Сёстры

Ирина.

В квартире стояла вонь – крепкая смесь запахов пота, мочи, лекарств. Мерзкая жижа с трудом протискивалась в лёгкие, заставляя давиться каждым вдохом. Жиденькая струйка света лилась из кухни в прихожую, как молоко в чашку слишком крепкого кофе.
Ирина закрыла за собой дверь, мелкими глоточками проталкивая в себя воздух, чтобы притерпеться к запаху. Спёртый подъездный дух по сравнению с ним казался благоуханием райских кущ. Мельком поглядела на себя в зеркало, отражение вернуло настороженный взгляд из-под привычно нахмуренных бровей.
Из комнаты донёсся тихий стон. Ирина с трудом поборола желание выскочить вон и крикнула:
– Лиза, это я! Сейчас приду, подожди секундочку!
– Здравствуй, Ирочка, – прошелестел в ответ бесцветный голос.
Гостья сняла плащ, переобулась и сначала направилась на кухню. Вытащила покупки из пакета в холодильник, выкинула заплесневевший кусок сыра, распахнула окно. В раковине кисли немытые тарелки, над зазеленевшим яблочным огрызком сердито гудела одинокая муха.
– Ирочка...
– Да иду я!
Быстро наполнила таз тёплой водой, бросила в него чистую губку. Повесила на локоть полотенце. И только после этого направилась в комнату.
Сестра полулежала на кровати, по грудь укрытая шерстяным одеялом. Коротко обрезанные волосы растрепались по подушке, отчего лицо стало казаться ещё меньше и бледнее. Впалые щёки; синяки вокруг тусклых, словно присыпанных пеплом, глаз. Бесцветные губы дрогнули в улыбке. Сестра попыталась сесть, но тут же с гримасой боли откинулась обратно на подушку.
– Как ты себя чувствуешь? – спросила Ирина.
Опустила таз с водой на табурет, откинула одеяло и принялась сноровисто раздевать худенькое, почти детское тело, лежащее на кровати.
Лиза прикрыла глаза, по лицу то и дело пробегали короткие судороги.
– Хорошо… сегодня мне лучше…
Как же! Ира покачала головой, не веря ни единому слову. Справившись с ночной сорочкой, бросила её на пол, чтобы потом забрать в стирку. Стянула тяжёлый подгузник и, задержав дыхание, быстро запихала в полиэтиленовый пакет. Поправила сбившуюся простыню.
Не верилось, что Лизе едва исполнилось двадцать, и ещё четыре месяца назад она была здоровой, жизнерадостной студенткой. Теперь она напоминала труп старухи: морщинистая кожа висела вокруг лишённых плоти костей, расцвеченная свежими и уже старыми, желтеющими синяками. Вперёд выдавался только огромный живот; от пупка во все стороны тянулись перекрученные жгуты вен, словно щупальца гигантского осьминога. Эти щупальца сокращались в такт сердцу, прокачивая через себя кровь, и казались живыми.
– Ты пила лекарства?
Ирина смочила губку и принялась обтирать сестру. Движения её были резкие, отработанные. Она старалась не смотреть сестре в лицо, одновременно и брезгуя прикасаться к больному телу, и чувствуя иррациональную вину за то, что она, Ирина, здорова, тогда как Лиза… Лизавета…
– Утром.
– А в обед?
Лиза покачала головой:
