Истории Антонины Найденовой 3 Журнал Аматер

Тайны редакции журнала «АМАТЁРЪ»





Пролог



Тоня ехала на тризну по малознакомому ей человеку по фамилии Варяжцев. Это был муж ее подруги, уже бывший, как она сказала. Подруга – бывший администратор ее бывшего театра… Бывший, бывшего…
Тоня видела Варяжцева несколько раз, когда он заезжал за Наташей на служебной «Волге». Такой громкий, решительный, в белом плаще на теплой подкладке...
Помянуть его Наташа позвала Тоню не просто так. По телефону она сказала, что хочет помочь устроить ее жизнь, что чувствует вину перед ней за то, что бросила ее в трудную минуту закрытия театра.
Забота тронула, свободное время было, и Тоня поехала на девятины по Варяжцеву – ей вдруг захотелось выйти из привычного круга.
Про коммунальных соседей Наташи она прочитала в книжке Стаси «Про Капитолину и не только…» Стася написала про них с симпатией, с мягкой иронией… Соседи показались Тоне людьми интересными и добродушными; не злыми – чего она больше всего не любила в людях. Скоро она их увидит, познакомится. Понравилась и сама Стася, в чьей комнате ей предстоит жить. Интересно, а сама она где сейчас?

***

Москва встретила ее морозным воздухом, запахом холодного металла, печного дыма и вокзальной суетой. На площади перед вокзалом были наставлены киоски, звучал блатной шансон. Вокруг киосков толпился разный народ: молодые и пожилые с одинаковым интересом что-то разглядывали, покупали... Мелькали алкаши с хмельными помятыми лицами, шныряли люди с неуловимым взглядом, толстые цыганки в сбитых на затылок пуховых платках с кульком-ребенком в руках выискивали жертву:
– Дай ребенку на молоко!..
Дети повзрослее приставали к идущим: 
–Тетка… Дядька... Дай на хлебушек…
Раньше просили две копейки позвонить. Милиции нигде не было видно.
– Свитера! Свитера! Больше нигде таких дешевых не найдешь! – молодая цыганка в распахнутой дубленке поверх вороха пестрых, крепдешиновых юбок преградила ей дорогу и завертела блестящими пакетами.
Молча обойдя цыганку, не взглянув на пакеты, она услышала в спину:
–Зараза!
Пройдя сквозь суетную вокзальную толпу, Тоня спустилась в метро. Встала в очередь в кассу за билетом. Кто-то тронул ее за рукав шубы. Она обернулась. Перед ней стоял приятный молодой человек.
– Девушка, хотите проведу? У меня карточка... – скромно улыбнулся он.
– Спасибо. Я билет куплю.
– Да что вам стоять! Такая очередь. Я просто из личной симпатии. Пойдемте!
– Ничего, я не спешу.
Но тут очередь застопорилась. Женщина, по виду приезжая, что-то выясняла у кассира, стояла у кассы, наклонив голову к окошку, не отходила.
В очереди заволновались.
– Пойдемте! – повернулась Тоня к молодому человеку.
– Ага! – кивнул он и повел ее к дальнему турникету, что рядом с кабиной дежурной, перемигнулся с ней, приставил карточку к контролю, рамки открылись, и Тоня прошла. Обернулась:
– Спасибо!
– Э-эй! Девушка... Гражданка... Вы куда? – возмущенный парень догнал ее:
– А деньги? Деньги давай!
Тоня остановилась, уже сообразив, кто перед ней, и крепко прижала к груди сумочку. Доставать кошелек, значит, ручку чемодана отпустить. А если рядом сообщник? – глянула по сторонам: подозрительных лиц вокруг было много. Парень выжидающе и недовольно смотрел на нее.
– Вы же сказали, что из симпатии! – напомнила ему она, прижимая рукой сумочку, другой держась за ручку чемодана. – Зачем врали?
Парень оглянулся на кабину дежурной. Тоня тоже глянула и увидела милиционера, который стоял рядом с кабиной, поглядывая в их сторону. «Попала! Сейчас как безбилетницу потащит в опорный пункт. Шуба богатая. Там будут трясти на деньги. А денег нет!»
И Тоня сделала то, что посчитала единственно правильным в такой ситуации: дала деру, смешавшись с толпой…
– Сука… –  услышала вслед.
Она добежала до поезда, заскочила в последний вагон. Двери закрылись. Глянула через стекло на перрон. Парня там не было. На душе было неприятно и тревожно: а вдруг милиционер передал по рации всем постам и ее будут встречать на выходе?
Она доехала до нужной станции и пошла по переходу к эскалатору, осторожно поглядывая по сторонам. Увидела одинокого милиционера, но он не обратил на нее внимание. У выхода милиции не было.
«Пронесло!» Она вышла наружу. Сверилась с планом.
Улица, где жила Наташа, начиналась недалеко от метро. Она дошла до тротуара, вкатила чемодан, колесики его тут же застряли в неровном снегу. Пришлось нести чемодан в руке. Было неудобно и тяжело. 
Наконец, она дошла до ориентира – арки между домами, прошла во двор. Его замыкал старый дом, где в комнате коммунальной квартиры и жила Наташа до замужества с Варяжцевым. Переехав к нему, она оставила комнату за собой.   
Наташа сама открыла дверь.
В черной косынке на голове, в темном платье.
Они обнялись, расцеловались.
На кухне был накрыт стол для тризны. В центре в большой фаянсовой миске горкой лежал белый рис, украшенный сверху золотистым изюмом и грецкими орехами. В других мисках были винегрет, квашеная капуста, ярко-бордовая «шубв»… Около тарелок с ножами-вилками стояли граненые рюмки на ножках…

