Диггер - 4

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ.

ПОДЗЕМНАЯ ДОРОГА.

Жилин и Крот ушли в четырнадцать двенадцать. Я засёк время на телефоне. Батарея девятнадцать процентов. Экран потускнел от экономного режима, но цифры ещё читались. Лёха забрал свой дозиметр, два фонаря, флягу и нож. Крот взял рюкзак и лом, который раздобыл где-то в техническом помещении станции. Они ушли через ту же дверь, через которую мы вышли на станцию несколько часов назад, и темнота за дверью поглотила их молча, без звука, как вода поглощает камень.

Мы остались ждать.

Егор перед их уходом отвёл Жилина в сторону и о чём-то коротко переговорил. Я не слышал содержания, но видел лицо брата. Оно выражало то сосредоточенное беспокойство, которое он обычно прятал под маской безразличия. Жилин выслушал, коротко кивнул и хлопнул Егора по плечу. Жест простой, мужской, означающий одновременно «понял» и «не дрейфь». Потом Лёха повернулся к Кроту, что-то буркнул, и оба исчезли за дверью. Егор постоял ещё секунду, глядя на закрывшуюся дверь, потом вернулся к нам и сел, ничего не объяснив. Таня вопросительно посмотрела на него, но он только покачал головой.

— Нормально всё, — проговорил он. — Подождём.

Таня не поверила. Я видел это по её глазам. Но она не стала давить, и за это я мысленно поблагодарил её. Иногда лучшее, что можно сделать, это не задавать вопросов, на которые нет ответа.

Я сидел на своём месте у стены и считал минуты. Не по часам, а внутренним счётчиком, который завёлся сам и тикал где-то в затылке, монотонно, безостановочно. Егор и Таня сидели рядом, плечом к плечу, и разговаривали тихо, почти шёпотом. Я не прислушивался. Не из деликатности, а потому что их слова существовали в отдельном пространстве, в том интимном пузыре, который возникает между двумя людьми, когда мир вокруг рушится. Они говорили о чём-то своём, и это «своё» не предназначалось для меня.

Но один обрывок я всё-таки уловил. Танин голос, чуть громче обычного, как будто она на секунду забыла о необходимости шептать:

—… а мои в Химках. Если удар по центру, Химки далеко. Должны…

Она осеклась. Егор что-то ответил, совсем тихо, и Таня замолчала. Я видел, как её пальцы переплелись с его пальцами и сжались. Короткое судорожное движение. Потом расслабились. Потом сжались снова.

Химки. Родители Тани. Я не знал о них почти ничего. Мать вроде бы учительница, отец инженер на каком-то заводе. Таня упоминала их редко, без подробностей, с тем осторожным равнодушием, за которым обычно прячется привязанность. Сейчас это равнодушие исчезло, и из-под него проступило голое, незащищённое беспокойство, такое же, как моё. Как у каждого на этой станции.

Часы тянулись бесконечной серой лентой. Станция жила своей мутной, тревожной жизнью, постепенно превращаясь из временного укрытия в самую настоящую подземную тюрьму. Воздух с каждой минутой становился тяжелее и плотнее. Системы вентиляции работали в слабом аварийном режиме, еле справляясь с дыханием тысячи человек. Запахи смешивались в густой тошнотворный коктейль. Пахло телами, влажной пыльной одеждой, дешёвым парфюмом, застоявшимся потом и неуловимым, но очень острым ароматом людской паники. Где-то в дальнем конце платформы, возле неработающих эскалаторов, устроили очередной импровизированный туалет, и оттуда постоянно тянуло резким раздражающим запахом аммиака.

Мартынов организовал раздачу воды. Пластиковые стаканчики, случайно найденные в подсобке уборщиков, наполнялись лишь наполовину. Очередь выстроилась от третьей мраморной колонны до самой середины платформы. Люди стояли молча, понурив головы, крепко сжимая в руках пустую тару. Эта мрачная терпеливость пугала меня значительно больше, чем истеричные крики, которые непрерывно звучали утром сразу после закрытия тяжелых гермозатворов. Утренние вопли означали протест, живую человеческую реакцию, попытку борьбы, открытое несогласие с происходящим кошмаром. Нынешняя немая терпеливость означала страшное смирение. Огромная толпа начала превращаться в безликое стадо, покорно ожидающее своей окончательной участи. Я долго наблюдал за пожилой женщиной в нелепой шерстяной шапке. Она медленно переступала с ноги на ногу, глядя прямо перед собой невидящим пустым взглядом, а её бледные губы беззвучно шевелились, повторяя одну и ту же неслышную молитву. Рядом с ней стоял грузный мужчина в дорогом, но уже безнадёжно измятом кашемировом пальто. Он постоянно потирал грязными дрожащими руками лицо, оставляя на впалых щеках тёмно-серые разводы въевшейся бетонной пыли. Никто не пытался заговорить с соседом. Каждый оказался заперт в собственной клетке страха.

Ближе к середине платформы вспыхнула короткая ссора. Двое мужчин не поделили место у стены. Один толкнул другого, тот ответил, и на мгновение показалось, что драка неизбежна. Но Мартынов вырос между ними, как из-под земли, положил обоим руки на плечи и сказал что-то негромко, но так, что оба замолчали и разошлись. Я не расслышал его слов, но расслышал интонацию. Спокойную, вескую, не допускающую возражений. Интонацию человека, который привык гасить конфликты до того, как они разгорятся.

Мартынов, видимо, умел это делать. Он двигался по станции, как санитар по палате, проверяя температуру, успокаивая бредящих. Вот только палата была размером с целую станцию метро, а больных насчитывалась тысяча с лишним.

Рядом со мной на полу лежал мужчина в спортивном костюме, свернувшись калачиком, прижав к животу пустую пластиковую бутылку. Он не спал. Его глаза были открыты, но смотрели в одну точку. Остекленевшие, пустые. Время от времени его губы вздрагивали, как будто он пытался что-то произнести, но звук застревал где-то на полпути между мыслью и речью. Я наблюдал за ним минут пять и понял, что он считает. Беззвучно, по движению губ. Считает секунды. Или минуты. Или что-то другое, известное только ему.

Девочка лет восьми, в красном пуховике, сидела у соседней колонны и рисовала фломастером на полу. Я пригляделся. Дом. Дерево. Солнце с лучами. Стандартный детский рисунок, который мог бы появиться на листе бумаги в любом детском саду мира. Но здесь, на грязном полу станции метро, под толщей бетона, отделяющей нас от уничтоженного города, этот рисунок выглядел так, что у меня перехватило горло. Девочка рисовала мир, которого, возможно, больше не существовало.

Четырнадцать сорок. Пятнадцать ноль-ноль. Пятнадцать двадцать три.

Я закрывал глаза и снова открывал. Каждый раз, когда веки опускались, перед глазами возникала вспышка. Не реальная. Я не видел взрыва. А та, воображаемая, сконструированная мозгом из обрывков знаний и страхов. Белое солнце над горизонтом, гриб, поднимающийся вверх, ударная волна, сметающая всё на своём пути. Картинки из учебников, из документальных фильмов, из компьютерных игр. Всё это казалось ненастоящим, кинематографичным, и в этом ненастоящем скрывалась самая большая жестокость. Мозг отказывался принять, что кинематограф стал реальностью.

Пятнадцать пятьдесят один. Я считал. Шестнадцать ноль четыре. Шестнадцать тридцать. Семнадцать ноль один.

Я не мог просто сидеть. Тело требовало действия, любого, хоть бессмысленного, лишь бы не оставаться наедине с мыслями, которые крутились по одному и тому же маршруту, как поезд в кольце. Аня. Отец. Мать. Город. Аня. Отец. Мать. Город. Круг замыкался, и каждый новый виток прокручивался быстрее, раскаляя тревогу до белого каления.

Я встал и пошёл вдоль платформы. Без цели, просто чтобы двигаться. Ноги несли меня мимо сидящих и лежащих людей, мимо детей, мимо стариков, мимо молодых пар, прижавшихся друг к другу. Я шёл и смотрел. И на середине платформы заметил нечто, что заставило меня остановиться.

Пожилая женщина сидела на полу, привалившись спиной к колонне. Рядом с ней на расстеленном платке лежал мужчина, очевидно, её муж. Лицо у него было серым, как бетон стен, а дыхание вырывалось из груди с хрипом. Женщина держала его за руку и гладила по лбу, механически, монотонно. Она не плакала. Она была за пределами слёз.

Я присел рядом.

— Ему плохо? — спросил я.

Глупый вопрос. Ответ лежал на лице мужчины, как надпись на стене. Но я не знал, с чего начать.

— Сердце, — ответила женщина, не поднимая глаз. — У него лекарства дома остались. Не успел взять.

— Какие лекарства?

— Нитроглицерин. И ещё таблетки. Белые, маленькие. Я названия не помню. Он всегда сам принимал.

Я посмотрел на мужчину. Бледные губы, синева вокруг рта, пот на лбу. Пульс, наверное, слабый. Давление, наверное, упало. Я не врач. Я понятия не имел, что делать с сердечным приступом в условиях подземной станции метро без медикаментов, без оборудования, без электричества.