– Извини, я забыла. Я только…
Но договорить она не успела. Ирина стремительно выпрямилась, швырнула губку в таз, расплескав воду, и упёрлась кулаками в бока. Внутри вскипело глухое раздражение: так нельзя! Каждый день приходить в это проклятое место, убираться, готовить, ухаживать – а взамен получать «я забыла». Так нельзя! Лизка тоже должна что-то делать для собственного здоровья!
– Что я тебе говорила про лекарства? Их надо принимать три раза в день, обязательно! – Ирина постаралась говорить спокойно, но сама расслышала в голосе злые визгливые ноты. – Ты же должна понимать, что если не станешь их принимать, то никогда не выздоровеешь!
Лиза отвернулась к стене и попыталась натянуть на себя одеяло, но безуспешно.
– Я и так никогда не выздоровею, – тихо ответила она.
Жилка на её шее пульсировала часто-часто.
В наступившей тишине было слышно, как муха сражается с огрызком.
Злость отступила так же быстро, как нахлынула. Ира опустила руки, ощущая безумную, оглушающую усталость. С каким удовольствием она бы сейчас всё бросила, убежала отсюда и забыла обратную дорогу – навсегда. Чтобы больше никогда не видеть, как из-за плеча сестры ухмыляется кривозубая смерть.
– Сейчас приготовлю бульон, – только и смогла выдавить из себя Ирина.
Лиза громко сглотнула, но ничего не ответила. Даже не повернула головы. Наверное, ей тоже было стыдно.
Пока варился бульон, Ирина курила. Сидела на подоконнике, пристроив пепельницу на коленях, и смотрела, как мимо снуют прохожие. Окно выходило во двор, и можно было наблюдать, как между качелями носится ошалевшая от весеннего солнышка детвора. Гомонили возле кормушки воробьи, парусили свежевыстиранные простыни, соседская такса целеустремлённо обнюхивала куст шиповника.
Из комнаты доносились приглушённые всхлипывания. Ирина затягивалась и убеждала себя, что не слышит их. Она не знала способов утешить Лизу, а даже если бы знала… Она курила и думала, что надо будет зайти в магазин по дороге домой, что на полке в прихожей забыла счёт за электричество, что Егорке надо купить новую куртку. Мысли занимали мелкие бытовые хлопоты.
Солнце на минутку пропало за облаком – и сразу потянуло холодным, ещё снежным ветром. Ирина передёрнула плечами и затушила окурок.
За пару часов она успела приготовить еды на несколько дней, прибраться, переодеть сестру, накормить, дать лекарство. Рассказала несколько забавных историй – старалась говорить нарочито бодрым голосом, словно никакой болезни вовсе не было. Смеялась над собственными шутками, с болью замечая, что одинокий, слегка истеричный смех ещё хуже тишины. Лиза отвечала короткими «да», «нет» и «не знаю», не проявляя интереса к беседе.
– Не скучай без меня, – сказала Ирина на прощание. – И не забывай принимать лекарства. Договорились?
– Не забуду, – пообещала Лиза.
Отражение в прихожей снова глянуло на Иру с неприязнью. Ирина ответила ему тем же, выдохнула и закрыла дверь квартиру.
До завтра.

