Ричи

Ну вот я и созрел. Ричи умер. Саркома не пощадила. Мой любимый кот погиб в самой неприятной форме. О чем я жалею? О том, что недостаточно уделял внимания. Да, у меня еще пятеро котов, некоторые из них вполне молодые, но меня мучает мысль об их кончине. Они же умрут раньше меня, да? Даже моя черепаха прожила лет тридцать и все равно я застал ее гибель. Неприятную. Гораздо лучше, когда животные погибают от старости, чем харкая кровью или от истощения. Я видел все это. Я видел то, на что не мог повлиять. Мой кот умер. Ради моего кота я начал писать "давид против левиафана", ключевая фраза была "Ричи вернулся" и теперь Ричи нет, так что я не вижу смысла писать дальше этот рассказ. То чувство, когда к тебе приходит кот, а тебе плохо либо с похмелья, либо из-за чего-то еще, это то, ради чего стоит жить. Ричи был прекрасным белым котом. Моим прекрасным белым котом. Берроуз был прав в своей безграничной любви к кошкам, и я его полностью разделяю в данном вопросе, даже несмотря на то, что всегда ненароком пытался ему подражать.
Я оставлю последний кусок "давид против левиафана" в память о Ричи. Маловероятно у меня появится желание браться за это снова. Все было ради него, все было ради Ричи. Дауд был ради Ричи и все остальные тоже. Теперь, когда он умер, во всем этом нет особого смысла. Не велика все-таки художественная ценность.
Просыпаешься под звон склянок, разбившегося стекла, шороха убегающей крысы, крики соседских детей. Треск будильника через минуту, мерзкий, как автомобильный вой за окном.
что у нас на сегодня? - протянувшаяся рука нащупывает и подносит мягкий листок к глазам Д.
Рука Ричи? – нет, та пахнет смолой. Глаза находят нужный день и время, написанные бисерным почерком.
Почерком Ричи? – нет, тот почерк неровный, невротика – Мой почерк? – сам себе не напишешь.
Почерк говорит.
Снова звон пустых склянок. В разбитых осколках этикетки наименований, не читаемых в темноте, не произносимых по памяти, необходимых для спокойного сна.
-По-моему, К. не вернется. – Чувствуется холодный взгляд в запотевшем зеркале.
Через три года меня увольняют. К. в этот момент выглядела бесподобно – стеклянные глаза, взгляд рыбий жир на голове в волосах. Обрамляют лицо; В трещинах, бледное, маленькие шрамы от бритвы – чувствует запотевшее зеркало в бессонных глазах. Отодрать кожу, вместе с волосами? Пусть будет видно, кто есть кто на самом деле – Я – настоящий, человеческий мальчик. Пусть остаются, только бы не быть человеком.
На автобусной станции быстро был куплен билет. Покупавший даже не увидел лица продающего – все расплывчатые, как чернильные кляксы, огромные пустые глазницы, у некоторых черви вместо зубов. Шагнул в автобус и упал на свободное место – последнее место, где доводилось поспать.
- Kann ich ihr Ticket sehen? Извините, я практикуюсь в немецком. Разрешите посмотреть ваш билет?
Конечно можно.
Белая рука протягивает четыре билета.
-Кай женится на мне – Агата улыбается белоснежно, как кинозвезда. – Тебе бы тоже не помешало жениться, Дэвид – она неправильно произносит это имя. Правильно «Daoud» - нужен образованный человек, чтобы сказать, как надо – Кай резко кивает.
не понять, может он просто старается не провалиться в дрему, провалившись во что-то похуже? Кольца дыма изо рта летят прямо в лицо – А где Кэрри? Головой в разные стороны, словно в поисках преследователя. Это единственное место где – Кэрри здесь нет. К., Кэрри, Кэрридан – три разные сущности возмущений в ноосфере. Агата смеется. Её белые зубы медленно чернеют с другой стороны, небо в кровоподтеках, весь рот – словно дыра в голове.
Спереди сидит Кэрридан – смотрит куда-то в окно, отрешена от нашей беседы, напевает мелодию из детских мультфильмов. Только она и Кай ее знают.