Мужчина пенсионного возраста ставил на стол бутылки.
– Юрий Валентинович, сосед, – представила его Наташа. – У остальных соседей дела.
– Бычков. Бывший инспектор ГАИ, – добавил он. Потом показал на клетку у окна, где сидел красивый попугай.
– А это Ара.
– Тоже сосед?
– Соседствуем…
– Ар-р-ра-а! – громко заорал попугай и захлопал крыльями.
– Очень приятно! – Тоня присела в книксене и представилась сама: – Антонина.
– Наташа говорила, – сказал бывший инспектор, – у вас театр был…
– Да, – кивнула она, – был…
– Вот ведь как... – печально покачал он головой. – Уходят, уходят самые лучшие! Охо-хо... Вожди масс уходят! И ни звука – ни по радио, ни по телевидению! А такие, как он, в революцию вели людей на баррикады! Он – наш национальный герой!
Тоня не считала Варяжцева национальным героем, но, слушая слова Бычкова, казалось, идущие от сердца, спорить не стала. Да и повод, по которому они собрались, не располагал к такому спору.
Вскоре пришел еще один гость. На кухню вошел мужчина средних лет, но уже с сединой во вьющихся волосах. На нем был дорогой черный свитер. Тоня видела такие в модном бутике. «Представительный мужчина. Интересно, он женат?» – почему-то подумала она.
Представляя его, Наташа ответила на ее вопрос.; – Неженатый Наум Абрамович. Он был знаком с Варяжцевым. Можно сказать, близко.
– Я бы так не сказал.
– Про что? – вдруг спросила Тоня. – Про неженатого или про знакомство?
– Хм… А про что бы вам больше хотелось? – принял он шутливый тон.
Не успела Тоня придумать ответ, как Бычков с недовольным лицом, разливая водку по рюмкам, сказал:.
– Не поминальный у нас разговор. Не о том. Давайте поминать!
Выпили, не чокаясь. Сели за стол. Закусили кутьей.
И повели подобающий печальный разговор. Вспоминала Наташа, делился впечатлениями Бычков.
И тут вдруг Наум Абрамыч спросил:
– Наташ, а помнишь, как ты со мной поспорила, что женишь его на себе?
– Так выиграла же спор! – оживилась Наташа, но тут же вздохнула: – И всё зря! Счастье-то было недолгим.
– Да, – грустно кивнула Тоня.
– Я не об этом, – с досадой сказала Наташа. – Еще когда у нас все было хорошо, он вдруг ушел в конструктивную оппозицию. Примерял шапку Мономаха. Видел себя уже первым лицом!
– Да-да! Помню. «Эту каденцию мы отдаем! А вот следующая – наша!» Его слова, – поддержал Наум Абрамыч. 
– Решительный был человек! – с уважением сказал Бычков.
– Скорее, практический.
– Это как?
– Когда приносил своим помощникам проект очередного закона (сам-то он их не читал), говорил: «Ребят, вы тут посмотрите, чтоб здесь всё было правильно и, чтоб здесь можно было что-нибудь спи.дить!» Ребята смотрели, законы принимались. Пи.дили.
– Ой! Много он напи.дил! – возмутилась Наташа. – У него только однокомнатная квартира была. Даже личной машины не было. Мебели нормальной, и той не было! А когда Ельцин разогнал Верховный Совет и расстрелял Белый Дом, он в лес ушел. Скрывался. Там и простудился.
– Не его каденция, видать, оказалась! – горестно покачал головой Бычков и разлил по рюмкам.
– А я ему еду, как дура, носила! – Наташа выпила и, по-бабьи подперев щеку рукой, закручинилась.
– И долго он скрывался?
– Сидел там до первого снега. Когда понял, что никому не нужен, вышел из леса.
– Он в подполье был! Как революционер! – горячо вступился Бычков. – Он готовил всенародное революционное восстание!
– Ой, я умоляю! Какое восстание!  Всё митинговал, партизанил. Я когда на развод подала, даже делить было нечего! Никакого ценного имущества! Одна надувная резиновая лодка, на которой мы собирались в свадебное путешествие по Мещере! Я рассудила, что лодка должна достаться мне. «Хоть шерсти клок!» А он не отдавал. Мы даже судились за нее. А лодка оказалась дырявой! Я ему – лучшие годы... – переживала Наташа. Ее успокаивали.
Бычков опять разлил водку по рюмкам.
– В общем, подвел он тебя!
– Это власть дурацкая подвела! Он к ней сначала присосался и держался до последнего, всё агитировал: Все на референдум! «Да-да-нет-да»! Портнихи со студии сходили, галочки поставили, по батону колбасы получили и смеялись: «Сходили за «колбасуй»!
– Но он же верил во власть! Он надеялся! – защищал своего героя Бычков.
– Это я надеялась! У меня была надежда на счастливую жизнь! У меня была перспектива стать первой леди! – со злыми слезами на глазах говорила Наташа. – Все мне завидовали! А потом – ни привилегий, ни уважения, ни какого-такого, хоть малого, подобострастия. В поликлинике опять хамили, портнихи посмеивались... – всхлипывала она.
– Не плачь, Наташка! Давай за эту... За каденцию! Чтоб наша была! – провозгласил тост Бычков. Чокнулись. Выпили. Наташа успокоилась, и разговор с Варяжцева переместился на жизненные темы.
Заспорили, сможет ли она еще раз женить на себе какого-нибудь депутата. Бычков утверждал, что не сможет – силы иссякли на Варяжцеве.
– Да и потом, разве лучше его найдешь? Да? – допытывался он.
Наум Абрамыч говорил, что наоборот – опыта набралась, теперь уж никакой жених не вырвется.
– А претенденты-то есть? – спросила Тоня.
– Претенденты всегда есть! Была бы Наташка!
Бычков разлил водку по рюмкам и, встав, строго поднял свою.
– Ему в семнадцатом году надо было родиться! То есть, жить! В самое революционное время! Дивизией бы командовал! Как Чапаев был бы знаменит!
– Ты про кого? Кому родиться?..
– Варяжцеву! Давайте за его светлую память!
Выпили молча, не чокаясь, закусили. Помолчали.
– А вообще-то он – дурак был! – вдруг сказал Наум.
– Это как так? – вскочил потрясенный Бычков.
– Ну такой уродился! – примирительно вздохнула Наташа. Она знала про него больше, чем остальные.
  Некоторое время Бычков молча и подавленно сидел за столом. Потом поднялся и обиженно ушел с кухни.
– Спать пошел, – пояснила Наташа. – Пить не умеет.
– Да, пить он не умеет, – подтвердил Наум Абрамович и обратился к Тоне: – Наташа сказала, что вы по первой профессии учительница русского и литературы?
– Да.
– А вы не хотите поработать у нас в журнале?
– Кем?
– Для начала корректором. Сейчас – поголовная неграмотность. Деньги не большие, но достаточные, чтобы прожить.
– А жить ты можешь здесь. В моей комнате!.
– Вдвоем?
– Одна. У меня квартира есть. Соседи здесь хорошие.
– Я – не сосед! – предупредил Наум. – Я – друг детства Бычкова. В гости прихожу.
– Из соседей, кроме Бычкова, писательница Капитолина Темная. Она свою квартиру сдает, а сама здесь живет. И еще один сосед – артист цирка, гимнаст Кузя. Хороший, светлый человек!
– Он – пи.арас! – на кухне вдруг появился Бычков. Пришел попить.
– Валентиныч, сколько раз тебе говорить: он – не пи.орас!
– В бабском халате ходит! Кто ж он еще? – Бычков попил воды и ушел.
– Это кимоно называется! – вслед ему крикнула Наташа и махнула рукой: – Не обращай внимания!
– Вы согласны?
– Насчет кимоно?
– Насчет работы!
– Согласна. Когда мне выходить?
– Завтра. Жду вас к десяти часам в редакции, – сказал редактор и, написав на листке адрес, объяснил: – Это в центре. Пара остановок на метро. Вход со двора. Здание – во второй линии.
– Понятно, – кивнула Тоня. Ей понравилось, что редакция – в центре Москвы, а в выражении про вторую линию была даже особая респектабельность.
Проводив редактора, Наташа сказала:
– Хорошо, что ты согласилась! Пойдем, комнату покажу!