Лиза.

«Они сожрут меня заживо!»
Перед глазами плывёт кровавая муть, полыхают погребальные костры, искрят разодранные нервы. Боль поднимается из самого нутра и вязко обволакивает тело. В ушах грохочет пульс, то стихая, то становясь оглушительным. Трещат скрученные спазмами мышцы, с хрустом выдираются сухожилия. Воздух вскипает в лёгких, и те съёживаются, отхаркиваясь вязкими чёрными сгустками…
«Они меня сожрут!»
Боль начинает отступать. Жар уступает место пронзительному холоду, и тело сотрясает крупная, неудержимая дрожь. Ледяные спицы пронзают позвоночник, в спинной мозг вгрызаются тысячи мелких, острых жвал.
«Остановите их!»
И тут же пламя возвращается, ещё более безжалостное. Папиросно тонкая кожа вздувается пузырями, исходящими розовой сукровицей. Крик раздирает слипшееся горло, не в силах вырваться на волю. Алые всполохи перед глазами наливаются чернотой, и сознание уступает их настойчивости, наливаясь той же всепожирающей тьмой.
«Остановите… их…»
Как хочется пить. Собственная глотка кажется старым колодцем, на дне которого плесневеют остатки водорослей. Слюны не осталось, она высохла и облепила язык тошнотворной плёнкой.
Лиза приподнимается на локтях, морщась от одурманивающей слабости. Руки трясутся, не в силах выдержать даже такую нагрузку, мир перед глазами рассыпается чёрно-белым калейдоскопом. Приходится закрыть глаза, лихорадочно сглатывая подкатывающую тошноту: пустой желудок выталкивает раскалённую желчь. Одна, две, три, четыре… на сороковой секунде становится чуть легче. Удаётся дотянуться до бутылки воды, стоящей у изголовья – воду не приходится глотать, она сама находит путь по пересохшему руслу. Хорошо…
Боль возвращается неожиданно. Пальцы слабеют, бутылка выскальзывает и падает на пол, расплёскивая драгоценные капли влаги. Лиза сгибается пополам, со свистом втягивая воздух сквозь стиснутые зубы. Под влажными ладонями, прижатыми к животу, извиваются вены.
«Я не закричу! – Злость помогает побороть панику. – Можешь не ждать, не ждать, не ждать!»
С губ срывается стон. Огромный живот пульсирует, как созревший гнойник, готовый в любой момент прорваться.
– Господи, сделай так, чтобы я умерла! – Лиза стискивает кулаки, словно это может помочь. – Гос… по… диии…
При сестре она всегда старалась держать себя в руках. Ира и без того делала много, чтобы ещё видеть эти мучения. У неё самой масса проблем: развод, подрастающий ребёнок, самодур-начальник – мало ли, что ещё. Но… каким же мелким казались эти проблемы!
Сиплый выдох. Лиза вытирает кулаком мокрые щёки.
Они говорили, что это рак. Они говорили, что это неизлечимо. Но, по большей части, им было плевать. Подумаешь, одним человеком больше – одним меньше. Не принципиально.
Вот только ни одно обезболивающее не могло справиться с теми тварями, что поселилась внутри.
Кончики пальцев сморщились. Кожа потрескалась, отслоилась вокруг ногтей жёсткой бахромой. Лиза смотрит на них и думает, что это чужие руки. Осторожно подцепляет самый большой заусенец на указательном пальце и тянет вниз. Выдирается длинная полупрозрачная лента, борозда на пальце медленно заполняется кровью. Но боли совсем нет – всё равно, что порвать бумагу. За первой бороздой тянется вторая, глубже и длиннее. Потом ещё одна. Лиза рвёт кожу медленно, прислушиваясь к тихому треску разрываемой ткани. Улитки из эпидермиса падают на пол, пальцы в красных потёках.
Совсем не больно. В кончиках пальцев жизни больше нет.
Лиза представляет лицо сестры и невольно усмехается. Ира будет злиться, когда увидит разодранные пальцы. И пусть злится. Пусть ругается и кричит. Пусть только не смотрит так, будто прикидывает размер гроба.
«Я не умерла! – хочет кричать Лиза в лицо старшей сестре. – Посмотри на меня, внутри я осталась такой же!»
Но она не кричит. Она знает, что это бесполезно.

