Все начинается хорошо люди моего рода

Все начинается хорошо:
люди моего рода

Почти все начинается хорошо.
Но то все, что начинается хорошо, заканчивается плохо.
Законы бытия. Анатолий Нижегородов.

Нет, я еще не написал книгу «Законы бытия». И не напишу, потому что я не философ, а инженер, но это не мешает мне наблюдать жизнь и размышлять о ней.
Зато я уже завершил книгу «Те, кто были со мной», и почти завершил вторую книгу «Люди и персонажи».
Обе задумывались как некий «сериал» из коротких новелл-рассказов и новелл-размышлений, но связанных между собой, как связаны дни и годы жизни. 
«Те, кто были со мной» – это книга о людях, которые окружали меня в различные периоды жизни, о друзьях, девушках и женщинах, которых я любил, о семье, в которой я родился, о семье, в которой родились мои дети, о многих других, с кем сводила жизнь, и, наконец, о мире, в котором мы живем.
«Люди и персонажи» – о том же. Но воспоминаний в ней меньше, а размышлений больше.
Кажется, все уже написано, можно и остановиться…
Нет, еще не все.
Если вы прочтете мой эпиграф и слова, приведенные ниже, то поймете, о чем здесь пойдет речь.

«Ещё совсем недавно я бы прыгала от радости, если бы у меня появились такие шторы, – произнесла бабушка, – а сейчас ни крупинки желания... Оно уходит, девочки... Желание уходит. Ко всему. И к вещам, и к людям... Делайте всё, пока у вас есть на это желание. Тратьте деньги на ерунду – не копите! Ерунда дарит радость, а накопления – нет. Куда копить? На похороны? Ещё никого не похороненным не оставили... Радуйтесь, пока есть радость... Любите, пока хочется... Наступает время, когда и тепла человеческого не хочется... Ничего уже не хочется. Наверное, природа так специально устроила, чтобы мы спокойнее уходили, не цеплялись ни за барахло, ни за людей. Вот и я уже готова уйти».
Это слова Лилия Град. Кто она? Не знаю. Я нашел эту мысль в какой-то соц. сети, и она попали в точку.
 
Речь пойдет о тех, кто были со мной первыми и окружали меня с рождения – о моих родителях, а также о и их родителях и их судьбах.
Я задаюсь вопросом: «была ли их жизнь счастливой или хотя бы такой, о
которой можно было бы сказать в конце жизни – я доволен»?
Я задаюсь вопросом: «была ли моя жизнь счастливой или хотя бы такой, о которой я мог бы сказать – я доволен»?
И я задаюсь вопросом: «а как у других? Есть на свете тот, кто скажет о себе, что он прожил счастливую жизнь»?
За всех не скажу, не могу знать, но подозреваю, что почти всё и почти у всех начинается хорошо. Вот только заканчивается плохо.
……………………………………………………………………………………….

Люди моего рода.

