Семья только одна

Новелла
Семья только одна

Род проходит, и род приходит, а Земля пребывает во веки.
Восходит солнце, и заходит солнце, и спешит к месту своему…
Экклезиаст.

Семнадцатое февраля… Шестое февраля…
Шестого он родился, а умер семнадцатого. Я помню обе даты, хотя поминать умерших, вспоминать их, принято в день смерти.
Но разве можно дать себе установку, когда вспоминать о человеке, тем более, если он был твоим старшим братом.
Но сегодня семнадцатое…

Я полдня не отрывался от ноутбука, отсидел себе «кресло», пока писал статью в инженерный журнал о том, как можно измельчать слюду «нарезкой» на полоски в специальной дробилке, которую я сам и придумал.
О, Господи, суета сует, и все суета…

Я немного устал, прилег на диван и начал слушать тишину.
Тишины не бывает полной, если ты живешь в городском «муравейнике». Тишина – это не пустота, она всегда полна тихих звуков, но они не мешают слушать ее. Это хороший отдых, но если он длится двадцать-тридцать минут, то ты нечаянно засыпаешь. А это недопустимо, потому что в моем возрасте дневной сон хоть и сладок, но он порождает ночную бессонницу.
Надо было встать и чем-то заняться. Возвращаться сегодня к статье уже не хотелось.

У меня собрана большая коллекция эстрадных мелодий и песен, романсов, сонат, вроде «Лунной» Бетховена, фуг и прелюдий Баха, которые я любил на протяжении всей жизни, а потом, с появлением интернета собрал их в папку «Музыка» в моем ноутбуке.
В коллекции было много песен на английском языке, но некоторые я удалил, потому что с началом войны я стал ненавидеть англосаксов, самую подлую, самую гнусную из всех европеоидных рас на Земле. Это они превратили нашу планету в Ад.
Но Стинга я оставил. Этого парня я любил, и люблю сейчас. Многие его песни просто шедевры. Его я прощаю.
Коллекция была моим увлечением в сорок, сорок пять и даже в пятьдесят лет. А потом, как и другие увлечения, оно постепенно угасло.

Но иногда я все же включаю и слушаю. Вот и сейчас я решил запустить «шарманку».
Накануне я был на квартире, где жила и скончалась от тяжкой болезни моя Мама. Нужно было отыскать несколько книг, но, когда я начал копаться, наткнулся на несколько фотографий, которые я не видел много лет. Слава Богу, что они сохранились.

Я собрал их, стер пыль, и вместе с книжками унес домой, где они пролежали несколько дней до семнадцатого.
Я не специально выбрал это день. Просто совпало.
Пересмотреть фотографии моих родителей, брата, и свои собственные, на которых мне шесть, двенадцать, или семнадцать лет, захотелось сейчас.
………………………………………………………………………………………..
Из моей коллекции текут плавные звуки песни Челентано.
……………………………………………………………………………………….
Вот фотография моего Папы, очень официальная, он на ней в полковничьих погонах. Возможно, это начальство «поставило задачу», чтобы к какому-нибудь празднику устроить галерею лучших офицеров части. А может быть он сам решил запечатлеть себя, когда получил дополнительные звездочки на плечи, еще и папаху на голову. Папахи выдавали только полковникам!

Но на снимке он без головного убора, а на обороте фотографии нет даты. На вид здесь ему чуть больше пятидесяти, выглядит он чистым, здоровым, подтянутым, а главное – умным человеком. Ничего солдафонского в нем нет, и никогда не было, хотя вокруг него таких офицеров-солдафонов было вдоволь, ведь я почти все детство провел в расположении их части и наблюдал. «Двенадцатая команда» – так называлось место, где была казарма, гараж, еще что-то, и стояла военная техника (она и привлекала меня больше всего), которую, как рассказывал Папа, им передали после окончания корейской войны.

Нет, к счастью, Папа был человеком умным от природы. Но этого, конечно, мало. Нужна была еще и соответствующая среда обитания.
Если бы он не уехал, а остался работать в деревне, то скорее всего так и был бы трактористом, а потом, возможно, комбайнером.
Но, он, после службы в армии (война уже заканчивалась), поступил в военное училище в Москве. В деревне у него остались три сестры, но «вытащить» их оттуда он бы не смог.

Его отец – Федор Иванович, погиб на войне в 1942 году под Сталинградом, и сразу после этого от них ушла мачеха. Она понимала, что прокормить четыре рта она не в силах. Родная мать задолго до этого умерла от какой-то болезни. Я спраши-вал Папу, от чего она умерла, но он не знал. Тогда еще он и его сестры были слиш-ком малы.

Вот еще фотография, очень хорошего качества, потому что сделана она в фотоателье. Там чинно восседаем мы втроем: Мама, в красивом платье с шиньоном на голове, мой брат с бакенбардами в костюме и в черном галстуке, и я, стоя, облокотившись о спинку маминого стула, тоже в новеньком костюме, но в красном, пионерском галстуке. Все серьезны… Осознаем значимость момента!
Надпись на обороте, сделанная маминой рукой, гласит: Мне 38 лет, Володе – 18, Толику – 12, г. Ангарск. И добавка: «Тамара, сохрани, пусть будет память». Видимо хотела отправить Тамаре (жене брата) в Екатеринбург, после его смерти, но не отправила, раз фото осталось у нее.