Ирина

Егорка болтал ногами под столом, размазывая по тарелке остатки рагу. Делал это так сосредоточенно, будто решал сложное уравнение: кусок моркови вправо, полоса соуса – поперёк. Ирина суетилась возле раковины, краем глаза присматривая за сыном.
– Прекрати играть, доедай и ступай делать уроки, – приказала она, домыв последнюю тарелку.
– Ну, мам… – протянул Егорка. – Уже всё остыло.
– А ты сидел бы подольше. Доедай, я сказала.
Восьмилетний мальчик скривился и осторожно подцепил на вилку ломтик картофеля. Тот развалился на две половинки. Фу, гадость!
Ирина смотрела, как он брезгливо ковыряется в овощах.
– Ну, мам… – принялся канючить Егорка через пару минут, когда понял, что печальным сопением материнское сердце не разжалобить. – Скоро начнётся…
– Ешь-ешь. Всё равно пока уроки не сделаешь, к телевизору не подойдёшь.
Сопение стало громче и печальнее. Рагу на глазах превращалось в овощное пюре.
Ира не смогла сдержать тяжёлого вздоха и присела за стол. Она устала. Чувствовала себя крысой, бегающей по кругу: каждый день начинался и заканчивался одинаково. Дом – работа – сын. Она думала, что с разводом в дом придёт спокойствие, но проблем меньше не стало. Если бы Лиза не заболела, может, получилось бы выкроить хоть немного времени для себя, но… вечное всепожирающее «но», как чёрная дыра, затягивающая малейшие проблески покоя.
Ирина любила сестру. Но, как показал опыт, любить и нянчиться, как с младенцем, осознавая всю тщетность проделанной работы – это совсем не одно и то же. Она бы и сейчас продолжала любить Лизу, но на расстоянии. А видеть её каждый день… Порой Ира готова была выть от беспомощности, а иногда возникало желание отхлестать младшую по щекам.
– Мам, а можно я завтра пойду к тёте Лизе с тобой? – спросил Егорка, раскачиваясь на стуле.
– Нет, – отрезала Ирина раньше, чем смысл вопроса дошёл до её сознания. – Зачем тебе?
– Я ей машинку новую покажу. Ту, пожарную, которую мне папа подарил.
– Нечего тебе там делать.
– Ну маааам…
Злость накатила неожиданно и оглушающее. Ирина привстала и ударила сына по щеке – пощёчина получилась сильной. Мальчика отшвырнуло в сторону.
– Я сказала – нет! – прорычала она заревевшему Егорке. – Марш в свою комнату!
А когда он убежал, опустилась на стул, закрыла лицо руками и заплакала.

Лиза.

Это гномы. Гномы в раскалённых железных башмаках пляшут на животе. Раскалённые подошвы плавят кожу и проваливаются в самое нутро, и продолжают плясать по изгибам кишечника. Хочется свернуться, поднять колени к самому подбородку, но всё, что удаётся – слегка согнуть распухшие суставы. И пламя, всё то же всепожирающее пламя, которое невозможно погасить.
– Посмотри, что у меня, – Егорка поднимает повыше большую пожарную машину и вертит, демонстрируя со всех сторон. Он весь лучится от гордости.
Лиза слабо улыбается и кивает:
– Да, замечательная.
Ей хочется корчиться и выть, и рвать ногтями кожу, но она лежит неподвижно. Нельзя пугать племянника.
«Они сожрут меня заживо!»
Тысячи зубов одновременно впиваются в её плоть, раздирают на части. Тысячи и тысячи мелких, жадных до крови тварей, поселившихся внутри. Чёрная муть заволакивает глаза, комната исчезает, и не остаётся ничего, кроме огня. И лишь откуда-то издалека, словно из другого мира, доносится плеск воды.
Но рядом Егор. Лиза помнит о нём.
Мышцы растягиваются и рвутся вклочья, стоит поднять руку. Но хочется прикоснуться к Егору хоть на миг, погладить по всклокоченному затылку,. Потерявшие жизнь пальцы ничего не почувствуют, но… но мальчик выворачивается из-под её ладони и отступает на шаг. Оглядывается в сторону кухонной двери.
– Мама не хочет, чтобы я приходил, – говорит доверительно. – Но я убедил её.
– Да. Спасибо…
– Ага…
Живот Лизы приходит в движение, это видно даже под одеялом. Словно внутри поселился клубок змей, стремящихся вырваться наружу. По телу проходит волна судороги.
Егор подходит к ней вплотную:
– Больно, да?
– Нет, – шепчет Лиза серыми губами. – Ты… иди к маме…
«Остановите это!»
Мальчик глядит на неё с любопытством, потом нахмурится:
– А должно быть очень больно.
Лизе кажется, что она ослышалась. Начался бред.
– Что?
– Он сжрёт тебя заживо, – пожимает плечами Егорка. – Ему же надо что-то кушать, правда? А ты так хороша как инкубатор.
– Я не…
Он смеётся и гладит её по животу. То, что поселилось внутри, стремится на тепло его ладони. Лиза выгибается дугой – изо рта на подбородок льётся тёмная кровь. Сознание плывёт.
Из кухни появляется Ирина, зажимая в руке недомытую тарелку. Лиза видит её размыто, как сквозь мутное стекло. Хочет было повторить сказанное Егором, но не может выдавить ни звука. Только глядит, как сестра за руку тащит мальчика прочь из комнаты.