Но и пройти мимо не мог. Физически не мог. Поэтому я поднялся и пошёл искать Мартынова. Нашёл его у технического помещения, где он разговаривал с полицейским.

— Там мужчине плохо с сердцем, — сказал я, указывая направление. — Нужен нитроглицерин. Или хотя бы аспирин. Что угодно.

Мартынов посмотрел на меня, потом в указанном направлении.

— У нас нет аптечки. Была одна, станционная, в ней пластырь и бинты.

— А среди людей? Может, у кого-то с собой?

Мартынов на секунду задумался, потом повернулся к полицейскому.

— Объяви. Нужен нитроглицерин, аспирин, любые сердечные препараты. Если у кого-то есть, пусть несут.

Полицейский кивнул и пошёл вдоль платформы, повторяя просьбу громким поставленным голосом. Я слышал, как его слова разносятся по станции, отражаясь от стен, от потолка, от мраморных колонн.

Минута. Две. Три. Никто не откликался. Я стоял и чувствовал, как надежда сжимается, сворачивается в точку.

Потом из толпы выбралась женщина средних лет, в очках, с растрёпанными волосами. В руке она держала маленькую пластиковую баночку.

— Вот, — протянула она. — Валидол. Не нитроглицерин, но может помочь. Я ношу с собой. У самой иногда прихватывает.

Я схватил баночку, поблагодарил и побежал обратно. Присел рядом с пожилой женщиной.

— Валидол. Не то, что нужно, но лучше, чем ничего. Пусть положит под язык.

Женщина посмотрела на лекарство, потом на меня. Её глаза, сухие, воспалённые, дрогнули. Она взяла таблетку, приподняла голову мужа и вложила ему под язык. Он не сопротивлялся. Челюсть сжалась рефлекторно.

Я сидел рядом и ждал. Через несколько минут дыхание мужчины стало ровнее. Не нормальным, нет, но ровнее. Хрип уменьшился. Синева вокруг губ чуть отступила. Или мне показалось. Я хотел верить, что не показалось.

— Спасибо, — прошептала женщина. — Спасибо, сынок.

Я кивнул и встал. Ноги подрагивали. Не от усталости, от чего-то другого. От осознания, что я сделал хоть что-то. Маленькое, ничтожное, возможно бесполезное, но что-то. В мире, где всё рушилось, я нашёл таблетку валидола и принёс её незнакомому старику. И этого оказалось достаточно, чтобы чувствовать себя чуть менее бесполезным куском плоти, сидящим у стены и считающим минуты.

Когда я вернулся на своё место, Егор посмотрел на меня вопросительно.

— Старику помог с сердцем, — коротко ответил я. — Нашёл валидол.

Егор кивнул. Без комментариев, без похвалы. Просто кивнул. Но в этом кивке я прочитал одобрение, и оно стоило больше любых слов.

Дверь технического коридора открылась. Жилин вошёл первым, за ним Крот. Оба грязные, мокрые до пояса, на ботинках Жилина серая каша из бетонной пыли и воды. Крот тяжело дышал. Его широкая грудь ходила вверх-вниз, и я заметил, что рукав его куртки разорван на плече, и ткань висит лоскутом, обнажая тёмную майку.

Жилин сел на пол рядом с нами, привалился к стене и несколько секунд молчал. Просто дышал. Потом открыл флягу, сделал два глотка, завинтил обратно.

— Ну? — спросил Егор.

— Прошёл до «Красносельской». Перегон тоннеля частично проходим, но в одном месте затоплен. Вода по грудь, метров тридцать. Можно пройти, но сложно. Фон в тоннеле сто двадцать микрорентген на участке около вентшахты. Повышен, но не смертельно, если пройти быстро.

— А «Красносельская»?

— Станция цела. Гермозатвор закрыт с нашей стороны. На станции людей мало, человек пятьдесят, может, семьдесят. Неглубокого заложения, восемь метров, фон выше, чем здесь. Шестьдесят микрорентген. Задерживаться там не стоит.

— Дальше?

— Дальше не ходил. Не хватило времени. Но от «Красносельской» можно уйти в коллектор, параллельный Сокольнической линии. Я его знаю, ходил в прошлом году. Коллектор глубже тоннеля, сорок метров, фон должен быть ниже. По нему можно дойти до «Сокольников» и дальше.

Он замолчал. Крот рядом молча стаскивал мокрые ботинки. Под ними оказались чёрные носки, насквозь пропитанные водой. Он выжал один, потом другой, и вода полилась на пол, грязная, с бурым оттенком.

— Затопленный участок, — продолжил Жилин, — скорее всего, результат повреждения дренажной системы. Ударная волна что-то сдвинула, трубы лопнули, грунтовая вода пошла в тоннель. Если течение не усилится, уровень должен стабилизироваться. Но гарантий нет.

— Коллекторами можно обойти затопление? — спросил я.

Жилин посмотрел на меня. Серые глаза, красные прожилки, усталость в каждой складке лица.

— Можно. Но коллекторы, не тоннель метро. Узкие, низкие, местами надо ползти. Трубы, кабели, перепады высот. Нормальному человеку тяжело.

— Нормальному?

— Тому, кто не привык. Женщине с ребёнком, например. Или старику.

Мартынов подошёл, заметив возвращение разведки. Стоял, слушал, заложив руки за спину. Его красное лицо поблёскивало от пота, и залысина тоже блестела, как полированная. Он не перебивал, дал Жилину закончить, потом спросил:

— Резюме?

— Пройти можно. Перегон тоннеля до «Красносельской» проходим с оговорками. Дальше коллекторами. Путь тяжёлый, долгий, для подготовленных людей. Стариков и маленьких детей я по этому маршруту не поведу.

Мартынов потёр залысину.

— Я так и думал.

— Есть и другой вариант. От «Красносельской» можно вернуться в тоннель метро и идти по перегону до «Сокольников». Но там я не проверял. Может быть завал, затопление, высокий фон. Неизвестность.

— Неизвестность, — повторил Мартынов. — Ладно. Сколько людей вы можете провести?

— Зависит от того, кто пойдёт. Физически крепких, мобильных, способных пролезть через узкий проход и пройти по пояс в воде, человек десять-пятнадцать. Больше замедлит движение до опасного минимума.

Мартынов кивнул. Повернулся к платформе. Посмотрел на людей. Тысяча с лишним человек, сидящих, лежащих, стоящих на станции метро, которая никогда не предназначалась для того, чтобы стать домом.

— Я не могу их оставить, — произнёс он. — Вы понимаете?

— Понимаю.

— Здесь дети. Старики. Раненые. Люди в шоке. Я не могу уйти и сказать: «Разбирайтесь сами».

— Не можете, — согласился Жила.

Ни тени осуждения, ни намёка на спор. Простая констатация.

— Тогда вот что. Я объявлю людям. Кто хочет и может, пусть идёт с вами. Остальные остаются. Я остаюсь с ними.

Он развернулся и пошёл к центру станции. Его широкая спина в мятой куртке удалялась, и я смотрел на неё с чувством, которое не мог назвать. Уважение? Жалость? Восхищение? Что-то среднее. Мартынов оставался на тонущем корабле. По своей воле. Потому что не мог иначе.

Он встал у колонны, на возвышении из нескольких ящиков, которые кто-то стянул из подсобки, и его голос, густой, несущий, прокатился по станции, перекрывая гул:

— Внимание, товарищи! Прошу внимания!

Голоса стихли. Не сразу, не все, но большинство. Лица повернулись к нему, бледные, серые, одинаковые в тусклом свете аварийных ламп.

— Среди нас находятся люди, которые хорошо знают московские подземные коммуникации. Диггеры. Они провели разведку тоннелей и считают, что можно пройти от нашей станции к окраине города, подальше от центра, где ситуация, предположительно, лучше. Путь трудный. Местами придётся идти по воде, пролезать через узкие проходы. Для пожилых людей и маленьких детей этот путь не подходит. Но те, кто способен и желает, могут присоединиться к их группе. Решение добровольное. Никого не принуждаю. Но прошу подумать.

Тишина. Секунда, две, три. Потом голоса вернулись, но другие, не шёпот, а ропот. Обсуждение. Споры. Вопросы, обращённые в пустоту, потому что Мартынов уже сошёл с ящиков и пошёл обратно к нам.

Я ждал. Думал, что поднимется половина станции. Что люди ринутся к нам, толкаясь, крича, требуя места в группе. Этого не произошло.

Минуты шли. Пять. Десять. Пятнадцать. Никто не подошёл.

Люди переговаривались, поглядывали в нашу сторону, но оставались на своих местах. Как будто приклеились к полу, к стенам, к колоннам. Страх перед неизвестностью оказался сильнее страха перед известным. Здесь, на станции, стены, свет, вода, пусть и по полстакана. Там, в тоннелях, темнота, радиация, затопления, обвалы. Здесь, надежда, что кто-то придёт, спасёт, возьмёт на себя ответственность. Там, только ты сам и бетон.

