сказала Адова. – Помните, как его наша дама из пищеблока оскорбила недоверием и подозрительностью? Никакие нервы не выдержат!
– Она ведь так и не извинилась, – покивал головой Редактор.
– Понятно. А кто живет на этаже, где квартировали бизнесмен с охранником?
– Я! – поднял руку Иван Петрович. – Я первый и обнаружил их.
– И мы... и я...
– Ничего после десяти часов не слышали? Или попозже… Может, кто не спал... встал... там в туалет... водички попить?
– А... Так я вставал... И я... И я... Только ничего не слышали и не видели.
– А я еще вот про кого вспомнила! – даже приподнялась из-за стола Адова. – Сценаристка! Она не живет в нашем Доме, но приезжает по каким-то делам. Я видела ее вечером в день убийства!
– А во сколько?
– Не могу точно сказать... Ну... где-то...
– Где-то в девятом часу вечера, – прогудел со своего места Артист. –  Мы решили с ней организационные вопросы, и она сразу уехала. Я не могу говорить о подробностях ее дела, которое не так давно стало и моим.
– Как ее зовут?
– Лара Майская.
– Кто-нибудь еще ее видел? До или после?
Ветераны закачали головой.
– А я вот что вспомнил... – заговорил седовласый импозантный Игорь Львович. – Я ведь вставал. Но, пардон, не водичку там, или что другое... Я сейчас объясню. Видите ли, у моей супруги очень хороший нюх!
Рядом сидящая женщина взглянула на него ярко подведенными черными глазами и тут же закивала головой: «Да-да… Расскажи…»
– Это моя супруга. Роза, – представил ее критик. Она с победительной улыбкой обвела сидящих глазами и, перебивая мужа, стала сбивчиво рассказывать…
Тоня видела ее впервые, но от Ляли уже слышала подробности. Роза называет себя балериной. На самом деле она – бывшая спортсменка, кажется, лыжница. Часто уезжает из Дома на пару дней. «Фантазерка», как говорит про нее муж. И еще – любительница острых ощущений.
Вспомнив это, Тоня прислушалась…
– И в этот раз, – продолжал Игорь Львович, остановив свою Розу, – я этого запаха не учуял…
– Да-да… Я тоже!
– Извините, можно по существу?
– Вот уже два поздних вечера кто-то курил наичудеснейшие сигареты – от них шел такой аромат! Я подойду к двери понюхаю… Врачи курить запретили. Блаженство! И иду спать!
– И спит, как ребенок! – опять вступила Роза. – Я первая унюхала этот  аромат и сказала мужу…
– Да. В холле сидел человек в кресле под торшером, читал газету и курил.
– И что вас насторожило?
– А вечером в день убийства не курил! – поспешила объявить первой Роза. – Я не почувствовала запаха!
– Да. Только газету читал.
– И кто это был? Можете описать?
– Нет, что вы! Какое у меня зрение! А свет от торшера неяркий. Да и газета закрывала.
– Ну, хотя бы: мужчина или женщина?
– Он был в чем-то спортивном, черном… кажется с капюшоном. В кроссовках? – обратился он к жене.
– Нет, сапоги были. И прическа, а не капюшон…
– А я сейчас вспомнила, что когда я эту сценаристку увидела, она курила! И дым был очень ароматный! – успела вставить Адова.
– Мы на этом сейчас закончим. Если кто-то еще что-то вспомнит, можете позвонить по номеру телефона, который я оставлю у директора.
– Да-да… Если вспомним… Конечно… – ветераны вставали, шли к выходу, кивали мужчине: «До свидания!»
– А с вами, – обратился он к критику и его жене, – мы сейчас пойдем, и вы покажете место, где он сидел.
– Или – она?.. – прищурила глаза Роза и прошла вперед. Тоня, шедшая последней, рассмотрела ее худощавую фигуру в спортивном костюме: «На лыжницу больше похожа!»
Подойдя к «мужчине при исполнении», Тоня остановилась.
– Алексей Дмитриевич! Рада вас видеть! – сказала шепотом.
– Я тоже рад. Можно было не шифроваться! – открыто улыбнулся он.
– Я же не знала, можно ли вас раскрывать? Может, вы здесь под прикрытием? Как в круизе!