Ирина.

Было понятно, что сестра долго не протянет и помочь ей способно только чудо, однако Ирина всё равно в тот же день вызвала врача. Врач посмотрел, покачал головой, но на чудеса оказался неспособен. Выписал обезболивающее, ещё какие-то уколы, в которых Ирина ничего не смыслила, и простился. А на пороге тихим голосом сказал, что можно начинать готовиться к худшему, поскольку «прогноз неблагоприятный».
Ирина кивала, говорила, что всё понимает, поблагодарила за визит и сунула в карман врача сотню. Почему-то казалось, что этим она выполнила сестринский долг.
Когда она вернулась в комнату, Лиза дремала. Она окончательно перестала быть похожей на себя, лицо стало обтянутым кожей черепом, волосы выпали. Последние несколько часов она провела в забытьи после приступа, который случился при Егоре. Не теряла сознания, но и не приходила в себя – блуждала пустым взглядом по потолку. Обмочилась. Следовало вымыть её, но Ирина не находила в себе сил прикоснуться к этому телу.
Она стыдилась сама себя, но отчаянно желала сестре смерти.
Она страшно устала.
– Лиз, послушай, мне сейчас надо уйти, – проговорила Ирина, едва проталкивая слова через пересохшее горло. – Я ещё приду… я обязательно к тебе приду, слышишь? Просто… у меня возникло срочное дело.
Она говорила и отступала к двери. Дел не было, но Ирина понимала, что если задержится в этой комнате хоть на секунду, то сойдёт с ума. Требовался глоток воздуха, требовалось выйти на улицу и убедиться, что в мире существуют другие люди, бесконечно далёкие от этого ужаса. От этой смерти.
Трясущимися руками Ирина достала сигарету и прикурила. Потом вспомнила, что старалась не курить при сестре, но отмахнулась от этой мысли. Сейчас это не имело значения.
Лиза застонала, лицо исказила гримаса боли. Её живот вздулся, опал и затем вздулся вновь. Сквозь прикрывающее его одеяло начало проступать кровавое пятно.
Ирина зажала рот ладонями и опрометью выскочила прочь.

Лиза.

Егор.
Он стоит, склонившись над ней, и внимательно смотрим в глаза.
Стоит ночь; в распахнутое окно падает свет от уличного фонаря. Громко тикает будильник, снаружи доносится гул проезжающих автомобилей и чей-то пьяный смех.
Как ни странно, но боли нет. Лиза не ощущала вообще ничего, внутри пусто и немо. Равнодушно смотрит на стоящего рядом племянника. Она понимает, что это всё ложь, что Егорка в этот момент спит у себя дома, а та тварь, что была здесь – вовсе не он.
– Вот и всё, – сказал Егорка ласково. – Конец.
Он откидывает одеяло. Лиза смотрит на живот – поперёк него тянулась чудовищная рана, края в клочьях запёкшейся крови вывернулись наружу.
Вот из раны показалась ручка, за ней вторая. Пальцы развели края, чтобы могло протиснуться тело – глянцевое в фонарном свете, гладкое, бледное тело. Оно шипит и извивается, рана слишком тесная. Оно стремиться покинуть материнское тело.
Егорка смеётся.
Но боли нет. Ничего нет.
Тело с влажным шлепком падает на пол…

Ирина.

– Мам, я хочу на завтрак хлопья, – заявил Егорка, появившись утром на кухне.
– А где «доброе утро»? Садись есть омлет, – отмахнулась Ирина. – Твой брат уже приступил.
За столом, болтая ногами, сидел мальчик – как две капли воды похожий на Егора. Его звали Максим.