Фотография выглядит старомодно, многие современные восемнадцатилетние, посмотрев на этот снимок сейчас, начали бы «ржать». Они часто смеются, причем надо всем. И часто без повода. Ржут и ржут…
И правильно! Эпоха интернета, соцсетей и смартфонов, эпоха порнографии и проституток… Как не поржать.

А что осталось бы у меня, если бы этот снимок был отправлен тогда адресату? Кукиш! Таких фотографий у нас в семье было мало, в основном любительские, но они все поблекли, выгорели.

Смотрю на фото и не узнаю их, не узнаю и самого себя… Такими я их почему-то не помнил, а вот увидел и открыл!
У Володи задумчивый и грустный взгляд. Возможно, не разделенная первая любовь? Откуда мне знать. Он мне не говорил. Разница в возрасте – шесть лет.
Мама – симпатичная молодая женщина, легкой полноты, с хорошими форма-ми. Наверняка нравилась многим мужчинам.
Она скромна и серьезна, но взгляд как будто бы пустой… Может быть ей просто хочется скорее уйти?
А вот и я. Милый, хороший мальчик, послушный, маменькин сынок. Вышел на снимке красивым, а на самом деле я был гадким утенком, и лет до тридцати у меня было детское выражение лица.
Однако здесь, я тоже серьезен, и у меня умный взгляд.
………………………………………………………………………………………..
Фоном звучит музыка. Романс – «Не уходи, побудь со мною»…
………………………………………………………………………………………..
Я смотрю на нас и на отца через глубину прожитых пятидесяти лет, и люди на фото вызывают во мне томящее и теплое чувство, ноющее где-то в солнечном сплетении – в месте, где пребывает душа.

Вот еще фотография брата. Он сидит в белой рубашке, руки перед собой, и в них дымящаяся сигарета. Смотрит куда-то в сторону.
Ему здесь лет тридцать или чуть меньше. Он красивый, а я таким не был. Но он и здесь грустный. Похоже он был таким всегда – умным и грустным.
Это от него я перенял любовь к русской литературе, классической музыке. Он показал мне шедевры живописи…
Без него я не стал бы таким, каким стал.

А вот и мое, самое, пожалуй, странное фото. На нем я весь конопатый, да еще
и прыщавый, и все это крупным планом. Мне семнадцать лет.
На фотографии нет надписей, но я отлично помню этот момент.
Это 1975 год, лето. Первое лето в Хабаровске, куда перевели по службе моего Папу, а мы с Мамой последовали за ним, и я там доучивался в техникуме.
В Хабаровске летом душно и жарко. Кондиционеров еще не было, поэтому в жару я залез под холодный душ и вышел, не вытеревшись полотенцем. Так было прохладно и хорошо, с меня капала амурская вода, и я улыбался до ушей. Тут-то Папа меня и зафиксировал! Наверное, это был воскресный день и все были дома.
Мне было хорошо, я радовался жизни просто потому, что она еще только начиналась.
Какое же это счастье – быть юношей! Ведь впереди главное событие – первая любовь!
………………………………………………………………………………………..
Чем больше я вглядываюсь в эти фотографии, тем сильнее мне хочется плакать, как будто я и сейчас еще тот, двенадцатилетний мальчик.
Я смотрю на них. Их нет. А я есть. И я могу смотреть на них, а они не могут. И никогда больше их не будет. Это моя семья. Я вырос среди них, они наставляли меня, учили своим примером, своим поведением, словами и поступками. Среди них я формировался, как личность. Все они, сами того не осознавая, создали меня, «слепили», не только передав свои гены, но и свою любовь…
………………………………………………………………………………………
Внезапно меня пронизывают слова, хорошо и давно известные мне, но я их как будто забыл…
Это песня, которую крутит моя «шарманка»:
«Уж сколько их упало в эту бездну, разверстую вдали!
Настанет день, когда и я исчезну с поверхности земли.
Застынет все, что пело и боролось, сияло и рвалось…
И зелень глаз моих, и нежный голос, и золото волос»…
………………………………………………………………………………………...
И сразу же почти животный вопль, взрыд, стон – все это вырвались из меня. Словно сама Марина отпустила спусковой крючок…
Я разрыдался. Смотрел на их лица, на свое лицо, и рыдал, как будто только теперь я в полной мере, во всей глубине своих чувств ощутил, осознал, что их больше нет, и что я совершенно одинок. Как будто до этого момента я верил, что они где-то есть, они рядом, просто их не видно…
И скоро не будет меня…
А если так, то зачем это было?
……………………………………………………………………………………….
Семья у человека только одна. Та, в которой ты родился и вырос. Откуда ты вылетел, словно птенец, из гнезда. А та семья, которую ты создал сам – это семья твоих детей, не твоя…
Что бы понять это, мне потребовалась вся жизнь.
Хотел бы я знать, так ли думал об этом мой Папа, моя Мама, мой брат…
Увы, уже не спросишь.
……………………………………………………………………………………….
Теперь эти фотографии тихо висят на стене моей комнаты, но уже не столько я на них, сколько они смотрят на меня. Они, и сам я, тот, который на стене…
Смотрят и спрашивают…