Некоторые утверждают, что помнят грудь своей матери, вкус и запах ее молока. Если они не врут, то это приподнимает их матерей до уровня святой Марии, а их самих – до младенца Христа. Наверное, из них впоследствии вырастают великие писатели и ученые.
Увы, я ничего такого не помню.
Мое первое воспоминание – очень бытовое, приземленное и прозаическое.
Связано оно с Мамой, и я это помню достоверно. Я сижу на горшке, сижу долго, потом Мама поднимает меня на ноги, и вытирает попу, потертой о саму себя бумажкой. Потом натягивает на меня трусы, открывает форточку, выносит горшок, и я слышу, как содержимое сливается вместе с водой.
У нас был туалет, а в нем и унитаз, только слив уходил в выгребную яму, а не в канализацию. Просто сидеть одному в туалете мне было страшно, наверное, я там ныл, поэтому им приходилось терпеть меня в комнате. Но я был ребенком и мне это прощалось.
Потом я начал ходить в детский сад и следующее воспоминание, связанное с Мамой, таково. Зимой она тащит меня, сидящего в санках, закутанного в шаль. Я еду по тротуару, покрытому уплотнившимся снегом. Изредка я вижу тусклые фонари над собой и падающие с неба мелкие снежинки. Передо мной мелькают заснеженные валенки Мамы, которая спешит домой. Мне уютно и тепло.
Еще одно воспоминание, когда Мама привела меня в школу на первую линейку. Я держу букет цветов, а она держит меня за руку. Вокруг толпа детей и родителей, а там, впереди, какие-то люди говорят нам что-то. Затем все хлопают в ладошки…
Потом я сижу на первом уроке с первым своим школьным другом – Юркой Лудцевым, но это уже без нее.
В детской памяти запечатлелись такие образы матери. Вот она стирает одежду, потом кипятит в тазике на плите постельное белье, вот она развешивает его сушиться, потом гладит все это. А вот она подметает и моет полы, варит что-то на кухне, моет посуду и т. д. и т. п., и так без конца, как будто в этом состоит смысл ее жизни.
Еще я помню, как Мама частенько подходила ко мне и спрашивала, как от нее пахнет. Она выдыхала мне в лицо и спрашивала: «какашками пахнет»?
Я отвечал: «нет». Но она не очень-то верила мне.
Тогда я не понимал этого вопроса и только когда стал постарше, то и сам начал замечать, что многие люди иногда пахнут плохо, а некоторые паталогически вонючи. У таких людей галитоз, и чаще всего он связан с неисправной работой кишечника, но тогда я таких мудреных слов не знал.
А еще она мне говорила, что наш Папа гулящий. Она жаловалась мне, а я не понимал, о чем она говорит.
Но, как не странно, нет ни одного воспоминания, в котором я бы сидел у нее
на коленях, и я не помню, как она меня целовала или гладила по голове. Вообще не помню никаких проявлений нежности с ее стороны.
Впрочем, одно воспоминание все же есть. Она чесала мне маленькому спинку, когда я не мог заснуть. Видимо, я приходил в родительскую спальню и жаловался на свою детскую бессонницу.
Вот бы сейчас мне ту мою бессонницу.
И все же Мама наверняка ласкала меня, но я этого, почему-то, не помню.
Судить ее я не вправе. Стирки, гладежки, мытье полов, приготовление еды и все прочее – все это действительно полностью заполняет дни…
………………………………………………………………………………………
После смерти отца в 2009 году я перевез ее в Иркутск из Хабаровска, и мы купили двухкомнатную квартиру на деньги, вырученные от продажи Хабаровской «двушки».
Когда мы стали жить по соседству, я часто приходил к ней, мы разговаривали, она рассказывала мне о своей семье, о своем детстве, и так мы восполняли упущенное время.
Ее мать, моя бабушка (баба Маша), делала все то же самое, что и она, только еще доила корову, кормила кур, и делала все прочее, что свойственно деревенской жизни. Вкалывала всю жизнь до самой смерти. И моя Мама всегда жаловалась на свою, что никогда она не ласкала ни ее, ни других своих детей. Ей просто некогда было это делать.
А когда в их семье умирал один из детей, сильно никто не горевал. Моя бабушка родила семерых, но выжили четверо. Время было тогда голодное.
У моей Мамы дети не умирали, потому что сменилась эпоха. Но она сделала тринадцать абортов и винила в этом моего отца.
Брат Володя был первенцем, вот он и остался цел, а потом за шесть лет до моего рождения она отправила тот свет еще пять-шесть моих сестер и братьев, как и
после меня еще бог весть скольких…
Тринадцать – это приближенно. Вообще-то она говорила о двадцати трех. Но у нее начиналась деменция… Поэтому, пусть будет тринадцать. Не хочется выставлять ее монстром.
Мне она объясняла это тем, что не знала ничего о менструальном цикле и о том, что существуют презервативы. Но презервативы тогда были, как были и врачи-гинекологи, которые, наверное, объясняли ей, почему у женщин бывают месячные и с какой периодичностью они случаются.