Окно в небольшой комнате выходило на улицу. На стене на длинной полке стояли книги. Диван, стол, шкаф. Тоня подошла к окну. Шел снег. По снегу изредка шуршали шинами машины, фонари освещали дорогу.
– Здесь жила Стася?
– Да. Теперь ты займешь ее место.
– Это хорошо?
– Смотря, как ты им распорядишься!
– Обычно распоряжаются другие: начинают сравнивать, и сравнения всегда бывают в пользу оригинала.
– Тебе это не грозит. Соседи – люди хорошие. А ты на Стасю очень похожа. Заметила, как редактор на тебя смотрел?
– Как?
– Как на Стасю…
– Это – хорошо?
– Опять же скажу, как ты этим распорядишься!
– Ладно. Поживем – увидим…



Редакции журнала «АМАТ;РЪ»


Дверь в редакцию журнала была не заперта. Где-то в глубине помещения тарахтела пишущая машинка. Тоня пошла на ее звук. Заглянула в открытую дверь. Эффектная рыжеволосая девушка сидела за столом и стучала по клавишам пальцами с длинными накрашенными ногтями. Руки она держала, как в старой манере игры на пианино, – плоскими ладонями над клавиатурой.
За ее спиной стоял компьютер с темным экраном.
– Кого надо? – крикнула она, не переставая печатать. Со вжиком вернула каретку на место и посмотрела на Тоню.
– Здравствуйте! Мне нужен редактор Наум Абрамович.
– Абрамыча еще нет. Он вечно опаздывает, – сделала гримаску девушка и встала из-за стола. Она была высокая, плечистая. В светлом пиджаке, коротких шортах поверх тонких колготок и в сапогах на высоченных каблуках.
– Кофе будете? – спросила, выходя в коридор.
– Спасибо. Буду, – Тоня отправилась за ней.
В конце коридора была небольшая кухня.
– Садитесь, – кивнула девушка на диванчик, перед которым стоял низенький столик и включила кофеварку. – Щас кофе сбацаю. Меня Женькой зовут.
– Меня – Тоней. Очень приятно.
– Чего тут приятного? – удивилась Женька. – Я – не подарок! Правда,  характер у меня легкий, зато рука тяжелая!
– Надеюсь, до этого не дойдет. Вы – секретарша?
– Ладно тебе выкать. Я – не старая! Давай на ты! – Женька разлила кофе по чашкам, поставила одну перед Тоней: «Прошу!» И уселась пить кофе сама, закинув ногу на ногу.
– А тебе зачем Абрамыч? – разглядывая Тоню, спросила она.
– Он меня в ваш журнал берет корректором.
– О! Это правильно! А то я – девушка неграмотная. Он ошибки после меня исправляет. Теперь ты будешь это делать. Ничего, справишься. Высшее образование у тебя, конечно же, есть?
– Есть. Я – учительница русского и литературы.
– Вау! – закричала Женька и даже ногами задрыгала. – Аншлюс. У меня восьмилетка и неоконченный кулинарный техникум. Как бы он меня тобой не заменил!
В коридоре хлопнула входная дверь. Раздались уверенные шаги и громкий голос:
– Хорошая мысль! Я подумаю.
– Я шучу! Я незаменима! – вскочила Женька навстречу входящему редактору.
– Так я не шучу! – весело ответил он.
– Абрамыч, я прочитаю вам, что я написала сегодня, и вы тут же перемените свое мнение обо мне! А сейчас я налью вам кофе!
Редактор снял дубленку, повесил на вешалку и уселся на диванчик. Женька суетилась, наливая кофе, шуршала бумажным кульком, доставая круассаны...
– Вот, дорогой Наум Абрамович! Кто о вас еще так позаботится? – балагурила она, ставя перед ним чашку с кофе и тарелочку с круассанами.
– Тонь, ты тоже бери. Подхалимаж перед начальством – дело обязательное для будущей карьеры, но и с коллегами нужны хорошие отношения, чтобы не подсидели.
– Спасибо! – засмеялась Тоня. Женька была очень артистична! Круассаны были свежие и вкусные.
– Ну вот, я смотрю, вы уже познакомились и обжились в нашей атмосфере! – сказал Абрамыч, когда они покончили с кофе.
– Можно сказать и так. Расскажите, что у вас за журнал?
– Название журнала «Аматер». Что такое «аматер» вы знаете?
– Да. Любитель. Непрофессионал...
– По Далю – человек, «занимающийся делом не по званию, а по призванию, любви, охоте, наклонности»! – тут же встряла Женька. – Это – про меня.