 – Под прикрытием... – засмеялся Митрич. – Нет. Сам собой. Есть, что сказать по существу?
– Есть!
– Пойдем с нами. По пути расскажешь!

– Я ведь видела Давида Гигиенишвили в тот вечер, когда его убили! – идя рядом с Митричем, тихо стала рассказывать она. И пока они шли, подробно рассказала обо всем: и как встретили кассира Агея, и как охранник был чем-то взволнован…
 Митрич внимательно слушал, уточнял детали, время, что-то записывал на ходу.
Они поднялись на третий этаж. Роза за время их пути куда-то незаметно пропала.
Прошли через холл. Пол был покрыт толстой ковровой дорожкой, которая делала шаги бесшумными.
– Где ваша дверь?
– Вот эта... – показал критик. – Курили почти рядом.
– А где жил бизнесмен?
– Через один номер. Этот номер сейчас пустует. А вот тут он сидел! – показал критик на кресло.
 Митрич огляделся.
– Здесь ведь не курят? Не вижу урны для окурков.
Игорь Львович неловко пожал плечами.
– И пепла нет. Алексей Дмитриевич наклонился к креслу, заглянул под него, обследовал пол, торшер... Подошел к лестнице. Вызвал лифт, заглянул в него. Вернулся к окну. Повернул ручку, и окно открылось.
– Что, у вас на зиму окна не заклеивают?
– В комнатах заклеивают. А в холле, наверное, нет.
Митрич высунулся, что-то разглядывая внизу… Игорь Львович, вытянув шею, напряженно наблюдал за ним.
– Скажите, а что за запах такой приятный? – спросила у него Тоня. К нему тут же вернулся солидный вид.
– Хм... Как вам сказать... – поднял он бровь. – Напоминает запах хереса…
– А чем пахнет херес?
– Видите ли... Для меня это уже понятие, как, например, запах яблок, запах рыбы...
– Ну а с чем этот запах можно сравнить?
– Я бы сравнил его с запахом сухих, слегка подгорелых орехов... – покрутил он рукой в воздухе, и Тонино обоняние уловило легкий аромат.
Она вдохнула воздух, пытаясь представить этот запах. Орехами не пахло. Пахло старомодным ароматом «Кёльнской воды», что шел от рубашки собеседника. Подошел Алексей Дмитриевич.
– Ну что, пока всё. Спасибо, – подал он руку критику.
Тот с сожалением пожал ее. Он как будто что-то хотел сказать «человеку при исполнении». Но то ли Тоня мешала, то ли еще что, он, так ничего и не сказав, старомодно поклонился ей и медленно ушел по ковровой дорожке.
– Что-нибудь нашли там, за окном?
– Сейчас посмотрим.
Они оделись и вышли на улицу. Прошли по дороге, отыскали окна холла. Тоня спустилась по склону к зданию. Здесь широко раскинулись вечнозеленые кустарники можжевельника. Она присела на корточки, оглядывая землю, пошарила под ветками, обошла кусты.
– Нет там ничего, – сказала, подойдя к Митричу.
– Интересно, – он провел рукой по затылку. – Значит, окурки с собой забирал? Получается, что этот человек два дня приручал мужчин к тому, что опасности от него нет. Сидел, курил, читал… Они его или ее, должны были знать. Сначала, наверное, он стоял у окна. Из него, кстати, хорошо видна парковка и дорога к Дому. Изучал: когда возвращаются, как идут, где идет охранник? Потом садился в кресло, закуривал сигарету, читал газету. Они выходили из лифта… Может быть, этот человек даже кивал им, когда они проходили мимо него к своему номеру. Так?
– Похоже! А в последний вечер он не курил. Почему? Просто сел с газетой и ждал.
– Может быть, когда они подошли ближе, он даже встал, окликнув бизнесмена по имени. Они остановились. Он сначала выстрелил в охранника, потом убил бизнесмена. Вот так я себе представляю. Действовал профессионал с крепкими нервами. Почему не курил… Разное можно предположить…
– Если это был Агей, то понятно, почему… Не успел. Мы же его встретили у Дома. Даже если он потом бегом побежал к черному ходу… Правда, – запнулась Тоня,, – мы задержались у двери. Но… ненадолго. Он просто не успел закурить!