Была бы она не прекрасна? – если кожа была бы нежнее, волосы собраны из бесформенной кучи, глаза блестели от радости - … настоящая леди – зияющее отверстие во лбу в аккомпанемент вечеринке.
В руках Агаты игрушка-исполнитель желаний-машинка судного дня. Она обвивает её своими ветвями, листья появляются из набухающих почек – рыхлых, неровных -  и сразу чернеют. К. отходит на второй план, превращается в тень, какой была ее мать. Кай перестает смеяться и глупо улыбается. Его смех остается в стенах и потолке звездными пятнами, скачет из стороны в сторону и режет уши уже изнутри. Глаза не «улыбаются», только светятся совершенноточнонезлобой и обычной человеческой нененавистью. Незаметно вокруг все стихает, слышится только какой-то треск, треск бревен в камине, треск старого дерева под давлением, треск шкатулки, обросшей Агатой. Тело Агаты распирает изнутри, растут в стороны темные ребра, рот стекает на ковер, пол, прямо в землю, вниз, в космос. Вместо глаз два расползающихся пятна-паука. Агата-дерево – логичное продолжение Агаты рода человеческого. Листья темнее ночного неба и все живое, что было когда-либо словно стало углем.
В абсолютной тишине Кай хладнокровно рубит Агату топором, только щепки летят. Люди в автобусе пропадают и заставляют задуматься об апокалипсисе, который загадала Агата. И в этом апокалипсисе слышится только
--Kann ich ihr Ticket sehen? Извините, я практикуюсь в немецком. Разрешите посмотреть ваш билет?
Туманное состояние, вязкое и гнетущее. Вся дорога не долгая, но как только проснулся - длится вечность. Больше не закрыть глаза, не уснуть глубоким сном – ощущение падения из раза в раз выдергивает с дрожью по всему телу из того, что могло бы стать беспокойным сном, где его хохот отдается гулким эхо в голове. Эхо внутренних органов, страдальческое, сотрясающее, неприятно вибрирующее. Кишечник, желудок, легкие. Рвота. Удушье.
После такого надо прополоскать полость, перебить вкус нутра – голодного, горького. Вся жидкость отравлена, в универсальных бутылках вкус яда и пластика, подслащенного ягодами, фруктами – так называемый « сок» - трупный, очевидно – просто вода
– в детстве другая была -  из автоматов и за монетки. Хочешь пить? Полные карманы мелочи, гулкий звон и шелест воды. Что еще раньше было? Жаркое лето и холодная зима. Там, где детские воспоминания, пограничная система счисления переживаний. По математической формуле: ноль или единица – и ничего между. Неизвращенная, непритупленная, непастэльная, непресыщенная, неискушенная, детская, словно ненастоящая. Мальчики-девочки – нули, единицы – машинки-войнушки, дочки-матери, затем игра в доктора, протяженностью в юность, где ее калейдоскоп новых чувств и проносящихся дней перед глазами стирает грани между мужским и женским морем стыда и остается мутной пленкой до самого конца. Остается грязная речка, в которой вода -
-  тяжела, грубая. Режет горло, повреждает пищевод и наносит непоправимый ущерб.