Жилин пожал плечами. Движение ленивое, равнодушное, как будто речь шла о выборе кафе на обед, а не о спасении жизни.

— Не хотят, как хотят. Заставлять не буду. Мне даже легче.

Его лицо не выражало ни разочарования, ни обиды. Просто констатация. Жилин давно перестал удивляться человеческим решениям. Он провёл пятнадцать лет под землёй и видел достаточно, чтобы понять простую вещь: люди делают то, что делают, и объяснить это логикой удаётся далеко не всегда.

Я подошёл к нему и спросил тихо, чтобы не слышали остальные:

— Лёха, а если фон наверху продолжит расти? Сколько они тут продержатся?

Жилин посмотрел на меня долгим немигающим взглядом.

— Станция глубокого заложения. Тридцать метров грунта и бетона. Если наверху не рванёт ещё раз прямо над головой, фон здесь останется терпимым. Другой вопрос, что вода, еда, воздух. Вентиляция работает на аварийных мощностях. Сутки продержатся. Трое суток, с трудом. Неделю, уже тяжело.

— А потом?

— А потом, Антоха, наступит «потом». И я предпочитаю не загадывать.

Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Я стоял и переваривал услышанное. Сутки. Трое суток. Неделя. Цифры, за которыми прятались вещи, о которых не хотелось думать.

Правда, потом народ всё же начал подходить. По одному, по двое. Нерешительно, как подходят к краю обрыва.

Первой пришла женщина лет сорока, невысокая, жилистая, в тёплой куртке и кроссовках. Рядом с ней подросток, мальчик лет четырнадцати, худой, нескладный, с пушком над верхней губой и настороженными карими глазами. Мать и сын.

— Мы пойдём, — объявила женщина.

Голос ровный, решительный. Она не спрашивала, она сообщала.

— С вами.

Жилин лениво кивнул.

Женщина повернулась к сыну и положила руку ему на плечо. Мальчик смотрел на Лёху исподлобья, с тем настороженным любопытством, которое бывает у подростков, когда они встречают взрослого, не вписывающегося в привычные категории.

— Мам, а далеко идти? — спросил он.

— Не знаю. Далеко.

— Я дойду.

— Знаю, что дойдёшь.

Коротко, без сантиментов. Мать и сын, привыкшие понимать друг друга с полуслова. Я посмотрел на мальчика внимательнее. Худой, да, нескладный, но в плечах уже намечается ширина, и руки длинные, жилистые. Такие ребята бегают на физкультуре первыми и подтягиваются больше десяти раз. Дойдёт. Если мать не сломается, дойдёт.

За ней подошёл молодой военный, тот самый, в камуфляже, с красными ушами. Подошёл, встал, ничего не сказал. Просто застыл рядом и принялся ждать. Его лицо, гладкое, почти мальчишеское, выражало ту сосредоточенную пустоту, которая бывает у людей, когда они приняли решение и больше не думают, правильное ли оно.

Двое мужчин, оба лет тридцати пяти, оба в джинсах и куртках. Один повыше, с бородой, другой плотнее, с короткой стрижкой и шрамом на подбородке. Они подошли вместе, переглянулись, и бородатый произнёс:

— Мы с вами. Если берёте.

— Беру, — ответил Жилин. — Обувь крепкая?

— Нормальная.

— Воду несите свою, если есть. Фонарей нет?

— Есть фонарик в телефоне.

— Телефонный сядет через час. Держитесь за теми, у кого нормальный свет. Не отставайте.

И последней, к моему удивлению, от которого я вздрогнул внутри, подошла блондинка. Ксения. Я не знал ещё, что её зовут Ксения. Она просто отделилась от своей колонны, встала, поправила волосы и подошла. Молча. Встала рядом с военным и скрестила руки на груди. На ней всё тот же тонкий свитер и джинсы. Ни куртки, ни шарфа. Кроссовки или кеды, так сразу не поймёшь, белые, испачканные пылью.

Я поймал себя на том, что задержал на ней взгляд дольше, чем следовало. Она стояла прямо. Подбородок чуть приподнят, и в её позе читалась решимость, которая не сочеталась с тонким свитером и белыми кроссовками. Как будто она приняла решение не просто идти с нами, а выжить. Именно так, с заглавной буквы. Не дождаться спасения, а выжить самой.

Егор тоже посмотрел на неё, потом на меня. И я увидел на его лице ту едва заметную усмешку, которую знал с детства. Братскую, ехидную, означающую «я всё вижу, и тебе от этого неудобно».

— Не пялься, — тихо буркнул я.

— Я ничего не говорил, — ответил Егор невинным тоном.

— И не говори.

Он усмехнулся шире и отвернулся к Тане. Вот засранец.

В этот момент плотная толпа зевак позади нас пришла в резкое движение. Люди недовольно расступались, пропуская высокого полноватого мужчину с острым, неприятным лицом. На нём был тёмно-синий костюм, порванный на левом локте, и белая рубашка без галстука. Воротник рубашки пожелтел от пота, но мужчина всё равно умудрялся держаться с высокомерной брезгливостью хозяина положения. Он протиснулся мимо коренастого парня со шрамом, грубо оттолкнув его плечом, и вышел прямо на Жилина.

— Я иду с вами.

Он не спрашивал разрешения, не пытался договориться. Тон звучал властно и самоуверенно. Это был голос человека, привыкшего ежедневно отдавать приказы подчинённым из уютного кожаного кресла.

Лёха медленно поднял на него уставшие глаза, смерил равнодушным взглядом с головы до ног и отвернулся.

— Нет.

— Почему, нет?

— Потому что я так сказал.

Мужчина раздражённо скривил тонкие бескровные губы.

— Вы, видимо, не поняли сути происходящего, молодой человек. Я занимаю высокую руководящую должность в городской администрации. Мое спасение имеет абсолютный приоритет. Вы обязаны немедленно обеспечить мне безопасный проход и личное сопровождение.

Я не знаю что нёс этот тип. Может, он был пьян, или под действием чего-то тяжёлого. Но поведение его явно было неадекватным.

— У нас нет абсолютно никаких обязательств ни перед администрацией, ни перед кем-либо ещё в этом бункере. Мы идём сами по себе. Группа полностью укомплектована, свободных мест больше нет.

Острый подбородок чиновника затрясся от неконтролируемого гнева, а на мокром виске угрожающе вздулась синяя вена. Лицо мгновенно побагровело.

— Да ты кусок вонючего дерьма! Я вас всех под военный трибунал пущу! Вы сгниете в тюрьмах до конца своих дней, как только спасатели восстановят связь!

Брызгая слюной, мужчина сделал резкий шаг вперёд и высоко замахнулся, намереваясь то ли схватить диггера за грудки, то ли ударить наотмашь по лицу.

Жилин даже не моргнул. Он сделал короткое, плавное и почти неуловимое движение корпусом, элегантно уходя с линии атаки. В ту же секунду его правая рука молниеносно выбросилась вперёд. Кулак с глухим, болезненным стуком вонзился глубоко в солнечное сплетение нападавшего.

Чиновник мгновенно задохнулся. Его глаза едва не выкатились из орбит, рот широко и жалко раскрылся, судорожно хватая спёртый станционный воздух. Он резко согнулся пополам, рухнул на колени, крепко обхватив живот обеими трясущимися руками. Через секунду из его глотки вырвался свистящий хрип, смешанный с нитками густой слюны, обильно капающей на грязный гранит платформы.

Лёха совершенно спокойно посмотрел на скорчившуюся у его тяжелых ботинок фигуру, поправил съехавшую лямку своего рюкзака.

— Правила изменились. Трибуналов больше нет. Законов тоже. Есть только мы и пустые тоннели.

Чиновник кое-как поднялся на ноги, согнутый, держась за живот. Лицо из багрового стало землисто-серым. Он открыл рот, то ли чтобы выругаться, то ли чтобы позвать на помощь, но увидел лица окружающих и промолчал. Ни один человек в толпе не смотрел на него с сочувствием. Несколько секунд он стоял, качаясь, обводя людей мутным взглядом побитой собаки, потом развернулся и побрёл обратно в толпу, сутулясь, прижимая локти к бокам. Люди расступались перед ним, но не из уважения, а из брезгливости, как расступаются перед человеком, от которого дурно пахнет.

Бородатый мужчина из нашей группы проводил его взглядом и негромко произнёс:

— Красиво.

Его брат, коренастый, со шрамом, хмыкнул.

— Мог бы и добавить.

— Хватит, — оборвал Жилин. — Не цирк.

Он обвёл внимательным взглядом нашу притихшую группу. Никто не проронил ни слова в защиту чиновника. Молодой военный лишь едва заметно усмехнулся, поправляя воротник своего камуфляжа.

— Тогда выдвигаемся, — скомандовал Лёха, поворачиваясь к технической двери.

Он провёл на станции меньше сорока минут. Успел попить воды, съесть половину батончика и выслушать доклад Крота о состоянии его ботинок. Мокрые, но целые. Этого хватило. Жилин обладал способностью, которую я видел только у профессиональных спортсменов, переключаться между расходом и накоплением энергии мгновенно, без раскачки. Полчаса отдыха, и он снова на ногах, собранный, готовый.