Она мне просто врала, ссылаясь на то, что жила в глухой деревне, где все были «темные», хотя могла бы просто не рассказывать об этих абортах.
Но она рассказывала потому, что ненавидела моего отца, и из-за абортов (которые могла бы предотвратить), и из-за его любовниц. А то, что у отца было большая по тем временам зарплата, и то, что благодаря ему наша семья практически всегда селилась в хороших квартирах, при переезде отца к новому месту службы – этого она не замечала. Это было само собой разумеющимся. Об этом она молчала. Это мешало ей ругать и ненавидеть своего мужа.
Все дело в ее характере. А он у матери был сволочной, но узнал я об этом только когда сам уже изрядно состарился.
Когда мы начинали разговаривать, то с любой темы разговор переходил на отца. Поначалу я терпеливо слушал, но потом мне все это смертельно надоело. Слушать одно и тоже десять лет подряд, стало нестерпимо. И тогда я предупреждал ее: «если не прекратишь, то я встану и уйду». Но она продолжала, ее глаза излучали злобу, а лицо выражало лютую ненависть и становилось гримасой. А ведь она всю жизнь «просидела» у своего мужа на шее. Мать даже на простую работу она не могла устроиться без помощи Папы.
Я вставал, одевался и уходил. И теперь уже вся ее злость «сверлила» мой затылок. Не знаю как она, но я отходил от этого стресса пол дня. Каждая наша встреча проходила так и с годами они становились короче.
Иногда она говорили обо мне и моей судьбе. И всякий раз повторяла: «Толик, ты очень несчастный человек». Она говорила мне это с нежной жалостью…
Потом Мама переключалась на мою жену и наших дочерей, и нежность в голосе уже исчезала. Моя жена – тварь, а дети – сволочи.
Но никогда она не вспоминала плохо ни о моем старшем брате, который к тому времени уже несколько лет лежал в могиле, ни о его детях. Доставалось, правда, его жене Тамаре.
И мать знала, что доктором наук стал я, а Володя стал алкоголиком и последние годы практически не работал. Они бухали вместе с женой. На что они жили? На деньги с военной пенсии моего отца. Мать распоряжалась его деньгами… Ирония судьбы!
У матери, по мере угасания слуха, начались галлюцинации, и она постепенно сходила с ума. Мозг восполнял отсутствие звуков из внешнего мира тем, что было у него в памяти, сначала – песни ее молодости. А потом все что угодно…
Уверен, что она заболевала шизофренией, но диагноз никто не поставил и лечения не назначил, так как она не соглашалась идти не только к психиатру, но даже к сурдологу.
Почти тринадцать лет она прожила в Иркутске по соседству со мной и за эти годы даже мои дети не навещали ее, так как после первых нескольких встреч с ней дети поняли, что их бабушка – настоящий монстр. С ними она не говорила, а только смотрела. Но ее взгляд выдавал в ней больного и злобного человека.
Так мы и жили бок о бок, пока она не скончалась на девяносто втором году жизни, намного пережив двоих своих братьев и сестру.
………………………………………………………………………………………
Семья у человека одна – та, в которой он родился, воспитывался и рос. Потому что именно эта семья делает ребенка личностью. Или не делает. Все зависит от того, каковы родители.
Могла ли моя Мама повлиять на формирования моей личности? Конечно, нет. Уровень ее ценностей был несравненно ниже моего. Это очень жаль, но как не жаль, так оно было. 
Мне кажется, что Мама не любила меня. Она не читала мне в детстве книжки. Она не рисовала и не раскрашивала со мной картинки. И уроки никогда не проверяла – это делал отец. Я был одним из тринадцати, случайно оставшийся в живых.
Мое отношение к ней было испорчено последними десятью годами жизни в Иркутске. Эти годы сделали меня злым и холодным, но ведь она была психически больна. Слуховые галлюцинации и бредовые идеи – это верные признаки болезни. А я относился к ней, как равной. Мне бы жалеть ее, а я раздражался.
Потом у нее появился рак кожи, а через год-полтора – уже и внутренняя опухоль.
Лечение не особо продлило ее жизнь.
Мама умерла в мучениях 10 июля 2023 года и все мои обиды, и раздражение сразу исчезли.
……………………………………………………………………………………….
Была ли она счастлива?
Детство и юность Натальи Семеновны Тонких прошли в глухой деревне. Потом брак с не любимым человеком. Потом жизнь с ним. Потом аборты. Потом бесконечная ревность. А потом еще и тяжкие болезни под конец жизни.
А могла бы выйти замуж за деревенского Гришку, который ее любил, а возможно и она его…
Тогда бы она всю жизнь прожила в родной деревне, «ковырялась» бы в земле, что очень любила, родила бы трех-четырех детей…
Возможно, эта жизнь, если бы и не была счастливой, но, как кажется, была бы лучшим вариантом.

