Истории Антонины Найденовой 2 После круиза5

15.Встречи в театральном агентстве

На встречу с «французом» Тоня с Наташей приехали намного раньше назначенного времени. Наташа сказала, что так принято у деловых иностранцев.
Фасад офисного здания зеркальными стеклами отражал город и их самих в полный рост, а если задрать голову, то отражалось и небо, почему-то серого цвета. Казалось, что войдя внутрь, попадешь в зазеркалье и встретишь там зазеркальных персонажей, то есть перевертышей! Так и оказалось…
Они вошли, поднялись по лестнице на второй этаж в небольшой холл и уселись в кресла. У них в запасе было еще целых полчаса.
В холле толпились молодые девчонки. Яркие, накрашенные. Щебечущие на своем языке. Вроде бы – русском, но непонятном.
 В их нервном щебетанье чаще других возникало слово «кастинг». Их отбирают для работы в варьете Парижа.
– Я же говорю, что есть конкуренты, – тихо сказала Наташа. – Только мы уже с готовой программой и артистами. Это – плюс.
Стайку девчонок разметала вошедшая в холл женщина. Она прошла сквозь них прямо к кабинету, куда они выстроилась в очередь. За ней шла еще одна, но ее не пропустили. Не обращая внимания на девичье возмущение, первая открыла дверь и вошла внутрь.
– Это – Лида, – прошептала Наташа. – По работе знакомы. Тоже – второй режиссер. Мы однажды на фильме работали: голыми на дереве сидели.
– А чего вы туда залезли?
– Деньги хорошие платили.
– Я ее тоже знаю. Она – директор народного варьете «Китоврас». Вредная. А вон ее подруга Регина, – глазами показала Тоня на вторую, выбравшуюся из толпы и теперь стоящую прямо, как палка. – Тоже – вредная. В круизе вместе работали.
– Экскюз;-муа, мадам, атанд; э мом;н! – послышался из-за открытой двери громкий и решительный голос. И выставленная вон Лида с невозмутимой миной на лице вышла из кабинета.
– Лида! – окликнула ее Наташа.
– Привет! Ты что здесь делаешь? – подошла она к ним, присела в кресло.
– Да вот подругу сопровождаю! – зашифровалась Наташа, кивнув на Тоню. – Вы же знакомы?
– Да... что-то припоминаю... – пробормотала Лида и кивнула на Регину, всё еще стоящую столбом по третьей позиции. – Я тоже... сопровождаю.
– Тоня говорит, что ты – директор варьете? Ты что, этот «Китоврас» в Париж везти хочешь?
– Нет, у нас уже другая группа.
– А как Бахмач ваш поживает? – спросила Тоня.
– Сергей Валерьянович скоро станет депутатом. У него уже есть своя партия.
– Какая?
– Объединение «Китоврас» в этой… – запнулась Лида, но тут же вспомнила (или придумала?) в проправительственной партии.
– И кого оно объединяет?
– Оно объединяет патриотических людей с духовными ценностями.
– А вы, значит, уже не ценности, раз он вас бросил?
Лида открыла рот, чтобы поставить Тоню на место, но не успела: распахнулась дверь, раздались голоса: «О рэвуа;р!... а бьянто;...», и она бросилась туда. Регина двинулась за ней.
– Бонжур! Бонсуар! Же мапель Лида... – искательным голосом затараторила она уже на входе в кабинет, из которого с довольной ухмылкой выходил мужчина с папкой в руках.
«Интриган Черепков», – узнала его Тоня. – «Раз он здесь, значит и его Молочков разогнал!»
Увидев Тоню, он самодовольно улыбнулся и гордо прошествовал мимо.
– Это чего это он так лыбится на тебя? Как будто миллион у тебя выиграл! – спросила наблюдательная Наташа.
– Не знаю. Может, он тоже депутатом стал! – засмеялась Тоня и стала разглядывать девчонок.
 Одна старательно вставала за спины других и так энергично отворачивалась, что стало ясно – прячется. Значит, кто-то из своих.
Тоня пригляделась. Точно. Сонька. Ну что ж, пусть ловит свою удачу! А вот и еще одна. Бывшая победительница конкурса красоты из какого-то провинциального городка, искавшая богатого спонсора и временно примкнувшая к их театру. С красным кончиком носа. Это после операции по улучшению его формы. И тональный крем не помогает.
А вот и рыжая зеленоглазая «артистка»-обманщица, получившая справку о работе в театре для поступления в театральное, и тут же сбежавшая без объяснений и прощаний. Тоже прячется.
Боже мой, а вот еще одна! Маленькая Вика держит на лице наивно-удивленную улыбку: «Я просто посмотреть с девчонками пришла». Это она на случай, если с ней начнут выяснять отношения. «Не начнут! Расслабься!» – подмигнула ей Тоня, и она тут же расслабилась, поменяв улыбку на более подходящую: по-детски виноватую.
«Знакомые всё лица. Опять с ними работать?» – грустно взглянула Тоня на Наташу. «Вижу!» – кивнула она: «Со всем справимся!»
Открылась дверь соседнего кабинета, и оттуда вышел восточный мужчина, держа в руке бумаги.
– Его помощник, – прошептала Наташа.
– Кто еще не оплатил? Ко мне. По очереди! – приказал помощник, окинул холл быстрым взглядом и, на мгновение задержавшись на Тоне, скрылся в кабинете. Девчонки, толкаясь, выстроились в очередь у его двери.
– Может и нам тоже надо? Отметиться, – вскинулась Наташа и глянула на Тоню: – Что с тобой? Ты сама – не своя! Что случилось?
Тоня молчала. Она вспомнила, где видела этого помощника.
Но тут из главного кабинета вышел мужчина постарше.
– Бонжур! – улыбаясь, пророкотал он в свой огромный нос.
– Самый главный. «Француз», – опять прошептала Наташа.
«Француз» прошел к кабинету помощника, улыбаясь расступившимся перед ним девчонкам и грассируя: «Жё сюи эрё де ву вуар. Пар-рдон-н... пар-рдон-н!..» Девчонки расступились, и он зашел внутрь.
«Поняла? Поняла, что он сказал? Это по-французски!» – счастливо зашептались они.
– Видишь, как всё серьезно. Сейчас он пойдет назад, и мы вместе с ним войдем. Полчаса прошли, – всё нашептывала Наташа.
– Наташ, ты иди одна. Вот, возьми папку. Только ничего не подписывай и не плати!
– Да у меня с собой денег нет. Варяжцев сказал, что позже привезет.
– Вот и хорошо. Счета не подписывай! И наш номер счета не показывай!
– А в чем дело? Что тебе не нравится? То, что девчонки эти здесь? С ними работать не хочешь?
– Не спрашивай! Делай, что говорю. А лучше – перенеси встречу на завтра. Потом объясню. Надо проверить кое-что, – шепотом договорила Тоня и, оставив Наташу в недоумении, молча прошла мимо очереди знакомых претенденток на «французскую» жизнь.
Она конечно могла сказать это и им, но не стала. «За что боролись. Хотели этого? Вот и стойте под дверью!» Впрочем, они этого и не стыдятся и не понимают своего положения. Может надо сказать другим претенденткам, мне незнакомым? Так они тоже кого-то из своих, кто на них рассчитывал, «кидают». Слово новое, но полезное, точное и много объясняющее...
Тоня вышла из зазеркалья и пошла звонить Митричу.