Лицо знаменитости перед глазами, обтянутое изолентой  и проводами, обтянутое колючей проволокой вокруг шеи, истошные вопли. Удар по голове и глаза сами открылись.  «Вы поможете мне?» - рот не слушается и вместо слов льется булькающий и неприятный звук с дурными оттенками. Беспристрастный взгляд буравит сквозь затемненные очки – едва видны голубые глаза, глубоко в темноте виднеется ясное небо. Наконец, зашевелились тонкие змеи, скрывавшие желтые зубы. Спустя только какое-то время происходит эхо произнесенных слов, смысл которых остается висеть в воздухе до последнего момента. Пальцы сильно сдавливают горло, чувствуется сильный толчок. Сзади обвивает и тянет чья-то рука. В кричащий рот, прямо в глотку, льется черный тягучий напиток с острым и резким вкусом трав. Вновь удар, в этот раз – по лбу, и глаза закрываются. Сквозь звезды фракталов в безжизненной тишине космоса, спустя какое-то время я – вне него. Место вне мест, где событий нет, где спустя каждый шаг можно обернуться и увидеть их в каждом моменте. Вижу: в тряске стучусь в едва держащуюся дверь старого-старого дома. Вижу – следы на земле, путь вглубь леса, выскочив из автобуса, крича что-то нечленораздельно. Как едет автобус, как в нем, то спится, то просыпается в холодном поту. Сон в разбитой квартире, месяцы разносчиком корреспонденции, странных писем в местный костел. Страшных детей с именами животных, замышляющих что-то против приезжих, шепчущихся за спиной, проклинающих род человеческий. Скачет осень, лето, весна и вот – зима, когда бросился в поезд, забрав гроши из-под подушки, на следующий же день после разговора с Каем о бедственности положения – Ричи вернулся – Кай тогда сказал тихо и ясно:
Если раньше еще и было хоть что-то, что держало меня рядом с Агатой, а Агату живой, на плаву, то теперь – прошу меня извинить, Daoud, «герда»,К. Кэрри, Кэрриган, но мое сердце замерзло. Замерзло из-за Агаты. Не оказалось она драгоценным камнем и не стала спасительным чудом ни для меня, ни для всех остальных. Как я должен был жить с ней и всем тем ужасом, который она символизирует для меня? Как спать с неразорвавшимся снарядом, чувствуя его радиоактивный фон? Ведь и тебе это должно быть знакомо, так ведь? Иначе к чему все это ожидание, напросто так потраченные часы? - с этими словами Кай – «идеальный Человек» - прикладывается к пахнущей ягодами и полынью фляжке с серебряным гербом бюро на каждой ее стороне. Ее я видел когда-то давно и в памяти всплывает что-то щекочущее, но такое далекое, что ногами не дойти, крыльями не долететь в этом киселе – и без того все это длится уже слишком долго. Аккуратным и быстрым движением Кай прячет фляжку куда-то глубоко в свое нутро, но не торопится вытаскивать руку из-под складки пальто. Я дам тебе слово и путь, по которому легче идти, чем тебе может показаться, если, конечно, ты будешь в правильном душевном настрое. Слово это – для Кэрри. Передай К.:
Дорогая К.! Мы не сможем встретиться больше. Я обнаружил в себе нечто, уверен, что прячется и в тебе – холодный металлический шип, ставший во мне стержнем, окончательно заморозившим что-то другое. Мне никак невозможно более вспоминать прошлое. Сожалею, но прошлое – это ты, Кэрриган. Ничего не было никогда большим счастьем, чем ты и Агата, но есть вещи, что только я и Ричи… - меня передернуло, словно ослеп и бледный мир покосился; вспомнив про Ричи допускаешь, что он где-то здесь –… в состоянии перенести. Способ пережить что-либо, как ты понимаешь – по крайней мере, я рассчитываю, что ты должна понимать, К. – у всех разный. Так распорядилась эволюция и, или – высшие силы, но сводится все к одному и простому, что у нас – у меня – не очень, но может у тебя лучше? И я тогда не потревожу твои воспоминания так глубоко, совсем разучившись быть простым человеком – это получалось в далеком детстве – давно надо перестать быть тем, что раньше и превратиться во что-то качественно иное, стать бабочкой, если хочешь. Мне довелось стать бабочкой из бюро. Ты – все еще та самая Кэрридан, а Daoud – и тут даю тебе путь Daoud, - сказал Кай наконец вынимая руки из складок пальто, нежно сжимая в ней…  никогда не понимал их наличие у работников бюро, перекладывающих бумажки, скалящихся на цифры и жадно улыбающихся, разглядывая подписи рядом с мелким шрифтом – а Daoud должен найти свой путь сам, без твоей помощи, Кэрри. Кай делает выдох и застывает растворяющейся в сумраке строгой абсолютно черной фигурой из движущегося месива паучьих лапок и остекленевших птичьих глаз.