Я посмотрел на блондинку. Она стояла, обхватив себя за плечи, и её руки покрылись гусиной кожей. Тонкий свитер не грел. Станционный воздух, влажный, тяжёлый, забирался под ткань и тянул тепло. При том, как это было видно, под низом у неё ничего не было, если заметить очертания груди без бюстгальтера.

Я стянул куртку. Не задумываясь, не взвешивая, не рассуждая. Стянул и протянул ей. Движение получилось неловким. Рука дёрнулась, как на верёвке, и куртка повисла между нами, как нелепый мостик.

— Надень.

Она посмотрела на куртку. Потом на меня. Её голубые глаза задержались на моём лице, и я почувствовал, как тепло снова поднимается по шее.

«Идиот. Мир рухнул, а ты краснеешь».

Она улыбнулась. Едва заметно, одними уголками губ, но улыбка эта оказалась первой за всё утро, которая выглядела настоящей. Не защитной, не вежливой, а живой.

— Спасибо, — произнесла она, принимая куртку. — Я Ксения.

— Антон.

Она надела мою куртку. Рукава оказались ей длинны, и она подвернула их, обнажив тонкие запястья. Куртка висела на ней мешком, но Ксения, казалось, этого не замечала. Она запахнула полы, втянула носом воздух и чуть расслабила плечи.

— Ты правда диггер? — спросила она.

Я пожал плечами.

— Так. Не настоящий. Не как Жила или мой брат. Я недавно начал. Больше смотрю, чем лазаю.

— Но ты знаешь, что тут, — обвела она взглядом станцию, — внизу? Тоннели, коллекторы?

— Кое-что знаю. Жила знает в сто раз больше.

— Жила, это тот, сухой?

— Да. Лёха Жилин.

— А вот тот, это твой брат?

— Угу. А здоровяк, это Крот. Та девушка, Таня.

— Понятно.

— А Крот, он всегда такой молчаливый? — спросила она, покосившись на здоровяка.

— Крот говорит, когда надо. А когда не надо, молчит. Полезное качество.

Я отвечал, будто знал Кротова триста лет, хотя это было далеко не так. Только по рассказам Егора.

— Хотела бы я так уметь.

— А ты болтливая?

Она чуть улыбнулась, и эта улыбка была уже другой, не защитной, а ироничной, направленной на себя.

— Бывает. Особенно когда нервничаю. Начинаю говорить и не могу остановиться. Сейчас вот держусь, потому что обстановка не располагает к светским беседам.

— Ну, как сказать. Под землёй в ядерный апокалипсис, чем не повод для светской беседы.

Она тихо рассмеялась. Короткий, негромкий смех, который тут же оборвался, как будто она испугалась его неуместности. Но на секунду, на одну короткую секунду, всё вокруг стало чуть менее страшным. Смех в темноте. Маленькое чудо.

Ксения кивнула и ничего не сказала. Повернулась к группе, ожидающей сигнала. Я смотрел на её профиль, прямой нос, высокий лоб. Линия подбородка, мягкая, но чёткая. Пшеничные волосы падали на воротник моей куртки, и мне показалось, что куртка стала выглядеть лучше, чем на мне.

Я отвернулся. Аня. Вспомнил Аню и почувствовал укол, острый, как иголка, где-то под рёбрами. Не вину. Что-то другое. Раздвоенность. Как будто меня разрезали пополам, и одна половина оставалась с Аней, с её скрипкой, с Чаконой Баха, а другая стояла здесь, рядом с незнакомой девушкой в чужой куртке, и чувствовала то, чего не должна чувствовать.

Я вспомнил последний наш разговор. Вчера. По телефону, вечером, перед тем как ехать к метро. Она рассказывала про репетицию, про дирижёра, который опять был недоволен вторыми скрипками, про кофейный автомат в консерватории, который начал выдавать кипяток вместо капучино. Обычный разговор, из тех, что забываешь через минуту после того, как нажмёшь «отбой». Я даже не сказал ей «люблю». Не потому, что не чувствовал, а потому, что торопился. Егор уже ждал внизу в машине, и я бросил ей «ладно, давай, созвонимся» и повесил трубку. Три слова, которые мог бы сказать и не сказал. «Люблю», «скучаю», «береги себя». Любое из трёх. Но ни одного.

И теперь эти несказанные слова стояли в горле, как кость. Не проглотить, не выплюнуть. Я таскал их с собой по тоннелям, по коллекторам, по переходам, и они становились тяжелее с каждым шагом. Каждый раз, когда я смотрел на Ксению, эта кость поворачивалась, царапая изнутри. Не потому, что я предавал Аню. А потому, что мир, в котором существовала Аня, мог уже не существовать, и моё сердце, подлое, трусливое, практичное, начинало искать новую опору, ещё не похоронив старую.

Мартынов стоял у двери технического коридора и смотрел на нас. Его красное лицо ничего не выражало, но глаза, маленькие, карие, спрятанные в складках, смотрели с выражением, которое я прочитал как «удачи». Или «прощайте». Или и то, и другое.

Мне стало жаль, что он оставался. Такой человек пригодился бы нам. В пути, в решениях, в минутах, когда нужен не навык, а характер. Но Мартынов принял своё решение, и спорить с ним означало оскорбить.

Перед самым выходом я вернулся к пожилой женщине и её мужу. Мужчина дышал ровнее, глаза были открыты. Он смотрел на меня, и в его взгляде я прочитал понимание.

— Уходите? — спросила женщина.

— Да.

— Правильно. Идите. Мы останемся. Куда нам.

Я достал из кармана оставшиеся три таблетки валидола, которые мне отдала та женщина в очках, совершенно позабыв о них, и положил в ладонь старухе.

— Вот. Если снова прихватит.

Она посмотрела на таблетки, потом на меня. Её сухие губы сложились в подобие улыбки, горькой, благодарной.

— Дай бог тебе дойти, сынок.

Я выпрямился и направился обратно к группе, унося с собой её слова, как талисман. «Дай бог дойти». Я не верил в бога. Но в тот момент хотел поверить.

Жилин подошёл к двери, обернулся, пересчитал нас взглядом. Егор, Таня, я, Ксения, женщина с подростком, военный, двое мужчин, Крот. Одиннадцать человек.

— Правила, — произнёс он коротко. — Идём друг за другом. Дистанция не больше двух метров. Замыкает Крот.

Кротов кивнул из-за спин.

— Если кто-то отстаёт, ждём. Если кто-то не может идти, решаем на месте. Вода, только по моей команде. Фонари не выключать. Разговоры по минимуму. Вопросы?

— Сколько идти? — спросил бородатый.

— По времени? Часов шесть. Может, восемь. Зависит от условий. По расстоянию, километров двенадцать-пятнадцать, если прямо. Если обходами, больше.

Бородатый присвистнул. Его брат, коренастый, со шрамом, ничего не сказал, только поправил ремень на куртке.

— Всё? Тогда пошли.

Жилин открыл дверь и шагнул в темноту.

Мы двинулись за ним. Один за другим, как бусины на нитке. Егор шёл вторым, за ним Таня. Женщина с подростком, четвёртая и пятый. Военный, шестой. Двое мужчин, седьмой и восьмой. Ксения, девятая. Я, десятый. Крот, одиннадцатый, замыкающий. Порядок установился сам, и я не стал его менять, хотя оказался рядом с Ксенией не по расчёту, а по стечению обстоятельств.

Дверь за нами закрылась. Станция «Чистые пруды» осталась по ту сторону, с её тысячей людей, тусклым светом, запахом пота и страха. Мартынов остался. Полицейский остался. Старик с транзисторным приёмником, крутящий колёсико в пустом эфире. Женщина в халате у гермозатвора. Подростки, играющие в дурака. Все остались. А мы ушли.

Технический коридор знакомо блеснул бежевым кафелем в свете фонарей. Потом лестница вниз, десять ступеней, площадка, десять ступеней. Потом вентиляционный зал с гудящими коробами. Потом ещё одна дверь, и мы оказались в коллекторе, в том самом, по которому пришли ночью. Казалось, прошла вечность. На самом деле прошло всего тринадцать часов.

Жилин шагал впереди, и его фонарь вырезал из темноты ровный конус, в котором мелькали трубы, кабели, бетонные стены. Он двигался быстро, уверенно, и мне приходилось прибавлять шаг, чтобы не отстать. За мной шла Ксения, и я слышал её дыхание, частое, неглубокое. Она не привыкла к такому темпу. И к такой темноте.

— Осторожно, тут порог, — предупредил я, не оборачиваясь.

— Вижу.

Её голос звучал ровно, без одышки, хотя дыхание выдавало усилие. Крепче, чем казалась. Тонкая, хрупкая, но внутри, видимо, стержень.