– Правильно. И вот такие любители присылают в наш журнал свои литературные творения. Женька отбирает самые интересные. Есть у нас художник. Делает обложку, иллюстрации. Женька редактирует. Под моим присмотром. Но. Как бы сказать потактичней… Женька не очень дружит с грамотой.
– Про это она уже знает. Можете не стесняться.
– Вот на этом этапе, Тонечка, должны вступить вы. Проверить грамотность написанного. Но вы можете вступить и гораздо раньше. Помочь Женьке и в отборе, и в редактировании. Или с написанием текста. Женька ведь сама еще и пишет.
– Ой! Я ведь уже сегодня утром написала! Сейчас покажу… – она умчалась в комнату, с треском выдрала из машинки лист и примчалась назад.
– Вот! – протянула она лист Абрамычу. Тот благосклонно взял, пробежал глазами, кивнул:
– Ну что! Растешь. Остается тебе только овладеть компьютером. А «налево», Женька, пишется вместе.
– А «направо»? – тут же спросила она.
– Ты сначала про «налево» запомни.
– От большого объема информации на лице появляются морщины.
– Тебе это не грозит. И отставить разговорчики, как говорил твой старшина Криворучко. За работу!
– Ой! Криворучко! Душка! – закатила глаза Женька, но тут же строго прикрикнула на себя: – Отставить нежности. Есть приступить к работе! Что делать?
  – Покажи Тоне наш журнал.
Прошли через секретарскую в кабинет редактора. Дверь в кабинет оставили открытой, чтобы Женька со своего места принимала участие в разговоре. Она принесла подшивку журналов и вывалила ее на стеклянный столик.
Тоня уселась на кожаный диван под искусственной пальмой, придвинула к себе подшивку.
– В 18-м году Ять упразднили, а вы ее снова вернули? – спросила она, разглядев название АМАТ;РЪ». Буква ; была с наклоном и с двумя точками наверху.
– Красивая буква. Выглядит красивее, чем Ё. Украшает название.
– Карамзин бы обиделся.
– На обиженных воду возят! – тут же из секретарской крикнула Женька и поздоровалась с кем-то: – Привет!
– Привет! – ответил ей глухой мужской голос. – Ишь, смелая с главным бодаться!
– А меня, Николаич, никем не напугаешь!
– Ну да, спецназ!
– Не спецназ, а ВДВ!
– Ну, разница небольшая.
– Не скажи, Николаич... – азартно заспорила Женька. – «Войска дяди Васи» – это круче будет!
– Круче тебя не бывает! – крикнул ей редактор. – Как ты через весь город в одном пиджаке шла на работу?
– Десант юбок не носит! – выкрикнула Женька.
Тоня глянула непонимающе.
– Это она – про кители, что их не носят навыпуск! – объяснил редактор.
– Про них!
– Ох, Женька! –  сказал глухой голос, наверное, Николаича, и худощавый мужчина заглянул в кабинет:
– Наум Абрамыч, ты едешь? Или я поеду «мыться».
– Еду-еду! Только сотрудницам задание дам. Так, барышни, займитесь делом. Готовим новогодний выпуск. Женька все покажет и расскажет. А мы с Николаичем на край света должны успеть!
Мужчины ушли. Женька застучала на машинке. А Тоня принялась за изучение журнала.
Вскоре пришла Женька с папкой в руках.
– Вот, держи папку! Здесь то, что я отобрала из присланных сочинений наших «аматёров». Исправляй ошибки, редактируй! Вон садись за стол Абрамыча!
Тоня села за стол, открыла папку. Она была плотно набита листами с прикрепленными скрепками конвертами. Она перебрала листы, стала читать.
И увлеклась. Темы были разные, казалось, что людям хочется выговориться. Иногда встречались мысли, совсем не дилетантские.

«...Вряд ли он стал бы преклоняться перед авторитетом лучшего точильщика ножей, равно как и перед авторитетом величайшего в мире математика или физика. Их царствие – не от мира сего и это его не интересовало. «Не собирай себе сокровищ на земле... но собирайте себе сокровища на небе... ибо, где сокровище ваше, там и сердце ваше...» (Мф.6:19) – эта парадигма Иисуса Христа представлялась ему, не как великая истина, а как удобное и практичное руководство к жизни. Сокровища на небе ему были безразличны...»
– Хорошо! – одобрила она автора и взяла следующее письмо.