Но начало было хорошим. Окончание – исключительно плохим, увы.

Я не верю в Бога, но, если бы верил, и верил в жизнь души после смерти человека, я бы сказал, в надежде, что она услышит: «прости меня Мама. Прости за все. За то, что был не внимателен и раздражителен. Прости за то, что я винил тебя за твои аборты. Прости за то, что я винил тебя в том, что родился почти случайно. Прости и за то, что считал тебя не любившей меня матерью».
Я грешен. Я каюсь. Но она этого не знает, потому что ее больше нет. А в жизнь после смерти я не верю.
………………………………………………………………………………………
У моих родителей был и старший сын, но он остался жить не по случайности. Он первенец. И его Мама любила.
Жаль, что Володя плохо кончил. Повесился… Но, и у него был рак… И умер он, претерпев ужасные страдания.
Именно брат дал мне больше всего. Он приучил меня к книгам и классической музыке. Я прочитал всю русскую и зарубежную классику, полюбил Бетховена, Баха, Генделя...
Специально мной Володя не занимался, но он был мне примером. Разница в шесть лет не позволяла нам быть еще и друзьями.
………………………………………………………………………………………..
А что же отец?
Не знаю, как он относился к брату, но меня он точно любил. И вот у него на коленях я сиживал часто, когда мы смотрели наш первый маленький телевизор.
Офицерские пьянки за Китоем (река в Ангарске), на которые он брал меня с собой, позволили научиться третьекласснику, управлять автомобилем – УАЗИком, его служебной машиной. Поэтому, когда я лет в тридцать приобрел с финансовой помощью отца свой первый «Москвич-412», я просто сел в него и поехал, как будто всегда это делал.

Мы часто ездили за грибами с семьями других офицеров, и я стал грибником. И сейчас я люблю собирать грибы.
Наши поездки на поездах и совместный полет на ИЛ-62 в Москву – это были незабываемые впечатления.

О чем мы говорили, когда я был ребенком, отроком и юношей? Почти ни о чем. Отец был молчуном.

Правда была одна поездка из Москвы в Хабаровск с остановкой в Иркутске, чтобы навестить брата, которая длилась более недели. За эти дни в вагоне поезда мы
наговорились досыта и говорили обо всем на свете.
В то время мне было семнадцать, а отцу – сорок восемь. Отец возвращался из санатория в некогда советской Юрмале, а я из деревни в Воронежской области, откуда родом были мои родители.
Папа был военным, имел звание полковника и в то время занимал должность заместителя начальника Дальневосточного управления внутренних войск МВД СССР, а я доучивался в техникуме.
Путь был долгий и это обстоятельство, наверное, впервые в жизни так сблизило нас с отцом.

