Протопоп Аввакум в Забайкалье

Судьбу его знаю, изучал давно. Пишу вынужденно, ибо лет десять-двадцать тому назад, когда я стал писать о монголах, возмущений со стороны читателей было много. В основном сетовали: «Почему о монголах? Пиши о русских!» Жалобы в органы писали и пишут до сих пор. Я отбояривался: «Русских литераторов много. Почему они не пишут о своей истории?».
Читатели, видимо, не находили, моим доводам не внимали. Позже я убедился: народ не знает об истории вообще, тем более - о своей истории, надо писать. Вот и начал.
Конечно, повествования на русском языке о Забайкалье были и до протопопа Аввакума (1620-1682), и я к ним вернусь, но лучше всех и красочнее, да ещё с «мунгальскими» оттенками, пейзажами и упоминаниями, описал наш край именно он, бывший здесь с 1656 по 1661 годы. Его сослали в 1653 году в Тобольск, а оттуда до нас. Сибирская ссылка Аввакума длилась десять лет.
Жизнь свою он описал сам, став первым мемуаристом Забайкалья, а может быть и России. Его «Житие протопопа Аввакума, им самим написанное» читать в оригинале современнику трудно, хотя я изучал древнерусский. Лучше всего «Житие» передавать через опыт перевода Натальи Владимировны Понырко, где потерь вообще не ощущается.
Об убеждениях и старообрядчестве протопопа писать мне не пристало, ибо для этого надо очень хорошо разбираться в христианстве, быть православным. Скажу кратко: от убеждений своих Аввакум не отрёкся, повторяя, что «от дьявола житья не стало». Сегодня протопопа Аввакума называют евразийцем, современный философ Александр Дугин считает его «Последним человеком святой Руси».
Мне же лучше всего описать его годы, проведённые в Забайкалье. Они упомянуты в его «Житии», написанном им в 1672-1673 годах в Пустозёрске. Язык произведения и в оригинале, и в переводе великолепный. Лев Толстой назвал Аввакума «Превосходным стилистом». Подобных высказываний о «Житии» протопопа несколько.
  «Занеже люблю свой русский природный язык, виршами философскими не обыкл речи красить», – пишет протопоп в своём «Житии». По этому поводу вспоминается моё любимое стихотворение Семёна Липкина о русском языке:

* * *

Я люблю твой язык больше жизни своей,
В нём негромко звучание чешского, польского,
Он славянский, однако, в нём столько монгольского,
Столько финских и тюркских корней и кровей.

Я люблю твоих грозных и жалких царей,
Злоумыслие Софьи в натопленной девичьей,
Городничих твоих и твоих бунтарей,
И немецких принцесс, и убитых царевичей.

Я солдатом твоим был в блокадных снегах,
В окружённых станицах донского казачества,
Уничтожат меня, втопчут плоть мою в прах,
Но душа моя в прахе зерном обозначится.

При упоминании Аввакума нам уместно приводить великолепные образцы русского языка. О себе он пишет:
«Рождение же моё в нижегородских пределах, за Кудьмою рекою, в селе Григорове. Отец мой был священник Петр, мать – Мария, во инокинях Марфа. Отец мой прилежал к питию хмельному, мать же моя была постница и молитвенница, всегда учила меня страху Божию. Я же, увидав однажды у соседа умершую скотину, в ту ночь, поднявшись, долго плакал пред образом о душе своей, помышляя о смерти, что и я умру, и с тех пор привык каждую ночь молиться.
Потом мать моя овдовела, а я осиротел рано, и от своей родни был в изгнании».