«...На старости лет свекор вдруг стал проявлять повышенный интерес к сексу. Нет, секс в своем исполнении его уже не интересовал: уже не мог ничего. Видно, в молодости желания были, но исполнения их были скудными. И, когда он первый раз увидел порнографический журнал, то понял, что самая интересная часть жизни прошла мимо...»
Тоня хмыкнула. Женька услышала, заглянула.
– Что, не нравится?
– Да нет. Интересно!
Женька взбила волосы:
– Потом дочитаешь! Пошли есть! Служба службой, а обед – по расписанию!
На столике в кухне уже стояли чашки с кофе, а на тарелке лежали бутерброды с колбасой.
– Еда за счет фирмы! Так что, не стесняйся!
Тоня помыла руки, вышла из туалета. Женька со своего места глянула на нее оценивающим взглядом.
– А ты что? Короткое не носишь? Шорты, там, – спросила она. – У тебя вон какие ноги красивые! Не то, что у меня! – она высоко задрала одну и покрутила ею, разглядывая.
– Ношу. И шорты ношу. Просто на работе первый день. Не знала ведь, что здесь принято и что не принято...
– Здесь всё принято! – засмеялась она. – Пей кофе!
Опять хлопнула дверь, прошаркали шаги, и на кухне появился усатый мужчина – вылитый журналист Евгений Киселев из телевизора.
– Вау! – тут же закричала Женька. – Листратов пьяный пришел!
– Я – трезвый.
– Сегодня Листратов пришел трезвый. Как в анекдоте про боцмана. Знакомься, Антонина, это наш пьющий менеджер. И по совместительству – агент по рекламе. Тоже пьющий!
– Женька, ты у меня дошутишься! Абрамыч на месте?
– На выезде!
– Тогда я пошел.
– А кофейку попить?
– Некогда! – недовольный Листратов ушел.
– Как же он на Киселева похож!
– Ага! Я когда Киселева по телеку вижу, всегда говорю: наш пьяный Листратов выступает. Трезвый он не так на него похож. Честнее выглядит.
– А кто еще у вас в штате?
– Бухгалтерша приходит. Такая молодая Марь Ванна. Водитель Николаич. Художник Миша. Теперь и ты.
После кофе Тоня вернулась в кабинет и опять уселась за читку.
Скоро зимние сумерки наполнили комнату. Она включила настольную лампу. Только продолжила чтение, как в дверях появилась Женька. Щелкнула выключателем.
– Рота, подъе-ем! – заорала так, что Тоня вздрогнула.
– Что ты кричишь? Ты же не старшина Криворучко!
– О! Запомнила Криворучку! Молодец! Давай-давай! – командовала Женька. – Рабочий день закончился. Бери шинель – пошли домой!
– Женька, ты в армии случайно не служила?
– Мы все служили понемногу! Домой! Мне еще на электричке пилить. Ты далеко живешь? – спрашивала Женька уже из своей комнаты.
– Нет. Пара остановок на метро. Я комнату в коммуналке снимаю. Подруга Наташа свою предложила. Сегодня второй день.
– Новоселья еще не было?
– Нет.
– Не забудь пузырь купить! А лучше два! Ну, я готова! – Женька появилась перед Тоней в короткой куртке-дубленке, замотанная шарфом и без шапки.
– Ты что, так и пойдешь? Не замерзнешь?
– Деревенская ты девушка, Антонина! Здесь – столица! Привыкай!
На улице уже было темно. Они прошли по двору, под темной аркой и вышли на ярко освещенную улицу. Здесь всё было, как до Тониного отъезда. Горели светом дорогие витрины. Опять стояли в ряд женщины, что-то продавая. Опять кто-то проныристый в «петушке» сновал в толпе с картонкой на спине: «Куплю всё»!
Женька чувствовала себя в этой толпе, как рыба в воде. Потащила в магазин за дешевой, но не паленой водкой. Деньги у Тони были. Наташа утром дала: «В долг, потом отдашь, как заработаешь!» Тратить их на водку не хотелось.
– Может, торт лучше купить? – засомневалась она в правильности покупки «двух пузырей». Женька посмотрела на нее, как на зачумленную.
– Ты точно – из деревни! Кто на новоселье выпивающих соседей тортом угощает?
Аргумент был неоспорим. Они зашли в магазин, и Тоня купила «два пузыря».
  У метро распрощались.

Новоселье

Дверь своим ключом Тоня открывать не стала. Позвонила. Открыл Бычков.
– Ключ, что ли забыла?
– Да нет. Первый раз...
– А-а... Стесняешься? Не стесняйся! Все дома. На кухне.
Тоня прошла к себе, переоделась, вышла на кухню.
Недовольно скрипел в клетке попугай. У открытой форточки курила крупная, густоволосая женщина в ярком атласном халате.
«Капитолина Темная…» – догадалась Тоня.
– Капитолина Кузьминишна Темная. Писательница, – ворчливо подтвердил ее догадку Бычков.
– Антонина.
Сама писательница только благосклонно кивнула и выпустила струю дыма в форточку. Ара недовольно заходил по клетке. Бычков подошел и накинул на клетку розовую шаль: «Покемарь!»
– А я – Кузя! – повернулся от плиты стройный, улыбчивый парень.
– Кузя – воздушный гимнаст и служит в цирке, – добавил Бычков.
– Очень приятно!
– Ну а новоселье-то будем праздновать? Чтобы всем было приятно? – напомнил Бычков.
– А как же! – Тоня мысленно поблагодарила практичную Женьку, сбегала в комнату и принесла водку. Сразу две бутылки.
– О! – обрадовался Бычков. – Наш человек!
– Только закуски нет...
– «Бензин – ваш, идеи – наши!» – сказал Кузя, выставляя на стол тарелку с горячей картошкой, только что сваренной себе на ужин.
Бычков распахнул холодильник, засунул  одну бутылку в морозилку, достал миски с солеными огурцами и капустой. Капитолина Кузьминишна сходила к себе и принесла палку копченой колбасы. Колбасу и хлеб порезали, стол сервировали и уселись отмечать новоселье.
  После второй (Кузя не пил: «Утром репетиция!») перешли на «ты».
– А ты знаешь, Антонина, я ведь не всегда была писательницей! – сказала Капитолина Кузьминишна. – У меня в трудовой книжке – одна-единственная запись: «Мотальщица широкого профиля». Что ты ржешь, Бычков? Сам-то!
– Сам я – бывший инспектор ГАИ! Сорок лет – верой и правдой! До сержанта дослужился! Кузя, прочти-ка стих!
– На табуреточку вставать?
– Потолок проткнешь! Так читай!
И Кузя с детским выражением на лице прочитал:

Раз – ГАИ,; Мигалка – два.; Предъявите-ка права!; Я, сержант Юра Бычков,; Не штрафую новичков!