На маленьких станциях – Карымская, Чернышевск, Ерофей Павлович и многих других, если производили смену локомотива, мы выходили, как и прочие пассажиры, чтобы размяться и подышать. Смотрели, как бабушки и тетушки продают вареную картошку, соленые огурцы, пирожки и прочую снедь, покупали что-то, пирожками кормили собак, снующих среди людей, потом шли обратно в вагон. Ощущение бедности живущего здесь люда, заброшенности и забытости этих мест не пропадало по всему пути следования.
Так вот, в той поездке, мы прибывали на станцию Зилово. Я хорошо ее запомнил. Поезд еще не остановился, а к вагону-ресторану устремилась небольшая группа людей. Поезд остановился, и мы высунулись в окно, чтобы посмотреть – зачем. Открылась дверь, и руки людей потянулись вверх. Они давали деньги, а оттуда кто-то, не ведомый нам, выдавал по три-четыре упаковки куриных яиц. Я даже не поверил своим глазам. Огромный поселок в красивой местности и в долине с рекой. Частные дома, подворья. Почему не выращивать кур, коров, свиней?
Это обескуражило меня. Жить на земле и бегать к поездам, чтобы купить продукты?
Потом это время назвали брежневским застоем.
Отец мой был убежденным коммунистом. Он понял мой растерянный вид и сказал: «Толик, это временные трудности. Страна развивается».
Папа был умен.
……………………………………………………………………………………
Кажется тогда, в той поездке он впервые рассказал о войне.
Однажды в 1943 году они с деревенскими ребятами попали под бомбежку на железнодорожной станции «Грязи» Воронежской области, куда они отправились искать военкомат, чтобы подать заявления для отправки на фронт, не дожидаясь восемнадцатилетия.
Им повезло: все они уцелели, но через некоторое время их задержал патруль. После разъяснительной беседы в комендатуре их отправили домой. Сказали, что, когда придет время, их призовут.
 
В октябре 1944 отцу исполнилось восемнадцать, и вскоре он получил повест-
ку. Его призвали, но он попал в войска НКВД (теперь это Росгвардия, а в позднем СССР они назывались внутренними войсками), хотя в колхозе он работал трактористом и, казалось бы, ему был прямой путь в танковые войска. Но судьбу не выбирают.
На фронте отец не был и войны не видел, а нес службу по охране тепловой электростанции в небольшом городе в западной части СССР. А если бы попал туда, то, возможно, погиб, и не было бы ни меня, ни брата. Мать вышла бы замуж за деревенского парня Гришку, родила бы других детей, и дело обошлось без абортов. Возможно, ее жизнь была бы счастливее.

Война закончилась, отец написал заявление командиру о своем желании стать офицером. Заявление прошло по инстанциям, и было одобрено. Так он оказался в Москве, где два года обучался в училище НКВД по специальности «финансовое дело». Получил соответствующее удостоверение и по маленькой звездочке на каждый погон.
Жизнь отца, его внутренний мир, его воспоминания о своей юности, тем не менее, были по большей части скрыты от меня. Он не рассказывал, любил ли он свою жену Наташу (мою Маму) или просто пришло время, и он приехал, будучи офицером в родную деревню, чтобы выбрать самую красивую девушку. Да, моя Мама в юности была довольно красивой и фигуристой полнушкой. Это фото, где они с отцом еще жених и невеста, у меня сохранилось.
За ней ухаживали несколько парней, и один из них, уже упомянутый Григорий, ей тоже нравился. Когда я родился, Мама хотела назвать меня этим именем. Но отец решил, что я буду Толиком…

Офицер позвал в жены, а по тем временам для деревенской девушки – это все равно, что вытянуть козырную карту в игре на деньги.
За отпуск он успел, и поухаживать за ней, и жениться. После свадьбы она уехала с ним навсегда.

Это все я знаю со слов матери, а не со слов отца. И мне сейчас совершенно ясно, что женились они без любви.
Были ли они счастливы?

Когда я подрос, то часто слышал и старался понять ругань и обвинения в адрес отца. Мать постоянно «проедала ему плешь».
Он увлекался другими женщинами, а такое скрыть трудно. Да, в этом он был грешен, как и все мы…
О своих похождениях Папа мне не рассказывал никогда, даже, когда я сам стал совсем взрослым. Мы вообще о многом с ним не поговорили. О своей матери он ничего толком не помнил, потому что она рано умерла, а об отце говорил, что он погиб под Сталинградом и был пулеметчиком.
………………………………………………………………………………………
Когда он вышел на пенсию, они жили с матерью в Хабаровске, но почти как чужие. Примерно так же, как мы сейчас живем с моей бывшей женой.