16.Зицпредседатель

Когда приехала милиция, в театральном агентстве посетителей уже не было. Вывески тоже не было. В комнате сидел только носатый «француз», который не понимал по-русски. Но когда Митрич пообещал вызвать переводчика, он с неохотой заговорил на хорошем русском языке.
– Я так понимаю, что вы – зицпредседатель Фунт? – спросил Митрич.
«Француз» благоразумно промолчал. В агентстве не было уже никаких бумаг, документов, печатей. Даже ручек не было. Офис всё равно опечатали и «француза» увезли.
Тоня выступала свидетелем. Сидела в коридоре отдела милиции на стуле, ждала, когда ее вызовут и думала, как бы сделать так, чтобы не узнал об обмане Григорий Семёнович.
Опознавать жулика-продюсера Тоне не понадобилось.
Он написал чистосердечное признание, в котором уверял, что его обманули, воспользовавшись его талантом артиста, мастера перевоплощений. Что он только сыграл роль недостающего главного персонажа. Он не думал, что эти двое – обычные «кидалы»! Он и настоящих имен-то их не знает! Он согласился только на роль «француза». Ему казалось, что они делают доброе дело для безработных артистов. Что это – правда, что они поедут в Париж работать. Он верил! И, если бы они его не уговорили сыграть еще одну роль – продюсера, всё бы обошлось. Ведь он, как чувствовал, что не надо было соглашаться! Эта глазастая, что сейчас сидит в коридоре, увидела его в Доме и запомнила.
– Самбука и Азам! Ха-ха-ха! О-о! Как я обманут! Как наказан! Мое честное имя артиста! Мое renomm;e! – грассировал он на весь кабинет. Следователь с интересом смотрел и слушал. Когда еще удастся попасть в театр.