Вся его жизнь было сложной и трудной. Вот как он описывают подробности из своей судьбы, характеризуя жизнь Руси того времени:
«А когда ещё был я в попах, пришла ко мне исповедаться девица, многими грехами обременённая, во всяком блуде и разврате повинная, и начала мне, плачась, подробно возвещать в церкви, пред Евангелием стоя. Я же, треокаянный врач, слушавший её, сам разболелся, изнутри распаляем огнём блудным.
И горько мне стало в тот час. Зажёг три свечи и прилепил к аналою, и возложил правую руку на пламя, и до тех пор держал, покуда во мне не угасло злое разжжение.
И отпустив девицу, сложив с себя ризы, помолясь, пошёл в дом свой зело скорбен; время же близко полуно¬чи. И придя в свою избу, стал я плакать пред образом Гос¬подним, так что и очи опухли, и молиться прилежно, чтобы отлучил меня Бог от детей духовных, понеже бремя тяжко, не могу носить. Пал я на землю, и рыдал горько, и забылся лёжа.
Не знаю, как, плачу, а очи сердечные у реки Волги. Вижу: плывут стройно два корабля золотых, и весла на них златы, и шесты златы, и все золотое. По одному кормщику на них сидят. И я спросил: «Чьи корабли?» И они отвечали: «Лукин и Лаврентиев», – сии были мне духовные дети, меня и дом мой наставили на путь спасения и скончались богоугодно. А после этого вижу третий корабль, не златом украшен, но разными красотами испещрён, красно, и бело, и сине, и черно, и пестро, ум человеческий не вместит такой красоты и лепоты; юноша светел, на корме сидя, правит; бежит (корабль) ко мне из-за Волги, как проглотить меня хочет. И я вскричал: «Чей корабль?» И сидящий на нем отвечал: «Твой корабль. На, плавай на нём, коли докучаешь, с женою и с детьми». Я в трепете сел и размышляю, что это за корабль и что это будет за плавание.
И вот по недолгом времени, как писано, «объяша меня болезни смертные, беды адовы обыдоша мя, скорбь и болезнь обретох» у вдовы начальник отнял дочь. И я молил его, чтобы сиротину возвратил к матери. А он, презрев моление наше, воздвиг на меня бурю, и у церкви, придя толпою, до смерти меня задавили. И я лежал в забытьи полчаса и больше и снова ожил Божиим мановением. Он же, устрашась, отступился от девицы. Потом научил его дьявол: придя в церковь, бил и волочил меня за ноги по земле в ризах. А я молитву говорю в то время.
Потом иной начальник в иное время на меня рассвире¬пел: прибежав ко мне в дом, бил меня и на руке, как пес, покусал персты; когда же наполнилась гортань его крови, тогда выпустил из зубов своих мою руку и, меня оставив, пошел в дом свой. Я же, поблагодарив Бога, завертев руку тряпкой, пошел к вечерне. И по дороге он же наскочил на меня снова с двумя пистолями и выстрелил из пистоли. И Божиим мановением на полке порох пыхнул, а пистоль не выстрелила. Он же бросил её на землю и из другой выстрелил снова. Божия же воля так же учинила: и та пистоль не выстрелила. Я же прилежно, идучи, молюсь Богу, осенил его больною рукой и поклонился ему. Он меня лает, а я ему говорю: «Благодать во устах твоих, Иван Родионович, да будет».

Точно также жгли свои пальцы на лампаде и в наших степях, случай такой описан в трилогии Даширабдана Батожабая.
Далее он описывает свою ссылку в Тобольск, оттуда в Братский острог, где он сидел с аманатами, то есть с нашими предками. «В шестую неделю после побоев перевёл он меня в тёплую избу, и я тут с аманатами и с собаками зимовал, скован. А жена с детьми вёрст за двадцать была сослана от меня».