Коллектор вёл нас параллельно тоннелю метро, на глубине сорока метров, ниже уровня путей. Жилин шёл по маршруту, который проверил во время разведки, отмечая повороты короткими комментариями:

— Поворот направо. Через пятьдесят метров будет затопленный участок. Вода по колено, не выше. Держитесь правой стены, там ступенька, можно пройти посуше.

Мы повернули. Вода появилась сразу, плеснула под ботинками, холодная, с тем же бурым оттенком, который я заметил на носках Крота. Я шагнул вправо, нащупал ступеньку, о которой говорил Жилин, и пошёл по ней. Вода доходила до щиколоток, не до колена.

— Сюда, — обернулся я к Ксении и протянул руку, показывая на ступеньку.

Она взяла мою руку. Пальцы холодные, тонкие. Перешла на ступеньку, отпустила. Прикосновение длилось секунду, может, полторы.

— Спасибо.

Я кивнул и пошёл дальше.

За нами шлёпала по воде женщина с подростком, слегка отстав. Мальчик тихо ахнул, когда вода залилась в кроссовки. Мать что-то шепнула ему, и он замолчал.

Затопленный участок закончился через тридцать метров, как и обещал Жилин. Пол снова стал сухим, покрытым слоем мелкой бетонной пыли. Наши следы отпечатывались в ней чётко, как на свежем снегу.

— Привал, — объявил Жилин. — Две минуты.

Мы остановились. Я привалился к стене и посмотрел назад. Крот замыкал. Его массивная фигура загораживала проход почти полностью. За ним ничего не видно. Только темнота и далёкое капанье воды.

Лёха достал дозиметр. Щелчки. Я считал. Два в секунду, может, три.

— Тридцать пять микрорентген, — сообщил он. — Повышено, но терпимо. Идём дальше.

Мы пошли.

Коллектор сделал поворот, потом ещё один. Потолок стал ниже, и Крот позади зашаркал, пригибаясь. Трубы вдоль стен загудели, где-то в них ещё текла горячая вода, и от труб шёл жар, ощутимый через одежду. Воздух стал суше, горячее. Я расстегнул рубашку на груди и почувствовал, как пот скатывается по рёбрам.

— Здесь теплотрасса проходит, — пояснил Жилин, не оборачиваясь. — Температура за тридцать. Через пятьдесят метров полегчает.

Кипяток в трубах совсем не от котельных. Нет. Да и самой воды… Скорее уж остатки.

Внезапно привычный монотонный гул труб перекрыл новый, совершенно чужеродный звук. Он зародился где-то глубоко во мраке неисследованного пространства впереди нас. Звук нарастал с невероятной, пугающей скоростью. Это походило на жуткий шелест сухой осенней листвы под сильным порывом ураганного ветра, смешанный с торопливым цоканьем тысяч крошечных твёрдых когтей по бетонному полу. Темнота впереди словно мгновенно ожила, зашевелилась и начала издавать тонкий многоголосый пронзительный писк.

Жилин резко остановился и выбросил вперёд руку с включённым фонарём. Яркий белый луч выхватил из сырого мрака сплошную серую пульсирующую массу.

Она текла прямо на нашу небольшую группу. Это был бесконечный живой ковёр из влажных мускулистых спин, лысых длинных хвостов и блестящих в свете диодов красных бусинок глаз. Крысы. Сотни, возможно, многие тысячи крупных подвальных крыс спасались паническим бегством от чего-то неведомого и ужасного. Опасность гнала их вниз. Радиация ли это была, смертельный ядовитый газ или быстро прибывающая грунтовая вода, нам оставалось только догадываться в слепом ужасе.

Они мчались стремительно, совершенно не обращая внимания на присутствие людей на их пути. Инстинкт выживания гнал животных вперёд слепой, неудержимой и безумной волной.

Первые грызуны с размаху ударились о наши ноги. Ксения издала оглушающий, пронзительный визг. Этот звук больно резанул по моим напряженным барабанным перепонкам. Он был полон первобытного животного ужаса. Женщина с подростком истошно закричали почти одновременно, инстинктивно пятясь назад и натыкаясь на идущих следом растерянных мужчин.

Живая волна накрыла нас мгновенно. Десятки крыс текли бурным потоком между наших ног, высоко перескакивали через ступни, отчаянно царапали плотные штанины жёсткими коготками, в панике пытаясь вскарабкаться выше препятствий. Я физически чувствовал глухие постоянные удары маленьких сильных тел, ощущал сквозь плотную ткань джинсов мерзкую скользящую мягкость их мокрых шкур. В застоявшемся горячем воздухе коллектора моментально повис тошнотворный, невыносимо кислый запах мокрой грязной шерсти, гнилого мусора и застарелых нечистот.

— Стоять на месте!

Командирский голос Жилина раскатисто прогремел под низкими бетонными сводами коллектора, с трудом перекрывая панические женские крики и непрерывный писк стаи.

— Никому не дёргаться! Пропустим и сами уйдут! Сохраняйте строй, иначе свалитесь!

Сам лидер нашей группы стоял абсолютно неподвижно, словно по мановению волшебной палочки превратившись в твёрдое гранитное изваяние. Огромный Крот позади нас тоже замер, превратившись в широкую непробиваемую скалу. Здоровяк лишь изредка стряхивал особо наглых особей со своей одежды небрежными и скупыми движениями массивной стопы. Их поразительное хладнокровие немного привело меня в чувство, хотя сердце бешено колотилось, мешая нормально сделать вдох.

Таня громко и истерично рыдала, вцепившись побелевшими от напряжения пальцами в куртку Егора, пока мой брат крепко обнимал её обеими руками, стараясь максимально закрыть собой от серого потока.

Ксения в слепой панике жалась ко мне. Её крик быстро перешёл в прерывистое, удушливое всхлипывание. Я чувствовал, как её пальцы впиваются в мою футболку, сминая ткань, и сквозь этот захват передавался весь её ужас, первобытный, неконтролируемый.

— Ксюша, стой спокойно, — проговорил я прямо ей в ухо, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё сжималось от отвращения. — Они не нападают. Они бегут мимо. Просто стой. Стой и дыши.

Она не ответила, но хватка ослабла. Совсем чуть-чуть. Дыхание осталось рваным, но всхлипывания стали тише. Моя футболка на груди намокла от её слёз.

Ноги у меня казались налитыми свинцом, как какие-нибудь деревянные колоды. Мелкие мерзкие твари громко пищали, кусали друг друга в давке, лезли друг на друга в несколько живых слоёв, образуя копошащиеся кучи у бетонных стен, только бы быстрее миновать тесную преграду из наших оцепенелых тел. Я отчётливо видел, как одна особо крупная крыса с разодранным в кровь ухом проползла прямо по белому кроссовку Ксении, оставив на светлой ткани влажный грязный след.

Весь этот сюрреалистичный кошмар длился долгие три минуты, показавшиеся мне бесконечной изощрённой пыткой. Затем живой поток начал постепенно редеть. Мимо наших ног торопливо пробежали последние, самые слабые и покалеченные в давке крысы. Их суетливое цоканье быстро затихло в темноте позади нашей группы, безвозвратно растворившись в гулком сыром эхе длинного коридора. Воздух остался пропитанным поднятой пылью и осязаемым запахом животного страха.

Мы остались стоять в оглушительной звенящей тишине, нарушаемой только тяжёлым хриплым дыханием уставших мужчин и тихим нервным плачем перепуганных женщин.

— Ну и срань, — пробормотал я себе под нос.

— Ладно, хватит отдыхать, — подал голос Лёха. — Идём дальше.

Мы простояли ещё минуту, приходя в себя. Мать вытирала лицо подростку рукавом куртки, и мальчик не сопротивлялся, хотя в обычной жизни, вероятно, отмахнулся бы. Бородатый мужчина сплюнул на пол и длинно, витиевато выругался, используя конструкцию из семи этажей, которая в другое время и в другом месте вызвала бы у меня восхищение инженерной точностью. Его брат со шрамом стоял бледный, вцепившись обеими руками в какую-то трубу на стене, и его тоже ощутимо трясло, хотя он изо всех сил старался это скрыть.

Солдат единственный из всей группы выглядел почти невозмутимо. Армейская выучка, или природное хладнокровие, или и то, и другое вместе. Он спокойно осмотрел свои ботинки, стряхнул с одного из них что-то, на что я предпочёл не смотреть, и встал в строй, готовый двигаться.

Ксения отлепилась от меня, но не сразу. Секунда, две, три. Потом отступила на шаг, провела ладонями по лицу, вытирая слёзы, и посмотрела на меня. Её глаза были красными, мокрыми, и в них плескалось что-то, чего я не ожидал. Не стыд и не благодарность, а злость. Тихая, сосредоточенная злость на собственный страх. Она разозлилась на себя за то, что испугалась, и эта злость мгновенно превратилась в энергию.

— Я в порядке, — произнесла она твёрдо.

— Вижу.

— Не хочу, чтобы ты думал, что я размазня.

— Не думаю.

Она кивнула, поправила рукава моей куртки и повернулась лицом к тоннелю. Спина прямая, подбородок поднят. Та же решимость, которую я заметил на станции. «Выжить». С заглавной буквы.