Когда я в двадцать два года женился, и стал все больше открывать для себя окружающий мир и осмысливать его, мы стали разговаривать с отцом уже по-взрослому. Мы с женой, а потом и с детьми часто приезжали к ним из Братска, где я работал в индустриальном институте и писал кандидатскую диссертацию.
Мы приезжали погостить, они оживлялись, разговаривали, даже шутили. Но все это до поры до времени.

Когда отец дожил до семидесяти лет или около того, он совсем замолчал. Водку со мной уже не пил, а разговаривал неохотно. Много лет не выходил на улицу, либо сидел у телевизора, или читал газеты, лежа на кровати.
Особенно не знакомы мне его последние годы жизни. О чем он думал тогда? Чем томилась его душа? Все это тайна за семью печатями…
………………………………………………………………………………………
Мог ли мой отец считать себя счастливым?
Женился он на глупой деревенской девушке. Может и был немного влюблен, но в этом возрасте гормоны играют так сильно, что это было не важно. Главное – был секс. И это, конечно, приносило удовлетворение.
Но когда секс происходит с любимой женщиной (это я знаю по себе), ты не отворачиваешься от нее, а продолжаешь ее ласкать, гладить, говорить нежные слова.
А когда с не любимой, оргазм – это все! И тебе становится пофиг.

Карьера у Папы была гладкой, ровной, спокойной. Он на гнался за звездочками на погонах, не гнался за должностью, а просто честно работал. И это воздалось! Он вырос до полковника, имел хорошую зарплату. Еще у него были любовницы…
Он любил выпить, и всегда имел возможность, но и меру всегда знал. У него не было деменции и, тем более, Альцгеймера, как у моего тестя. И это уже удача.
Но пришла старость, а он рядом с ней, со своей женой, и никуда уже не деться. И тогда Папа замолчал… Перестал говорить навсегда. Не о чем было ему с ней разговаривать.
Так он и дожил до конца своих дней.
Вряд ли его жизнь можно назвать счастливой, но ведь бывают и гораздо худшие судьбы.
И все же я думаю, что он был глубоко несчастным человеком и, конечно, не был доволен своей судьбой.

Должен ли я попросить у отца прощения? Думаю, что нет. С ним мы ладили всю жизнь и ничто нам ее не омрачило. И он никогда ни в чем меня не упрекал. Да и я его – тоже.
………………………………………………………………………………………
Был у меня старший брат Володя, и я уже упомянул, что разница в возрасте у нас была в шесть лет, и не позволила стать нам друзьями.
Пока мы были детьми, то еще общались дома, иногда играли в шахматы, зимой ходили на лыжах, может и еще, чем-то занимались. Но в девятом классе он полностью погрузился в мир своих школьных друзей, а я третьеклассник, обитал в основном во дворе.

Мы почти уже не разговаривали.
Я учился в школе, а Володя поступил в Иркутский госуниверситет на факультет журналистики. Там он впервые влюбился. Звали его возлюбленную Татьяной. Она была старше его на три года. Не раздумывая, она затащила его в койку, а это сильно привязывает юношей. Я видел ее два-три раза и был удивлен, как можно было полюбить такую не красивую женщину, да еще, как кажется, не слишком здоровую: у нее был землистый цвет лица.

Эта безумная его страсть вскоре была разрушена ее изменой. Володины друзья по университетской общаге уличили ее, а она и не отпиралась. Просто послала его подальше.
Она ложилась под любого, только бы позвали замуж. А Володя был существенно младше ее, значит, и вероятность остаться с ним была не велика. Вот так она и искала.
А он болел ею довольно долго, но простить не смог.
Время лечит. Долго, но все же лечит.
……………………………………………………………………………………….
В 1974 году отца перевели по службе в Хабаровск, и нам с Мамой пришлось уже в начале 1975 лететь туда. В Хабаровске я отучился в техникуме, и в 77-м отец отпустил меня в Иркутск. Я поехал поступать в Иркутский политех.
Брат уже жил с другой женщиной – Тамарой, в ее большой квартире с ее матерью и у них уже была годовалая дочь. Тамара тоже была старше его, но на четыре года…
Однако она, в отличие от Татьяны, уцепилась за него и во всем ему потакала. Потакала всю жизнь. Он для нее был почти бог.