-Не узнать старые улицы спустя столько времени. Год? Два? Бардак в моей голове. Кажется, это было вчера. Освящение на пешеходной зоне, светящиеся декорации в глубине парка, гирлянды где-то под звездами, затерявшийся небосвод. В стробоскопическом видении освященных аллей полуночных пространств, в тусклых переулках на страницах неприглядных журналов, новостных сводках пожелтевших газет я видел сны и письма Агаты.  Температурная истерия и бред обезболивающих, ленивая подпись «Агата». Сейчас словно потерян на стерильных витринах – тень памяти в заветренном мясе, человеческой коже, свете автомобильных фар во дворах-колодцах, отблесках на снегу. – спустя какое-то время Кай вновь говорит, но без слов -  скрежетом и шорохом едва заметных движений. В темном – Кае- пятне неспешно дотлевает солнце сигареты, постепенно заволакивая дымом все менее отчетливый образ того, что раньше точно было человеком. «Помнишь золотые поля, закаты и бревенчатый дом?»... – я ничего не помнил, только остервенело кивал, «только бы она продолжала говорить, только бы не начинала вновь молчать» - пятно Кай, клякса Кай, человек-из-бюро Кай будто задумчиво склонился в сторону над столом. Окурок выпал в лужицу от кофе. «Помнишь золотые поля, закаты и бревенчатый дом? Помнишь золотую траву, дерево, расколотое молнией, забор из камней и могилу…»  - я ничего не помнил. Я ничего не помнил. Я ничего не ПОМНИЛ…
Не  помнил их общую память и разговоры на кухне, дорогу до дома, голоса близких или звуков родных мест. Лишь телевизионный треск, щелчки клавиатур и печатных машинок, рев двигателей, клубы дыма и свист. Я помнил лицо К. в лунном свете, подернутое дымкой от горящей бумаги, следы ожогов на кончиках пальцев, запястьях, мягкие рубцы по всему телу, проступающие через остатки ночнушки, ее строгий голос, впервые звучащий неубедительно – что-то про Агату, про Кая… Я не помню его лицо и его голос всплывает лишь шорохом насекомых и скрежетом металла где-то далеко-далеко. Я знаю о письмах Кэрри для … неоднократно видел «возвращено отправителю» в желтом пламени, в темноте ее комнаты  на прикроватной тумбочке, где протянувшаяся рука нащупывает и подносит мягкий листок к глазам Д.
Рука Ричи? – нет, та пахнет смолой. Глаза находят нужный день и время, написанные бисерным почерком.
Почерком Ричи? – нет, тот почерк неровный, невротика – Мой почерк? – сам себе не напишешь.
Почерк говорит:
-Ты знаешь, после вина я становлюсь раскрепощеннее, чувствую себя человеком. Но вообще оно меня бесит – так рождается алкоголизм, а до этого – Агата родилась – два тела в горах выпили бесчисленно рома, вина и абсента, пока не сгрызлись друг с другом в бредовом порыве выживания и не перетерли все, пережевали и выплюнули в больной безумный мир-глотку цветущей и голодной Агаты. Мясная кукла, глаза – пуговки, дергай за ниточки ручки ножки шевелятся, рот открывается. Громогласные вопли, крики ночных кошмаров и дрожь. В ошарашенных детских глазах мир был перевернут, и таким и остался, сколько бы лет с тех пор не прошло. 
Года пробежали бесчисленно и незаметно – никто не следил, никому и не нужно было, раз уж они так втерлись в доверие и стали частью обыденности. День за днем. Каждый раз и радость и пляски, и слезы, и бесчувственное тело лежит на кровати, и едва переставляя ноги куда-то идет и бормочет, и вновь что-то щелкает и вот уже на белое платье слетаются гости, как мухи, а рядом вьется высокий и статный – куда он запропастился? Спустя столько лет не вспомнить ничего и ничего хорошего более не происходит.
Не узнать старые улицы спустя столько времени. Год? Два? Бардак в моей голове. Кажется, это было вчера. Освящение на пешеходной зоне, светящиеся декорации в глубине парка, гирлянды где-то под звездами, затерявшийся небосвод. В стробоскопическом видении освященных аллей полуночных пространств, в тусклых переулках на страницах неприглядных журналов, новостных сводках пожелтевших газет я видел сны и письма Агаты.  Температурная истерия и бред обезболивающих, ленивая подпись «Агата». Сейчас словно потерян на стерильных витринах – тень памяти в заветренном мясе, человеческой коже, свете автомобильных фар во дворах-колодцах, отблесках на снегу.