***

Ксения шла за мной молча. Я слышал её шаги, ровные, размеренные. Она подстроилась под мой темп и держала дистанцию в метр, не больше. Иногда я ловил на себе её взгляд, когда оборачивался проверить, все ли на месте. Голубые глаза в свете налобного фонаря, расширенные зрачки, потому что темнота, и маленький огонёк отражения на радужке. Она не отводила взгляд. И я не отводил. На секунду наши глаза встречались, и между нами проходило что-то, что я не мог назвать, только почувствовать. Неуместное, невозможное в этих обстоятельствах тепло.

Как можно думать об этом? Я не понимал. Аня где-то наверху, живая или мёртвая, а я ловлю взгляды незнакомой девушки в тоннеле. Мозг, который должен думать о выживании, о маршруте, о радиации, вместо этого фиксирует, как Ксения поправляет волосы, заправляя прядь за ухо. Как её пальцы теребят молнию моей куртки. Как она чуть улыбается, когда я оборачиваюсь. Я давал себе обещания не смотреть. Не думать. Не подходить. И нарушал их с регулярностью, которая бесила меня самого.

Жилин остановился у развилки. Два коридора расходились в стороны, как рога. На стене маркером написано: «12-Д / 15-Б». Знакомая развилка. Мы проходили её ночью, когда искали бункер.

— Налево, — скомандовал Жилин. — Через триста метров выходим к сопряжению с тоннелем перегона. Оттуда вверх, на уровень путей. Перегон до «Красносельской», примерно восемьсот метров. Идём быстро, не задерживаемся. Фон будет выше.

Мы свернули. Коридор стал шире, потолок поднялся. Идти стало легче, но я чувствовал, как нарастает напряжение. Мы приближались к уровню, где радиация проникала через вентшахты, и дозиметр в кармане Жилина скоро начнёт щёлкать чаще.

Лестница вверх. Двадцать ступеней, площадка, ещё двадцать. Бетон под ногами сухой, но стены влажные, покрытые тонкой плёнкой конденсата. На площадке Жилин остановился и достал дозиметр.

Щелчки. Быстрее, чем внизу. Заметно быстрее.

— Семьдесят пять микрорентген, — произнёс он. — Терпимо. Но не стоим. Двигаемся.

Мы вышли в тоннель метро. Знакомая картина. Рельсы, шпалы, кабельные короба по стенам. Но в этот раз всё выглядело иначе. Тоннель, который ночью казался таинственным, манящим, местом для исследований и приключений, сейчас ощущался как пасть, как горло чудовища, через которое нужно пройти, прежде чем оно проглотит. Воздух здесь пах иначе. Не железом и бетоном, а чем-то горьким, химическим, и этот запах нарастал по мере того, как мы продвигались вперёд.

— Быстрее, — бросил Лёха, ускоряя шаг.

Я прибавил. Ксения за мной тоже. Её шаги участились, и я услышал, как она споткнулась о шпалу. Короткий вскрик, шарканье подошвы по бетону. Я обернулся. Она стояла, покачнувшись, держась рукой за кабельный короб. Её лицо, бледное в свете моего фонаря, скривилось на мгновение, потом разгладилось.

— Нормально, — сказала она, прежде чем я спросил.

— Давай руку.

Я протянул ладонь. Она взяла. Её пальцы обхватили мою руку, и я почувствовал, как они дрожат, мелко, непрерывно. Не от холода. От напряжения. Или от страха. Или от всего сразу.

Мы пошли дальше. Рука в руке. Я вёл её через шпалы, подсвечивая фонарём дорогу, и её шаг выровнялся, стал увереннее. Я чувствовал её ладонь в своей, маленькую, холодную, с тонкими пальцами, и обещал себе отпустить, как только пройдём опасный участок. Обещал. И знал, что не отпущу.

Впереди показалась вода. Затопленный участок, о котором предупреждал Жилин. Фонари высветили тёмную поверхность, неподвижную, матовую, похожую на чёрное стекло. Вода заполняла тоннель от стены до стены, и в ней отражались лучи, дробясь и мерцая.

Жилин вошёл первым. По колено, по бедро. Остановился, посветил вперёд.

— Глубже, чем утром. Прибыло. По пояс, местами выше. Идём цепочкой, держимся за кабели на стене. Не торопимся.

Егор вошёл следующим. Таня за ним, держась за его руку. Вода поднялась ей до пояса, и она коротко вздохнула, стиснув зубы. Мать с подростком, оба молча, сосредоточенно. Военный, двое мужчин.

Ксения остановилась у кромки воды.

— Холодная? — спросила она.

— Да.

— Ладно.

Она шагнула. Вода плеснула, обхватив её ноги, и я увидел, как её тело дёрнулось от холода, как напряглись плечи, как сжались челюсти. Но она не остановилась. Шла вперёд, придерживаясь за кабельный короб одной рукой. Другой держала мою руку.

Я шёл рядом. Вода добралась до пояса и забралась выше, до нижних рёбер. Ледяная, тяжёлая. Она давила на тело со всех сторон, замедляя движения, делая каждый шаг усилием. Дно тоннеля под ногами скользкое, покрытое чем-то илистым. Я ступал осторожно, проверяя каждый шаг, и вёл Ксению за собой.

— Осторожно. Тут порог под водой.

— Чувствую.

Она перешагнула. Вода качнулась и плеснула ей на грудь. Ксения зашипела сквозь зубы, но не остановилась.

Под мутной поверхностью скрывалось невидимое дно, усеянное кусками битого кирпича, ржавыми болтами и мотками старой проволоки. Каждый новый шаг требовал невероятной концентрации и осторожности. Я нащупывал путь ботинком, убеждался в прочности опоры и только затем плавно тянул Ксению за собой. Холодная вода безжалостно обжигала кожу тысячами невидимых ледяных игл, превращая нижнюю часть тела в нечувствительный онемевший обрубок. В воздухе витал густой запах застоявшейся ржавчины и машинного масла.

— Дыши глубже, — тихо посоветовал я, стараясь придать голосу уверенности. — Постарайся не задерживать дыхание, иначе спазм схватит.

Она лишь коротко кивнула, не тратя драгоценные силы на ответные слова. Вода с тихим хлюпаньем продолжала подниматься всё выше, достигая наших бёдер, обхватывая талию ледяными тисками. Я чувствовал, как пульс бешено колотится в висках, отсчитывая долгие секунды нашего медленного и мучительного продвижения по затопленному коридору.

Тридцать метров. Я считал шаги. Двадцать три шага по скользкому дну, в ледяной воде, с дозиметром Жилина, щёлкающим где-то впереди. Потом дно начало подниматься, вода опустилась до бедра, до колена, до щиколотки. Потом сухой бетон. Мы прошли.

— Стоп, — поднял руку Жила. — Проверяю фон.

Щелчки. Частые. Он посмотрел на экран.

— Сто десять. Идём быстро. Не останавливаемся.

Мы шли. Мокрая одежда прилипала к телу, ботинки хлюпали при каждом шаге. Ксения дрожала. Я видел это по вздрагиванию её плеч, и мне хотелось обнять её, прижать к себе, отдать хоть немного тепла, но я не мог, не имел права, и поэтому просто держал её руку. Крепче, чем нужно. Крепче, чем позволял себе.

— Сейчас мы под Каланчёвской улицей, — сообщил Лёха, не сбавляя шага. — До «Красносельской» метров четыреста. Фон снизится, когда пройдём зону вентшахты.

Действительно, через минуту щелчки замедлились. Жилин проверил: семьдесят микрорентген. Потом шестьдесят. Потом пятьдесят.

— Лучше, — сказал он. — Держимся.

Тоннель вывел нас к станции «Красносельская». Гермозатвор закрыт, как и говорил Жила, но рядом с ним, в стене, обнаружилась техническая дверь, незапертая. За дверью, узкий коридор, лестница вверх на три пролёта и служебный выход на станцию.

«Красносельская» выглядела призрачно. Мелкого заложения, с плоским потолком и прямоугольными колоннами. Освещение мёртвое, ни одна лампа не горела. Только наши фонари вырезали из темноты фрагменты. Кафельные стены, пол из гранитных плит, пустые лавки. Людей немного, десятки три, может, четыре. Они сидели вдоль стен, молча, как тени. Некоторые подняли головы, когда мы вошли. Некоторые не подняли.

— Не задерживаемся, — скомандовал Жилин. — Фон шестьдесят. Проходим насквозь и уходим в коллектор к «Сокольникам».

«Да чего они здесь сидят?» — подумалось мне.

— Может, их предупредить о фоне?

— Вряд ли они тебя послушаются, — ответил Егор.

Мы прошли через станцию быстрым шагом. Люди на «Красносельской» смотрели на нас, и в их взглядах я читал не надежду, а удивление. Откуда? Куда? Зачем? Вопросы, которые никто не задал вслух.

Один мужчина, пожилой, в пальто, с тростью, привстал и сделал шаг к нам.

— Вы куда? — спросил он.

— На окраину, — бросил Жилин, не останавливаясь.