Бычков слушал с отеческим прищуром. Кузя закончил и поднял руку в пионерском салюте. Капитолина Кузьминишна задорно, по-дечоночьи продолжила:

Если в новый «Мерседес»; Неумейка важный влез,; Накажу всех дурачков.; Эх, хорош сержант Бычков!

– С твоей фигурой, Кузьминишна, – благодарно сказал Бычков, –  надо было идти не в мотальщицы, а в натурщицы! – сказал и руками обрисовал в воздухе ее формы.
– Это у меня наследственное! – Капитолина Кузьминишна провела рукой по бедру. – Дед был крепким. Но я стала писателем. Иначе и быть не могло. Я поняла это давно. И ничего нельзя было сделать!
– Вот так стоишь, мотаешь, а душа пишет! – забывшись, пошутил Кузя.
– Подбери сопли! Мне пришлось стать!
– Вот не пойму, кому она нужна эта писательская работа, кроме писателя? – пожал плечами уже нетрезвый Бычков. – Сиди за столом, стучи по клавишам, если есть о чем стучать.
– Мне есть о чем! О своем бытии. Мое сознание определяет мое бытие!
– За это надо выпить! – Бычков потрусил к холодильнику за второй бутылкой. Достал из морозилки,
– Ледяная!
Открыл, разлил по рюмкам.  Поднял свою…
– За наше коммунальное бытие!



Междусобойчик

За неделю до Нового года водитель Николаич и Листратов привезли из типографии отпечатанные новогодние журналы. Пачки из машины притащили в редакцию в несколько заходов. В последний заход Листратов вернулся с елкой.
– Ты где такую взял? – разглядела ее Женька. – Ободранная! Секонд хенд?
– Сама ты секонд хенд! – обиделся Листратов. – Какая была! Знаешь, цены сейчас на елки какие?
– Знаю! Давай выдергивай пальму из кадки!
  Листратов выдернул, и они всунули на ее место елку. Женька критически разглядела тонкие еловые ветки: «До нового года не достоит!» и осторожно разложила на них провода электрической гирлянды. Потом засунула между стволом и ветками мандарины и конфеты. Разноцветные огоньки сразу создали атмосферу праздника.
В кабинете накрыли стол. Пришел художник Миша. Тоня с Женькой наделали бутербродов. Редактор принес шампанское. Подняли бокалы за выход новогоднего журнала.
Чокнулись, выпили, закусили. Пошли разговоры...
Художник Миша, скромный, лысеющий молодой человек в очках с затуманенным и рассеянным взглядом, молчал, делая маленькие глоточки шампанского и хитро поглядывая поверх очков на говорящих. Он не был хитрым, скорее такой взгляд достался ему по наследству. У него в детстве должна была бы быть деревенская работящая бабушка, которая вела весь дом. Вот она собирает его в школу. Он сидит на кухне за столом, не глядя в тарелку, рассеянно черпает ложкой кашу и читает книгу. «Миша, опоздаешь!» – торопит она его. Он не слышит, увлекшись чтением. Она приносит ботинки, надевает ему на ноги: «Что за напасть такая? В роду – все самостоятельные, работящие были!» – удрученно думает она, завязывая шнурки. «Он – сама доброта!» – находит оправдание для него и успокоение для себя его мама. А Миша – не добрый, он – добродушно-равнодушный. Как во сне закончив политех по инженерной специальности («Миша, нужно иметь в руках специальность, которая кормит!»), Миша стал небольшим художником.
Водитель Николаич, похожий на артиста Олега Ефремова, тем временем, рассказывал:
– Я ведь таксистом раньше работал. Часто такси заказывали к театру оперетты  поздно вечером. Несколько раз саму Татьяну Шмыгу возил! Однажды на 31 декабря! Выскочила она из театра в туфельках, в шубке... «Давай, миленький, быстрей! На свой день рождения опаздываю!» Ну я домчал ее быстро! А она меховым воротничком загородилась и вполголоса напевала: «Пусть плещет вино, я пью – всё мне мало...» Это романс из фильма. Она Жермон там играла. Ну, чтобы я мчал быстрее!.. А однажды познакомился с одной балериной из кордебалета. Так часто ее возил домой, что однажды она предложила мне зайти. Зашел, чай попили и... остался. Потом заезжать стал. Разденется, посмотришь на нее... Мама родная! Такая худая! Кожа да кости...
– Про таких говорят: Е.ешь и плачешь! Пардон!.. – сказал Листратов.
– Балерина! Что тут скажешь!..
– Да лучше, конечно, буфетчица! Берешь в руки — маешь вещь!
– Аллё! Мушшины! Здесь дамы! – закричала Женька.
Николаич встал из-за стола.
– Пойду покурю. Что-то вспомнилось... Он вышел.
Женька проводила его понимающим взглядом и отпила шампанского из фужера. Миша сделал в блокноте какую-то зарисовку… «Роскошную Шмыгу или худосочную балерину?..» Тоня взяла мандарин, стала его очищать… Абрамыч задумчиво следил за ее движениями...
– Антонина, а вот как в Прибалтике? Там же католики! – прервал общее молчание Листратов.
– Смотря где…
– Ну я про то, что не православие… – подробности его не интересовали. – Они в советское время отмечали католическое Рождество или тихарились?
– Втихаря и отмечали. Помню, повара на кухне готовили для своих кровяные колбаски, тушеную капусту-«мульгикапсад», печенье – «пиппаркокк». Пахло гвоздикой, корицей. А мы отмечали рождество в своей гримерке. Конечно, без капусты и колбасок… Пили шампанское, глинтвейн из бара и дарили друг другу рождественские подарки. Заранее тянули свернутые бумажки с именами: кто кому дарить будет. И вот называют твое имя, и ты получаешь подарок...
– А давайте и мы так же! – азартно предложила Женька. – Два Рождества отмечать будем! Сначала одно, потом – другое… И будем дарить подарки!
Она тут же нарезала бумажки, написала имена, закрутила, бросила в шляпу редактора, и каждый достал себе.
Тоня раскрутила свою. На ней Женькиной рукой, как курица лапой, было нацарапано: абрамыч. 
Она улыбнулась и глянула на редактора. Он тоже, улыбаясь, смотрел на нее. «А у него, наверное, на бумажке нацарапано мое имя». Завтра узнаю.