17.Митрич рассказывает

Из милиции Митрич повез Тоню назад в Дом ветеранов.
Она сидела на пассажирском месте. Митрич молчал. Думал.
Она не мешала. Смотрела в окно.
Они ехали по вечерней Москве. Ярко горели огни и витрины модных магазинов. Торжественно сверкал Большой театр, темнели вставшие на дыбы кони Клодта. И все пространство перед театром и дальше было заполнено женщинами. Они стояли плотными рядами и гирляндой держали в руках свой товар. В гирлянде товаров были батоны хлеба, бутылки водки, блестящие твердые лифчики, палки колбасы в сморщенной оболочке, женские сапоги, связанные веревкой парами, одинокая вобла... В воздухе кружились обрывки бумаги, на подтаявшем снегу валялся картон. На нем можно было примерить обувь. Или поставить весы для взвешивания кругов колбасы, что торчали рядом из клетчатой сумки одинокого мужика.
Все обогащались по президентскому закону.
Машина остановилась на светофоре.
Мимо окна проплыла картонка, прикрепленная к куртке, с надписью: «Куплю всё». Тут же в окно постучали и перед Тоней возникла яркая коробка духов без целлофановой обертки, и заглянувший мужичок в «петушке» на голове прокричал через стекло:
– Франция! Дешево отдаю!
 Она покачала головой: «Не надо!»
Зажегся зеленый, и машина тронулась...
Опять мелькнула картонка «Куплю всё».
– И что это за «всё» они покупают?
– Это такая передвижная скупка краденого. Где еще краденое быстро сбыть? А эти сразу берут за гроши, потом продают через своих людей. Опера наши под таких скупщиков работали. Какие-то кражи и грабежи удалось  раскрыть, – голос Митрича звучал тихо и устало.
Тоня понимала, что он устал, но ей не терпелось расспросить:
– А кто придумал взять за сценарий книгу Стругацких? Вы спросили у этого лже-продюсера?
– Спросил. Майская придумала. Сказала, что Артист поздних Стругацких не читал. Артисты вообще читают только сценарии. Но вот не повезло, ты читала и узнала текст. Хотя они его постарались переделать.
– Ну узнала – и что? Отмахнулись, мол, все так делают! А проверили бы, может и не дали бы обмануть Григория Семёновича!
– Ты права.
– А как настоящее имя этой Лары Майской?
– Режиссер называл ее Самбука. А настоящее это имя или нет, неизвестно.
– Самбука? Смешно. А режиссер Дзига Кауфман? Это же узбек Азам? Тот, который был в круизе? Я не ошиблась?
– Да. Азам. Он. Придумал же: «Кауфман»! Мой давний знакомец. Не только ты его узнала в этом агентстве. Но и он тебя узнал. Поэтому тут же и свернулись. Ловкий он. Опять ускользнул.
– А Рашид этот… Сабухиевич?
– Он не Рашид Сабухиевич, а Марк Иссакович. Провинциальный чтец-декламатор в прошлом, как он говорит.
– Азам, Самбука, Рашид Сабухиевич. Они же – преступное сообщество, именуемое в народе «шайкой», как сказал Жеглов. Доведется ли когда еще с ними встретиться?
– А тебе хотелось бы?
– Да.
– Зачем?
– Чтобы в глаза им посмотреть!
Митрич промолчал, только хмыкнул.
– А как они на Григория Семёновича вышли?
– Кто-то рассказал им про него.
– Неужели кто-то из живущих в Доме?
– Вряд ли. Я справки наводил, где он бывал до инсульта. Сказали, что в ресторане ЦДЛ Григория Семёновича хорошо знали. А там люди разговорчивые…
– И всё у них получилось…
– Да. Я предполагаю, что квартира была уже продана, и Самбука должна была забрать все улики: сценарий, генеральную доверенность, документы на квартиру. Но Артист был у себя в номере и никуда не выходил. На ужин не пошел. Вот и пришлось его оглушить. Алиби подготовила. Вышла через главный ход, вернулась в Дом через черный. И ушла через него, подбросив ключ на ступеньки Дома.
– Вы всё-таки думаете, что это она его по голове?
– А ты думаешь, кто?
– Не знаю. Но ведь на подлокотнике были отпечатки. Вы, кстати, сравнили их с пальцами Адовой на расческе?
– Не совпали. Расческу пока не могу вернуть.
– Да бог с ней. Ведь, для дела. А чьи тогда эти… папиллярные узоры, как ваш Игорь говорил?
– Ну вот поймаем эту Самбуку, проверим.
– А офис? Агентство артистов?
– Всё тоже уже подходило к концу. Осталось только последние деньги собрать. И всё. Ищи ветра в поле. Арендовали под чужим именем. Документы фальшивые. Не найти. Ну, Азам! Опять от меня ушел. Если бы он тебя не увидел...
– Если бы я его не увидела, вы бы шайку эту не раскрыли!
– Извини. Это от досады.
– Я не обижаюсь. Значит, Майская – не киллерша? Тогда, кто же убил Топаза? Всё-таки, Агей! Да?
– Получается, что он.
– Нашли его?
– Нет. Пропал. Соседи сказали, что как уехал в отпуск, так и не возвращался.
Машина опять остановилась на светофоре.
Она посмотрела в окно.
На тротуаре около проезжей части стояли поздние торговцы.
Как тени.
Женщина в пуховом платке, что стояла ближе к проезжей части, держала в руках бледную тушку курицы, а другая, рядом – кусок сыра...
И Тоня содрогнулась от этой дикой картины, от услышанного и от того, что она скажет Григорию Семёновичу, как будет врать...
Поверит ли?