— Там безопаснее?

— Должно быть.

Мужчина постоял, посмотрел нам вслед, потом сел обратно. Решение, принятое за секунду: остаться.

— И вам советую уходить отсюда, — всё-таки произнёс я, оборачиваясь. — На другую станцию. Или в любое другое место.

Никакого внимания. Только равнодушные лица с неподвижными глазами.

«Ну и хрен с вами».

В дальнем конце станции Жилин нашёл технический проход к коллектору. Спуск по лестнице, двадцать ступеней, и мы снова на нижнем горизонте, на глубине сорока метров. Дозиметр: двадцать шесть микрорентген. Норма. Мои плечи расслабились.

— Привал, — объявил Жилин. — Десять минут.

Мы сели. Кто где мог, на пол, на трубы, на выступы стен. Я опустился на бетон рядом с Ксенией. Она сидела, прижав колени к груди, и её зубы стучали, мелко, дробно, как пишущая машинка. Мокрая одежда под курткой, мокрые кроссовки. Холод.

Я хотел что-нибудь сказать. Что-нибудь утешительное, обнадёживающее. Но ничего не приходило на ум. Какие слова могут утешить в тоннеле на глубине сорока метров, когда мир наверху превратился в радиоактивную пустыню?

— Тебе холодно? — спросил я наконец.

Глупый вопрос. Ответ очевиден.

— Немного, — ответила она.

И улыбнулась. Как тогда, на станции. Уголками губ, чуть-чуть.

— Куртка помогает. Спасибо.

— Не за что.

Молчание. Но не тягостное. Просто молчание двух людей, которым не нужны слова, чтобы чувствовать присутствие друг друга.

— Ты из Москвы? — спросил я.

— Из Новосибирска. Приехала учиться. Живу… жила в общежитии на «Бауманской». Когда началось, побежала в метро. Ближайшая станция, «Чистые пруды», туда и побежала.

— Одна?

— Одна.

— Далековато.

— Я бежала не из общаги…

Она не закончила. Я не настаивал.

— А ты? — спросила она. — Ты был внизу, когда всё случилось?

— Да. Мы спустились ночью. Лазили по тоннелям. Когда ударило, мы были на глубине.

— Повезло.

— Повезло.

Слово «повезло» повисло между нами, странное, неподходящее. Повезло, что оказались под землёй, когда по городу ударили ядерным оружием. Повезло, что мир рухнул в ту ночь, когда мы решили полазить по коллекторам. Повезло.

Я почему-то считал, что обязан быть с ней. Помогать, вести, поддерживать. Хотя перед выходом со станции мысленно обещал себе этого не делать. Не привязываться. Не брать на себя лишнего. Обещание разбилось о первый же взгляд, о первое прикосновение пальцев, о улыбку уголками губ. Я не мог это объяснить. Не хотел объяснять. Просто принял как факт. Она рядом, и я рядом, и это правильно. Пусть неуместно, пусть нелогично, пусть Аня где-то наверху, живая или мёртвая, но это правильно. Здесь. Сейчас. В этом тоннеле.

Привал кончился. Жилин поднялся, отряхнул руки.

— Дальше по коллектору к «Сокольникам». Километра два. Коллектор сухой, я ходил по нему в прошлом году. Должен быть проходим. После «Сокольников» решаем, либо продолжаем по коллектору к «Преображенской площади», либо выходим в тоннель метро, если фон позволит.

— «Сокольники», станция мелкого заложения, — сказал Егор. — Глубина девять метров. Фон будет выше.

— Знаю. Поэтому на станцию не поднимаемся. Обходим коллектором.

Мы пошли. Коллектор здесь оказался шире, чем предыдущий. Два с лишним метра в ширину, потолок выше головы. Стены покрыты серой штукатуркой, местами облупившейся, обнажающей кирпичную кладку. Трубы тянулись по правой стене, толстые, обмотанные стекловатой, тёплые. Кабели по левой, тонкие, в пучках, закреплённые скобами.

Жилин шёл первым, и его силуэт раскачивался в свете собственного фонаря, как маятник. Темнота перед ним отступала, темнота позади смыкалась. Мы двигались в пузыре света, и этот пузырь нёс нас сквозь тьму, как подводная лодка, на которой находился мой отец, сквозь толщу воды.

«Живой ли он ещё?»

Брат шёл за Жилиным и помогал женщине с подростком. Мальчик устал, его шаг замедлился, и Егор взял у него рюкзак, который женщина несла на плече. Маленький, чуть ли не детский рюкзачок с принтом какого-то дурацкого супергероя, набитый чем-то мягким. Одеждой, наверное. Брат перекинул его через плечо, не прерывая шага, и пацан, освободившись от ноши, ускорился.

Таня шла за Егором, и я видел, как она периодически оборачивается, проверяя, все ли на месте. Её лицо, когда луч моего фонаря падал на него, выглядело спокойным, собранным, но усталость проступала в опущенных уголках губ и тенях под глазами. Как-никак, мы нормально не спали почти сутки.

Военный шагал молча, ритмично, машинально. Его камуфляж потемнел от воды ниже пояса, ботинки хлюпали. Двое мужчин, бородатый и коренастый, переговаривались вполголоса, и обрывки их разговора долетали до меня, неразборчивые, сливающиеся с эхом шагов.

Ксения шла передо мной. Я смотрел на её спину, на мою куртку, которая висела на ней мешком, на пшеничные волосы, собранные теперь в хвост. Она двигалась уверенно, держась ближе к правой стене, касаясь труб кончиками пальцев, как будто проверяя их на ощупь. Иногда она оборачивалась, встречала мой взгляд, и я видел отблеск фонаря в её голубых глазах. Короткая секунда контакта. Потом она отворачивалась, и я продолжал смотреть на её спину.

Я злился на себя. Злился и не мог перестать. Аня. Аня играет Чакону. Аня улыбается в кафе на Покровке. Аня расчёсывает волосы перед зеркалом, и свет лампы ложится на её руки, длинные, с пальцами музыканта. Аня.

И Ксения. Ксения в моей куртке, с мокрыми ногами, с дрожью в пальцах и улыбкой уголками губ.

Как можно думать об этом? Как можно чувствовать это? Я не понимал. Но чувствовал.

— Внимание, — раздался голос Жилина, впереди. — Сужение. Потолок полтора метра, длина участка метров пятнадцать. Пригнитесь. Рюкзаки снять, нести в руках.

Я снял рюкзак. Ксения, у которой рюкзака не оказалось, просто наклонила голову и пошла, согнувшись. Я шёл за ней, пригибаясь, и смотрел, как она поднимает руку, чтобы не задеть трубу, как её пальцы скользят по шершавому бетону потолка.

В самом узком месте, где стены сходились до ширины плеч, она остановилась. Впереди кто-то замешкался, и вся цепочка встала. Я оказался рядом с Ксенией, в полуметре, в тесноте узкого прохода, и вдруг почувствовал, как её плечо касается моего. Не нарочно. Случайно. Просто негде было стоять, и наши тела оказались рядом, разделённые только тканью куртки и десятком сантиметров воздуха.

Она не отодвинулась. Я тоже.

Мы стояли так несколько секунд, и я чувствовал тепло её плеча сквозь одежду, и оно казалось единственным настоящим теплом в этом мире из бетона и темноты.

Потом цепочка двинулась, и мы пошли дальше.

Сужение кончилось. Коллектор снова раздался, потолок поднялся. Жилин остановился у развилки.

— Мы сейчас под Краснопрудной улицей, — сообщил он. — «Красносельская» позади. До «Сокольников» чуть больше километра. Идём прямо. Через четыреста метров будет пересечение с дренажным коллектором, можем встретить воду. Если вода глубокая, обходим через левый рукав.

— Фон? — спросил Егор.

Жилин достал дозиметр. Щелчки. Ровные, нечастые.

— Двадцать восемь. Нормально. Идём.

Мы пошли. Четыреста метров по прямому коллектору, монотонных, одинаковых, как кадры зацикленной плёнки. Стены, трубы, кабели, пол. Стены, трубы, кабели, пол. Шаг, шаг, шаг. Я считал шаги по привычке и сбился на трёхсотом, потому что мысли уносились, а внимание возвращалось рывком, каждый раз с ощущением, что я пропустил что-то важное.

Пересечение с дренажным коллектором обнаружилось, как и предсказал Жилин. Поперёк нашего коридора тянулся широкий канал, облицованный потемневшим бетоном. Вода в нём текла, настоящий поток, не стоячая лужа, а движущаяся масса, мутная, с пенными разводами. Глубина, судя по звуку, серьёзная.

Жилин присел на край канала и посветил вниз.

— Уровень поднялся, — констатировал он. — Здесь по горло, может, глубже. Обходим.

Мы свернули влево. Обходной рукав оказался узким, низким и извилистым. Приходилось идти гуськом, согнувшись, местами протискиваясь между стеной и трубами. Ксения впереди меня задела моей каской о выступ на потолке, которую я отдал полчаса назад. Её тело дёрнулось. Она охнула.