Любили ли они друг друга?
Брат молчал об этом. Но однажды, когда мы собрались все у родителей вместе и остались одни мужики, отец спросил его: «не жалеешь, что женился на ней»?
Он ответил: «жалею; рад бы разжениться, да куда там». У него уже было двое детей.
Володя, мой брат и две эти женщины… Ну, первую он хоть и безответно, но любил, а вторую? Сомневаюсь, что был счастлив с нею. И я точно знаю, что он изменял он ей многократно. Он был похотлив, как и отец.
Таким же был и я… Но это наследственность и совесть меня не мучила. И бра-
та, видимо, тоже.
Володя умер 17 февраля 2009 года через одиннадцать дней, после своего 57-летия.
……………………………………………………………………………………….
Прожил мой брат счастливую жизнь?
Конечно нет. Он был слишком умным, чтобы быть счастливым.
Не любимая жена, не любимая работа, а потом и потеря работы (это уже в конце девяностых). Поэтому он бухал, и долго, и по многу.
А потом случился рак. Ужасные боли, страдания и безысходность, которые закончились само повешением.
Мне сейчас 67 лет. Я пережил его на десять лет.
Надо ли мне покаяться, попросить у него прощения? Не знаю. Разве только за то, что я прожил более долгую жизнь…

И все же прости, брат! Хотя бы за то, что мы большую часть наших жизней практически не общались и были практически чужими. В этом больше виноват ты сам. Но и я – тоже виноват. Конечно, виноват.
………………………………………………………………………………………
Папа свою военную карьеру завершил в Хабаровске, встретил свое 83-летие 13 октября 2009 года, и умер через шесть дней – девятнадцатого октября от инфаркта на глазах у моей матери. Умер быстро, без мучений.
На похоронах все его сослуживцы отзывались о нем, как о честном офицере и добром человеке, умевшим прощать чужие ошибки. Мне стало ясно, что отца моего любили и уважали.
И это была правда. Мой отец действительно был очень добрым.
…………………………………………………………………………………….
Я много раз вспоминал ту нашу совместную поездку на поезде и долгие разговоры. Но вот теперь, когда прошло уже так много лет, я вдруг понял, что упустил очень важный вопрос о его отце – Федоре Ивановиче, и теперь расспросить о нем уже некого.

Мой отец родился в 1926 году, и когда началась война, ему было только четырнадцать лет. У него была старшая сестра Лиза и две младшие – Тоня и Маня. Федор Иванович, мой дед, в мае 1942 года был призван в армию. Они остались одни, потому что их родная мать Федосья Порфирьевна умерла от какой-то болезни за несколько лет до этого, а женщина, с которой жил Федор Иванович, имя которой я, увы, не помню, сразу ушла от них, потому что они чужие. Жизнь людей в те годы была слишком тяжелой…
Но они все выжили.

Странно, но отец за всю нашу семейную жизнь ничего не рассказывал ни о своей матери, ни о своем отце. Как-то раз он упоминал, что он был пулеметчиком и
погиб в Сталинграде. Видимо, он просто и сам мало что помнил.
Не сохранилось ни одной фотографии, где были бы его родители. Да и какие тогда могли у них быть фотоаппараты? Глушь, нищета, бедность.
В справке от министерства обороны (сайт «Память народа) красноармеец Нижегородов Федор Иванович значится жителем села «Падворки», но жил он в другом селе по соседству – в «Гудовке». И там, и там я гостил у своих родных в 1975 году во время той памятной для меня поездке.
На упомянутом сайте я нашел эти сведения о своем деде по отцу.
Нижегородов Федор Иванович. Красноармеец, 1904. Воронежская обл., Хворостянский р-н, Падворский с/с.
Место службы: ппс 1600, __.__.1942. Хворостянский РВК, Воронежская обл., Хворостянский р-н. Убит, 09.1942. Сталинградская обл., г. Сталинград. Похоронен в районе г. Волгограда.
Фотографии моего деда, одного из двадцати семи миллионов погибших на войне, у меня нет, и, разумеется, я его никогда не видел.
………………………………………………………………………………………..
Мне даже представить трудно, что может быть судьба страшнее, чем у него. Он родился в глухой деревне, женился на несчастной женщине, которая вскоре умерла. А потом война и быстрая смерть.
Вот уж действительно – лучше и не родиться…
Дед воевал, а отец верно служил своей стране.
Вечная вам память мои дорогие!
……………………………………
Отец моей Мамы.
Его звали Семен Семенович, но это почти все, что я знаю о нем достоверно. Знаю, что он работал в колхозе всю жизнь. Потом стал агрономом, но, когда началась война его тоже призвали. Однако на фронте он не был. Около года состоял на службе в какой-то воинской части рядом с Хворостянкой – это был их районный центр.
Мать приводила о нем весьма противоречивые сведения, как кажется, потому что сама плохо помнила его историю жизни.
 