Странные гости

На следующий день, по пути в редакцию, в художественном салоне на Украинском бульваре Тоня купила небольшой фарфоровый колокольчик в виде ангелочка. Продавщица завернула ангелочка в голубую с белыми снежинками бумагу, ловко оплела ленточкой, завязала бантик.
В редакции уже сидела Женька, треща по клавишам машинки. Увидев нарядный сверток в руках Тони, она тут же вскочила, округлив глаза: «Забыла!» Схватила куртку и исчезла.
Дверь в кабинет редактора была открыта.
Тоня вошла, подошла к елке, включила гирлянду. Провод дернулся, и с веток с тихим шорохом посыпались сухие иголки. Коричневые веточки без них выглядели как обглоданные. Точно, сэконд-хэнд! До Нового года не достоит!
– Здравствуйте, – раздался за спиной женский голос. Она оглянулась.
В дверях стояла молодая симпатичная женщина, а перед ней – маленькая девочка в вязаной розовой шапке и неуклюжей длинной куртке. Женщина держала девочку за плечи.
– Здравствуйте, – поздоровалась Тоня, улыбнувшись девочке. У той были румяные щеки под цвет шапки и смотрела она с любопытством.
– Что вы хотели?
– Мне нужен Ларин.
– Ларин? Я не знаю такого. Я здесь работаю недавно. Не всех знаю. Вы раздевайтесь, проходите. Сейчас придет сотрудница. Она должна знать.
Женщина раздеваться не стала. Прошла, присела на стул, не отпуская от себя девочку. Та разглядывала елку.
– Как тебя зовут?
– Маша, – тонким голоском сказала та. Тоня сняла с елки конфету и протянула ей.
– Скажи спасибо тете, – тут же подсказала женщина.
– Спасибо, – тихо сказала девочка.
В коридоре застучала каблуки. Женька вернулась!
Тоня вышла из кабинета в коридор. Заглянула на кухню. Женька, не снимая куртки, что-то прятала в кухонный шкафчик.
– Жень, тут женщина спрашивает какого-то Ларина. Ты не знаешь такого?
Женька обернулась.
– Какая женщина?
– Симпатичная, беленькая. С дочкой Машей.
– И где они?
– В кабинете. Ждут. Так ты знаешь?
– Он здесь больше не работает.
– А где его найти? Она же спрашивает.
– Не знаю. Я сейчас приду! И Женька, стуча каблуками, быстро ушла.
Тоня вернулась в кабинет.
Девочка Маша стояла у елки, разглядывая ее и жуя конфету.
– Сотрудница говорит, что он здесь больше не работает.
– А где он сейчас работает?
– Она не знает. Надо у редактора спросить. Вы оставьте телефон. Я спрошу и позвоню.
– У меня нет телефона.
– Ну тогда зайдите еще раз.
– Мы за городом живем. Далеко. На электричке ехать надо. Спасибо. Как-нибудь потом зайду. А вы узнайте, спросите у редактора.
– Обязательно! До свидания, Машенька! – Тоня сняла с елки конфету и мандарин и протянула девочке. Та взяла их своими худенькими пальчиками. Из рукавов ее куртки свисали на резинке маленькие пушистые варежки.
– Спасибо, – опять тихо сказала она. И они ушли.
Тоня стояла у окна и смотрела им вслед. Смотрела, как они медленно идут по плохо очищенной от снега дороге.
Вскоре пришел Наум Абрамыч. Веселый, бодрый, морозный. В сумке звякали бутылки.
– Антонина! Одна? А где все? – спросил он, доставая из сумки шампанское.
– Женька куда-то убежала. Остальных не видела. Наум Абрамыч, а вы не знаете такого Ларина?
– Ларина? – удивленно посмотрел он на нее. – А почему ты про него спросила?
– Приходила женщина с девочкой Машей. Женщина искала этого Ларина.
– А Женька где была?
– Ее не было. А когда пришла, я спросила..
– И что она?
– Говорит, что Ларин уволился и тут же опять убежала куда-то. Я обещала женщине узнать. Она зайдет, когда сможет. Так вы знаете такого?
– Хм... – Наум Абрамович как-то растерянно потрогал себя за нос. – Знаю ли я такого? – он озадаченно почесал подбородок. Наконец, уже потрогав себя за ухо, посмотрел на Тоню и сказал:
– Я сначала с Женькой должен поговорить.
В дверях возникла Женька в куртке. Подкралась тихонько.
– О чем это со мной говорить хотите? – фальшиво улыбаясь, поинтересовалась она.
– Тоня, поставь на кухне шампанское в холодильник!
Взяв бутылки за горлышки, как гранаты, Тоня вышла, закрыв за собой дверь. Поняла, что предстоит разговор не для ее ушей. Поставила бутылки в холодильник.
Потом включила кофеварку. Из кабинета слышались тихие голоса. Их заглушала урчащая машина. Когда она затихла, Тоня услышала Женьку...
– Его уже нет! – кричала она. – Нет! Он умер! Зачем его воскрешать?
Что отвечал Наум Абрамыч, она не услышала, и снова закричала Женька:
– А мне? Что?! Есть не надо? Наряды покупать не надо? Мне тоже много чего хочется! Да! И я себе не отказываю! И что?
Бу-бу-бу... Это – Абрамыч.
– А откуда у меня лишние деньги? Пусть сама работает!
Хлопнула дверь, Женька выскочила из кабинета. Влетела в кухню, достала с полки сигареты, закурила...
Тоня молчала. Потом налила кофе в чашку.
– Жень, хочешь кофе?
– Отвали! – нервно затягиваясь, бросила она.
Тоня удивленно посмотрела на нее. Вот тебе и легкий характер! А Женька, не выпуская изо рта сигареты, зашла в комнату, взяла сумку и, громко стуча каблуками, пошла к выходу.
Хлопнула дверь.
Тоня посидела в недоумении и пошла в кабинет.
– Можно?
– Заходи! – редактор был внешне спокоен. – Ну что? Будем праздновать Рождество вдвоем?
– А Женька?
– Ушла. Поговорили.
– Так вы знаете, где Ларин сейчас? Я женщине обещала…
– Нет. Его действительно уже нет. Всё, забыли.
– А мне его и забывать не надо. Я его и не знала.
– Вот и хорошо! – опять почему-то вздохнул редактор, но тут же бодро сказал:
– Будешь принимать дела.
– Чьи? – Тоська оглянулась на пустое место Женьки.
– Да, ее...
– А она сама что?
– Она уволилась. Теперь ты будешь вместо нее. Займешь ее место.
– Еще и ее? – усмехнулась она, ожидая вопроса: «А кого еще?»  Но редактор не обратил внимание на ключевое слово «еще», только спросил:. – Работать на компьютере умеешь?
– Немного. Печатать смогу.
– Хорошо. И разбери бумаги Женьки, приведи в порядок папки по месяцам. Потом будем готовить следующий номер.
– А сейчас что будем делать?
– Сейчас? А что сейчас? – удивленно посмотрел он на Тоню и увидел нарядный сверточек в ее руках. – Будем праздновать Рождество! Вдвоем. Женька ушла. Остальные забыли. У тебя кому подарок?
– Вам.
– Давай на ты!
– Тебе! – Тоня протянула сверточек из голубой бумаги со снежинками.
– А это – тебе!
В коробочке для Тони лежал ангел-близнец. Они даже не улыбнулись такому совпадению. И редактор не сказал ничего оригинального: что-нибудь про родство вкусов или про родство душ... Думая о чем-то другом, он в задумчивости оглянулся на осыпавшуюся елку. Спросил рассеянно:
– Ну что, начинаем праздновать? 
  Тоня тоже посмотрела на нее.
– Что-то не хочется. Я лучше елку разберу. До нового года не достоит.