И дальше, уже Хилок, Иргень, Нерча…
«Весной снова поехали вперёд. Все разорено: и запасы, и одежда, и книги – все растащено. На Байкалове море снова я тонул. По реке по Хилку заставил меня (Пашков) лямку тянуть; зело тяжек путь по ней был: и поесть некогда было, не то что спать; целое лето бились против течения. От тяготы водной осенью у людей и у меня стали ноги пухнуть и живот посинел, а на другое лето и умирать стали от воды. Два лета бродил я в воде, а зимами волочился волоком через хребты.
На том самом Хилке в третий раз тонул. Барку от берега оторвало; у людей стоят, а меня понесло; жена и дети остались на берегу, а меня сам-друг с кормщиком понесло. Вода быстрая переворачивает барку вверх дном и снова палубой, а я на ней ползаю и кричу: «Владычица, помоги! Упование, не погрузи!» Иной раз ноги в воде, а иной раз выползу наверх. Несло с версту и больше, да перехватили; всё размыло до крохи. Из воды выйдя, смеюсь, а люди те охают, глядя на меня, платье-то по кустам вешают. Шуб шёлковых и кое-какой безделицы-той было много ещё в чемоданах да в сумах – с тех пор все перегнило, наги стали.
А Пашков меня же хотел бить: «Ты-де себя выставляешь на посмешище». И я, в куст зайдя, к Богородице припал: «Владычица моя, пресвятая Богородица, уйми дурака того, и так спина болит!» Так Богородица-свет и уняла – стал по мне тужить.
Доехали до Иргеня-озера. Волок тут, стали волочиться. А у меня (Пашков) работников отнял, другим наняться не велит. А дети были малёньки: таскать не с кем, один бедный протопоп. Сделал я нарту и зиму всю за волок бродил. У людей и собаки в подпряжках, а у меня не было ни одной, кроме двух сынов, – малёньки еще были Иван и Прокопий, тащили со мною, что кобельки, за волок нар¬ту. Волок – вёрст со сто; насилу, бедные, и перебрели. А протопопица муку и младенца за плечами на себе тащи¬ла. А дочь Аграфена брела-брела да на нарту и взвалилась, и братья её со мною помаленьку тащили. И смех, и горе, как помянутся дни те: ребята-те изнемогут и на снег повалятся, а мать по кусочку пряничка им даст, и они, съевши, опять лямку потянут.
И кое-как перебились через волок да под сосною и жить стали, что Авраам у дуба Мамврийского. Не пустил нас и в засеку Пашков сперва, пока не натешился; и мы неделю-другую мёрзли под сосною с ребятами одни без людей на бору; потом в засеку пустил и указал мне место. Так мы с ребятами огородились и, балаганец сде¬лав, огонь курили. И как до воды домаялись весною, на плотах поплыли по Ингоде-реке; от Тобольска четвёртое лето.
Лес гнали строевой, городовой и хоромный, есть стало нечего, люди стали мереть с голоду и от водяных бродней. Река песчаная, (дно) сыпучее, плоты тяжёлые, приставы немилостивые, палки большие, батоги суковатые, кнуты острые, пытки жестокие, огонь да встряска. Люди голод¬ные, только начнут бить, ан он и умрёт, и без битья насилу человек дышит. С весны по одному мешку солоду дано на десять человек на все лето, да-петь работай, никуда на промысел не ходи. И вербы, бедный, сбродит нащипать в кашу – и за то палкою по лбу: «Не ходи, мужик, умри на работе». Шестьсот человек было, всех так-то перестроил (Пашков). Ох, времени тому, не знаю, как из ума он исступил!
Однорядка московская жены моей не сгнила, по-русски рублей в двадцать пять, а по-тамошнему и больше. Дал нам четыре мешка ржи за неё, и мы, с травою (перемешав), перебивались. На Нерче-реке все люди с голоду померли, осталось небольшое число. По степям скитаясь и по лесу, траву и коренья копали, и мы с ними же, а зимою сосну. Иной раз кобылятины Бог даст, а иной раз кости зверей находили, поражённых волками, и, что от волка осталось, то мы глодали; а иные и самих замёрзших волков и лисиц ели.
Два сына у меня умерли в тех нуждах. Невелики были, да все одно детки. Пускай их, Бог их приберёт. А с другими мы, скитаючись, наги и босы, по горам и по острым каме¬ньям, травой и кореньями перебивались. И сам я, грешный, причастен был мясу кобыльему и мертвечине по нужде».

Жизнь для умного человека понятная, разъяснять не надо.
«Так вот, с Нерчи-реки возвратились мы назад на Русь. Пять недель по льду голому ехали на нартах. Мне (Паш¬ков) под ребят и под домашнюю рухлядь дал две клячи, а сами мы с протопопицей брели пеши, убиваясь о лед. Страна варварская, инородцы немирные, отстать от лоша¬дей не смеем, а за лошадьми идти не поспеем, голодные и измученные люди. В одну пору протопопица, бедная, брела-брела да и повалилась, и встать не может. А другой, тоже измученный, тут же взвалился: оба барахтаются, а встать не могут. После мне, бедная, пеняет: «Долго ль-де, протопоп, сего мучения будет?» И я ей сказал: «Марковна, до самой до смерти». Она же в ответ: «Добро, Петрович, тогда ещё побредём».
Курочка у нас была чернёнька, по два яичка на всякий день приносила, Бог так устраивал ребяткам на пищу. По грехам нашим, в то время, везя на нарте, задавили ее. Не курочка, а чудо была, по два яичка на день давала. А не просто нам и досталась. у боярыни куры все занемогли и переслепли, пропадать стали; и она, собрав их в короб, прислала ко мне, велела об них молиться. Я, грешный, молебен пел, и воду святил, и кур кропил, и, в лес сходив, корыто им сделал, и отослал назад. Бог же, по вере ее, и исцелил их. От того-то племени и наша курочка была.
Снова приволоклись на Иргень-озеро. Боярыня прислала-пожаловала сковородку пшеницы, и мы кутьи наелись».