– А что, вполне возможно! А вот, как думаешь, сценаристка Майская годится для такой роли?
– Для профессионала с крепкими нервами? У нее ямочка на подбородке есть. А это, как говорят, признак сильного, волевого человека. Только зачем ей убивать?
– Убивают за деньги. Сейчас за это хорошо платят. Некоторые бывшие спортсменки туда уходят. Одну сейчас ищут. Прозвище – Артистка.
– Только прозвище? И никаких примет?
– Есть одна. Невысокий, тонкий силуэт.
– Ну уж и примета! Да нет. Она кино с Григорием Семёновичем собирается снимать. Насчет Майской у меня в другом есть кое-какие сомнения.
– Что за сомнения?
– Она мне кажется не настоящей сценаристкой. Чужой сценарий списывает!
– Ну… – Митрич развел руками.
– Да, конечно, – махнула рукой Тоня. – Вы знаете, Давид назвал меня по имени. А я его имя и фамилию первый раз слышу. «Воронья слободка» – не в счет!
– А имя и фамилия Топаз Рухадзе тебе ни о чем не говорят?
– Нет.
– Это его настоящие имя и фамилия.
– Он что, скрывался?
– Видно, пришлось. Но все равно выследили.
– Кто?
– Разберемся.
Они подошли к его машине.
– А как ваши дела театральные? – открыв дверцу, спросил Митрич. – Звонил в гостиницу, сказали, что ты уехала. Хотел прийти в гости. Посмотреть ваших «Кошек».
– В Париж скоро с ними поедем, – пошутила Тоня. – В Мулен Руж!
– Правда?
– Шучу. Плохи наши дела, Алексей Дмитриевич, боюсь, что не скоро их увидите. А может, вообще уже никогда.
– Даже так? Могу чем-то помочь?
– Если только Ахметке навалять.
– Могу, – серьезно кивнул Митрич, принял боксерскую стойку и нанес быстрый удар кулаком в воздух – в место предполагаемой челюсти Ахметки. – Хук!
– Здорово!
– Это поможет?
– Если только в качестве компенсации морального вреда. Шучу! Шучу! Справимся.
– Удачи! Но если надо… – он опять провел хук, и Тоня засмеялась.
Они распрощались, и он уехал.

А она пошла к себе. По пути заглянула к Артисту.
– Не помешала?
– Нет-нет, проходите! Сейчас вот я придумываю, как сыграть сцену перевоплощения. И кое-что придумал! Это будет гениально! – глаза Артиста загорелись, и он опять стал похож на себя молодого, того, что на фотографии на стене.
– Лара уехала?
– Да. Проблема с финансированием. Этот крупный инвестор, которого нашел Рашид Сабухиевич, оказался не таким уж и крупным. Не укладывается в бюджет. И он сокращает финансирование фильма на 25 процентов. Как начинать, если потом всё равно придется останавливать производство?
– И что теперь?
– Теперь ищут деньги. Но Лара позвонила, сказала, что нашли! – Артист старался говорить бодро.
– А когда она звонила?
– Утром. Говорит, что все в порядке. Запускаемся с фильмом на следующей неделе!
– Поздравляю! – тоже бодро сказала Тоня, мысленно соображая: «Бизнесмена убили вчера вечером! А если она убила? Деньги получила. Нет, глупости. Но всё равно надо Митричу сообщить».

Телефон Митрича не отвечал. Опять стало одиноко. Пришли нерадостные мысли о Топазе... О работе…
Энергичная Наташа обзвонила своих знакомых, которые могли помочь в поисках новых площадок. Знакомых было много. Площадок не было вовсе. Многие ее знакомые были уже безработными, и сами нуждались в помощи.
А неделя, отпущенная Ахметкой для работы театра в проданном им помещении ресторана, подходит к концу.
Жора, будучи трезвым, ясно осознав их положение, сначала впал в уныние, а потом ушел в запой.
Было предложение от популярного певца, участвующего в их программе. Тоня поставила ему хорошую подтанцовку. У него планировались гастроли. Он пригласил с собой.
Но ведь не всех.
А остальных, куда?
Она отказалась.
Тоня сидела у себя, погруженная в нерадостные раздумья.