***

На следующее утро Тоня сидела на месте Женьки и печатала на компьютере отредактированные статьи.
Заглянул шофер Николаич.
– Что, шефа еще нет?
– Нет.
– Задерживается? Не звонил?
– Не звонил. Хотите кофейку вам сварю. Пока ждете...
– Не отвлеку?
– Нет, я и сама уже хотела, – соврала Тоня. Николаич ей нравился. Он был похож на артиста Олега Ефремова в роли таксиста из фильма «Три тополя на Плющихе». Николаич и сам в прошлом таксистом работал. Артистку Шмыгу возил. А потом, когда все таксопарки развалились, ушел оттуда. Николаич был коренной москвич. Вроде бы, простой мужик. А вот была в нем какая-то столичная интеллигентность. Иными словами – Олег Ефремов в роли интеллигентного шофера московского такси.
Тоня отправилась вслед за Николаичем на кухню.
– Сейчас кофе попью и, если шеф не приедет, поеду мыться.
– И куда вы мыться поедете? Домой?
– Зачем домой?
– Ну как... мыться же! В ванной?
Николаич рассмеялся.
– Да я не сам! Я машину помыть.
Теперь засмеялась Тоня. Они выпили кофе, и Николаич уехал.
А Тоня вернулась к своей работе. Допечатав, она перебрала папки с материалами для журнала. Распределила по месяцам. В одной папке наткнулась на рукописи Женьки. Пролистала несколько страниц... «Действительно, совсем неграмотная!» Сложенные, как для конверта, исписанные листы Тоня не тронула: «Письма»! И, дойдя до конца, она вдруг увидела фотографию.
На ней были изображены трое: парень в камуфляжной форме, под ней тельняшка, на затылке берет со значком, чуб кудрявый выпущен. Рядом – девушка с маленьким ребенком на руках. Парень улыбался весело, девушка – растерянно. Тоня перевернула фотографию. На обороте неровным детским почерком было доверчиво написано: «Семья Лариных».
Тоня еще раз взглянула на фотографию. У парня была знакомая веселая улыбка, форма ВДВ. «Войска дяди Васи». И девушка... та, что приходила. И эта малютка, видно, и есть Маша.
И стало ясно, к кому приходила женщина с Машей. И кто такой Ларин. И почему так отчаянно кричала Женька.
В Тониной жизни уже была такая «Женька». Ее звали Мурой. А в прошлом – Муратом.
  Тоня еще раз взглянула на фотографию, вздохнула, положила назад в папку к письмам, завязала папку на тесемки, надписала на обложке: «Архив...»
– А чей?
Не придумав ничего, положила в ящик стола.
– Потом отдам Науму. Он вернет. Он знает кому.