Видел и, видимо, говорил протопоп Аввакум и шаманов местных. Вот его описание: «Отпускал он (Пашков) сына своего Еремея в Мунгальское царство воевать – казаков с ним семьде¬сят два человека да тунгусов двадцать человек – и заста¬вил инородца шаманить, сиречь гадать, удастся ли им поход и с добычею ли будут домой. Тот же мужик-волхв близ моего зимовья привел живого барана ввечеру и стал над ним волхвовать; отвертев ему голову прочь, начал скакать и плясать и бесов призывать, крича много; о землю ударился, и пена изо рта пошла. Бесы его давили, а он спрашивал их, удастся ли поход. И бесы сказали: «С побе¬дой великою и с богатством большим будете назад».

Но провидение оказалось ложным, казаков всех убили, и в «Житии», после многих случаев, это описано так: «Тогда Еремей, отцу своему поклонясь, все подробно ему рассказал: как без остатка войско побили у него, и как увёл его инородец пустынными местами, раненого, от монгольских людей, и как он по каменным горам в лесу семь дней блудил, не евши, одну белку съел; и как в моем образе человек ему явился во сне и благословил и путь указал, в которую сторону идти, а он вскочил и обрадовался и выбрел на дорогу. Когда отцу рассказывает, а я в то время пришёл поклониться им. Пашков же, возведя очи свои на меня, вздохнув, говорит: «Так-то ты делаешь, людей-тех столько погубил». А Еремей мне говорит: «Батюшка, поди, государь, домой! Молчи, ради Христа!» Я и пошёл.
Десять лет он меня мучил, или я его – не знаю, Бог разберёт».

Характерно, что в условиях ссылки, протопоп Аввакум разработал каноны старообрядческого богослужения. Надо сказать, что «Житие» его переведено на европейские и азиатские языки, стало шедевром мировой литературы, но мало известно в Забайкалье, где, практически, не знают о своей истории.
Конечно, нельзя утверждать, что в «Житии» протопопа досконально всё достоверно, тут надо учитывать все факторы, но описание, в основном, верное. При этом никаких походов в Монголию, конечно, Афанасий Филиппович Пашков (год рождения неизвестен, умер в 1664 году) не предпринимал, ходил на земли монгольских племён, обитавших в Забайкалье.
Протопоп Аввакум Петров не был чьим-нибудь врагом, он был убеждённым противником реформы церкви. Прибыв из ссылки в Москву 1663 году, он был сослан в Мезень, затем снова привезли в Москву. Его содержали в монастырях, а в 1667 году сослали в Пустозерск, ныне это территория Ненецкого автономного округа, 14 лет его содержали в земляной тюрьме.
24 апреля 1682 году протопоп Аввакум и его товарищи по тюрьме были сожжены за свои убеждения. Поводом послужило его письмо царю Фёдору Алексеевичу и патриарху Иоакиму.
Жена его Настасья Марковна (1624-1710), прошедшая с мужем сибирскую ссылку и все тяготы, осталась в 1667 году в Мезени, до 1693 года вместе с двумя старшими сыновьями сидела в земляной тюрьме, но они покаялись и были отпущены. Умерла Настасья Марковна в Москве в 1710 году, ей было 86 лет. Но кому ведома судьба этой великой женщины?
Забайкальцы обязаны знать судьбу непокорённого протопопа Аввакума, который вписал свою жизнь в историю края и России.

На снимке: репродукция картины художника С. Д. Милорадовича «Аввакум в Сибири» (1898). Мальчик, кажется, в бурятской одежде. Вообще, вся работа довольно идиллическая.