То ли по состоянию здоровья, то ли, потому что он был агрономом, его вскоре вернули обратно, и он продолжал работать в колхозе. В конце концов, кто-то должен был выращивать урожаи. Стране надо было что-то есть, кормить армию.
Потом он стал пчеловодом, единственным в своей деревне. Я помню, как принимал участие в медогонном процессе.
У них был богатый сад во дворе. Там росли яблоки, груши, сливы, и даже маленькие арбузы.
Была корова и теленок, так что молока было вдоволь.
Но все это было уже в шестидесятых.

Он курил трубку и в возрасте 68 лет у него вылез рак на губе, который быстро свел его в могилу.
Всю жизнь тяжелый труд и на работе и дома. Вот и вся жизнь.
Это тот случай, когда о счастье и говорить не приходится.
……………………………………………………………………………………….
У матери было два старших брата, мои дядьки – Петр Семенович, старший, и Иван Семенович. А младше была сестра – тетя Шура. Их я видел, когда приезжал к ним в гости в 1976 году, а вот дядю Петю видел раньше – в первый наш приезд летом 1965 года, когда я еще только готовился пойти в школу.
Братья жили в деревне, а Александра Семеновна вышла замуж за городского, и они навсегда уехали оттуда. Она родила двоих сыновей и умерла намного раньше моей матери. Брат Иван тоже имел двоих сыновей, и так же, как его отец умер от рака довольно молодым.
………………………………………………………………………………………..
Самая горемычная судьба была у дяди Пети.
Он был участником войны, но оказался на Дальнем Востоке, где-то на Чукотке – в запасном полку. И, кажется, так и не побывал на фронте.
После войны он еще несколько лет не возвращался домой, а когда вернулся, то привез с собой молодую и очень красивую жену – так Мама рассказывала.

Все завидовали ему: он носил новенький офицерский китель с погонами лейтенанта, а на груди висели две-три медали.

Его жена быстро потеряла желание жить в этой «дыре» и уехала к себе в Воронеж.
Наверняка он сильно ее любил, но она не захотела быть с ним. Дядя Петя запил, тяжко запил, и умер, так и не достроив дом, который начал строить для своей будущей семьи.

Как рассказывала мать, с ним случился инфаркт, когда он работал в состоянии тяжелого похмелья у себя в доме, ставшего уже никому не нужным… Инстинкт заставил его ползти к дому родителей. Но он не дополз. И никто ему не помог, пока, наконец, кто-то из селян-соседей не сообщил его родителям. Но было поздно.
Слишком мало я знаю о них, чтобы сказать, хорошо или плохо прошла у них жизнь.
Я не дворянский кровей, увы. Иначе я знал бы больше о тех, кто были мои предки, которые родили моих дедов и бабушек.

Я из Иванов, которых называют «не помнящими родства». Родового древа у меня нет…
……………………………………………………………………………………….
В предисловии к моей первой книге «Те, кто были со мной» я задаюсь вопросами: какой я, что сделал хорошего в жизни, была ли значима моя жизнь, любил ли я, был ли любим..?
Но на эти вопросы уже есть ответы в других моих новеллах. А здесь я хочу ответить себе за тех, кто были со мной, на вопрос – а были ли они счастливы?