18.Разговор об эстетике смерти


Тоня говорила Артисту фальшивые, обнадеживающие слова о том, что надо немного подождать, что со временем всё образуется…
Эти слова в последнее время она много раз говорила себе. Они ее не успокаивали, потому что она ясно понимала: разрушена вся ее работа за эти несколько трудных, хотя и радостных, творческих лет.
Но она надеялась, что Артиста слова успокоят. Он же не знает правды.
Он правды не знал, но думал все эти дни и всё понял.
И как будто перегорел.
– Как вы думаете, – спросил он Тоню, – какая смерть эстетичнее?
– Никакая, – сказала она, цепенея от такого вопроса. – Это потом уже эстетика: элитный лакированный гроб, открывающийся наполовину. В нем покойник в белых кружевах уютно лежит, как спеленатый младенец в «конверте». Даже Горький писал, что хотел «быть похороненным в приличном гробе». В таком – из бука и вишни, про который в рекламе пишут, что это – «достойный последний подарок тем, кто был нам дорог...» – шутила она, стараясь отвлечь Артиста от его мыслей.
– Или еще так пишут: «Гроб из дуба полезнее для здоровья!» – с натужной улыбкой пошутил и он. – Но я не об этом. Не о конечной станции. Я – про начальный этап смерти. Как красиво умереть? Нет, не на войне, защищая Родину. В этом сейчас, слава Богу, нет надобности. Не ждать же болезни, когда будешь лежать прозрачный и желтый, а рядом не будет никого близкого и родного? Нет. А вот так, когда сам смерти захочешь. Яд выпить? Это, наверное, больно и неприятно, когда задыхаешься и тебя выворачивает. И потом – лицо выдает слабость. Взгляд становится чужим, униженным. Все отворачиваются. Нет, так не хочу! – Артист покачал головой и продолжил: – А вот полет… Ты летишь. Свободный полет. Полет… И – ты уже там. На небесах. А тело – на земле. И ты лежишь, раскинув руки, с улыбкой на устах, и взгляд устремлен вверх, на небо. В этом что-то есть… И эстетика присутствует. Женщины будут смотреть с замиранием сердца, с восторгом и любовью. Не плача, а с мечтой в глазах, бездонных от слез.
Тоня замерла. «Играет роль?» – всматривалась она в него и не знала, что сказать, чтобы не сфальшивить, не дать ему возможность увериться в справедливости своих слов. Она молчала и лихорадочно придумывала: «Что... что...  что сказать?»
– Лучше всё-таки в постели... – сказала, наконец. – И тогда, когда придет время... – медленно продолжила она, всё вспоминая, что говорят в таких случаях. Вспомнились слова Екклисиаста: «Всему свое время, и время всякой вещи под небом. Время рождаться, и время умирать...»
Она хотела процитировать их, но почему-то сказала словами Козьмы Пруткова:
– «Смерть для того поставлена в конце жизни, чтобы удобнее к ней приготовиться».
На это Артист даже не улыбнулся, и их тяжелый разговор закончился.
 Он взял палку, встал и, тяжело опираясь на нее, пошел, приволакивая  ногу, вдруг ставшую непослушной…