— Осторожно, — положил я руку ей на плечо.

Рефлекторно, не думая.

— Голову береги.

Она обернулась. Мы оказались лицом к лицу, в сантиметрах друг от друга. Её дыхание коснулось моей щеки, тёплое, частое. Глаза, близко, так близко, что я различил крапинки на радужке, серые точки в голубом.

— Нормально, — прошептала она. — Голову не разбила.

— Точно?

— Точно.

Пауза. Полсекунды, может, секунда. Достаточно, чтобы что-то сместилось в пространстве между нами, какая-то граница, невидимая, но ощутимая, как перепад давления. Потом она отвернулась и пошла дальше, и я убрал руку с её плеча.

Обходной рукав вывел нас обратно в коллектор за дренажным каналом. Пол сухой. Жилин проверил фон: двадцать пять микрорентген. Нормально.

— Привал, — объявил он. — Пять минут. Вода и еда. Кому нечего пить, подходите.

Он открыл флягу и передал по кругу. Каждый делал один-два глотка. Егор отломил кусок батончика и отдал подростку. Мать поблагодарила кивком. Бородатый мужчина достал из кармана куртки мятую шоколадку, разделил на части. Коренастый жевал молча, уставившись в стену.

Ксения пила из моей собственной фляги, которую я таскал с собой. Я видел, как двигается её горло, как капля воды скатывается по подбородку и падает на воротник куртки. Моей куртки.

— До «Сокольников» ещё метров шестьсот, — сообщил Жилин, сверяясь с картой. — Станцию обходим снизу. Не поднимаемся. Фон на станции должен быть выше, мелкое заложение. Дальше коллектор идёт к «Преображенской площади». Там глубже, сорок семь метров. Можно будет отдохнуть нормально.

— Сколько до «Преображенской»? — спросил военный.

Первые слова, которые я от него услышал за весь путь. Голос молодой, чистый, с лёгким акцентом, может, южным.

— От «Сокольников» примерно полтора километра. Суммарно от «Чистых прудов», километров пять. Прошли чуть больше половины.

Половину. Я посмотрел на часы. 20:38. Мы шли третий час. Оставалось ещё столько же, если не больше.

— Нормально, — кивнул солдат и замолчал.

Привал закончился. Мы поднялись. Я протянул руку Ксении, помогая встать. Она приняла, поднялась, отряхнула колени. Не отпустила мою руку сразу. Секунда. Две. Потом разжала пальцы.

— Пошли, — скомандовал Жилин.

Мы пошли. Последний участок до «Сокольников» прошёл без происшествий. Коллектор вёл прямо, сухой, широкий, с ровным полом. Жилин молчал. Крот молчал. Все молчали. Только шаги, ритмичные, гулкие, отражающиеся от стен.

На подходе к «Сокольникам» Лёха замедлился и достал дозиметр. Щелчки участились.

— Сорок пять. Повышается. Станция наверху фонит. Проходим быстро, не задерживаемся.

Мы ускорились. Коллектор пошёл мимо станции, ниже уровня путей, и я знал, что где-то наверху, в девяти метрах над нашими головами, лежит станция «Сокольники». А ещё выше, на поверхности, район Сокольники. И в этом районе, на одной из улиц, стоит дом, а в доме квартира, а в квартире стул с открытым футляром, а в футляре скрипка.

Или не стоит. Или дома больше нет. Или есть, но без окон, без стен, без крыши. Или стоит, целый, невредимый, и Аня сидит внутри и ждёт, когда я приду.

Я не знал. И это незнание жгло изнутри, как кислота, разъедая все остальные мысли, все остальные чувства, оставляя только одно: неопределённость.

Жилин проверил фон за «Сокольниками»: тридцать два микрорентгена. Снижается. Хорошо.

— Дальше к «Преображенской», — объявил он. — Полтора километра. Коллектор глубже, безопаснее. Там отдохнём как следует.

Мы двинулись. Коллектор уходил вниз, полого, почти незаметно, но я чувствовал наклон по ощущению в ступнях. Глубже. Безопаснее. Дальше от поверхности, дальше от неба, которое, может быть, светится не солнцем, а тем, другим светом, от которого не загорают, а умирают.

Шаг, шаг, шаг. Темнота впереди, темнота позади. Пузырь света, несущий нас вперёд.

Ксения шла передо мной, и я видел, как она устаёт. Её шаг стал короче, плечи опустились, голова наклонилась. Куртка, мокрая снизу, висела на ней тяжело. Кроссовки хлюпали при каждом шаге, и я представлял, как чувствуют себя её ноги в мокрой обуви, набухшие, натёртые, ноющие.

— Ксюша, — позвал я.

Она обернулась. Я не заметил, когда перешёл от «Ксения» к «Ксюша». Оно вырвалось само.

— Можешь держаться за мой рюкзак. Будет легче идти.

Она посмотрела на меня. Потом взялась за лямку рюкзака на моём плече. Её рука легла рядом с моей шеей, я чувствовал её пальцы сквозь ткань, и от этого прикосновения по спине прошло что-то, чему я не мог подобрать название. Не дрожь. Не тепло. Что-то третье.

Мы шли так. Я впереди, она позади, её рука на моём рюкзаке. Между нами, нить, невидимая, но крепкая, как паракорд.

Коллектор тянулся вперёд, бесконечный, однообразный, безжалостный в своей монотонности. Стены, трубы, кабели, пол. Шаг, шаг, шаг. Темнота и свет. Звук дыхания. Стук ботинок. Плеск воды в очередной луже.

Жилин шёл впереди, и его фигура, сухая, жёсткая, прямая, казалась вырезанной из того же бетона, что и стены. Он не уставал. Или не показывал усталости, что в его случае означало одно и то же. Останавливался, оборачивался, ждал, пока подтянутся отстающие, потом шёл дальше. Ни слова нетерпения. Ни жеста раздражения. Просто ждал, смотрел и шёл. Профессионал, привыкший к тому, что подземелье диктует свой темп, и спорить с ним бесполезно.

Крот замыкал. Его шаги, тяжёлые, размеренные, звучали за моей спиной, как метроном. Время от времени он окликал тех, кто перед ним:

— Нормально?

— Нормально, — отвечал я.

— Нормально, — отвечала Ксения.

Нормально. Слово, потерявшее значение. Что нормально? Идти по подземному коллектору в мокрой одежде, спасаясь от радиации? Нормально.

Подросток, поравнялся со мной, когда коридор стал шире. Его мать шла чуть впереди, разговаривая с Таней, и мальчик оказался рядом, плечом к моему локтю.

— А вы правда были под землёй, когда бомбы упали? — спросил он вполголоса.

— Да.

— И ничего не почувствовали?

— Почувствовали. Тряхнуло. Как землетрясение.

— Круто.

Я посмотрел на него. Он не шутил. В его глазах горел тот особенный подростковый огонёк, смесь ужаса и восхищения, который бывает у мальчишек, когда реальность вдруг совпадает с сюжетом компьютерной игры. Только в играх есть кнопка «заново», а здесь её нет.

— Не круто, — ответил я. — Страшно. Очень страшно.

Он помолчал, обдумывая.

— Я тоже испугался. Когда на станции гермозатвор закрыли, мама заплакала. Я первый раз видел, как она плачет. Она никогда не плачет.

— Все плачут. Просто не все показывают.

— Я не плакал.

Он произнёс это с вызовом, с той хрупкой мальчишеской гордостью, которая трескается от лёгкого прикосновения. Я не стал проверять её на прочность.

— Молодец, — кивнул я. — Ты матери очень помогаешь. Она на тебя опирается.

Он ничего не ответил, но плечи расправились, и шаг стал чуть шире. Я подумал, что иногда одно слово, сказанное вовремя, может сделать больше, чем десять таблеток валидола.

Минуты тянулись. Я перестал считать шаги. Перестал считать время. Просто шёл. Ставил одну ногу перед другой. Дышал. Чувствовал руку Ксении на рюкзаке. Видел спину Егора. Слышал щелчки дозиметра, далёкие, ровные, успокаивающие.

Потом Жилин остановился.

— Привал, — объявил он. — Двадцать минут. Мы под Преображенской площадью. Глубина сорок семь метров. Фон двадцать один микрорентген. Здесь отдыхаем.

Мы сели. Точнее, рухнули. Егор на пол, привалившись к стене. Таня на него, положив голову на плечо. Женщина с подростком в углу, мальчик тут же закрыл глаза. Военный сел прямо, скрестив руки на груди. Двое мужчин рядом, бородатый достал помятую пачку сигарет, покрутил в руках и убрал, сообразив, что курить в замкнутом пространстве не стоит. Крот привалился к трубе и закрыл глаза.

Ксения села рядом со мной. Близко. Наши плечи касались. Она не отодвигалась. Я тоже.

— Далеко ещё? — спросила она тихо.

— Жила говорит, прошли больше половины. Ещё несколько километров.

— Я дойду.

— Знаю.

Она посмотрела на меня. В тусклом свете приглушённого фонаря её лицо казалось мягче, чем при ярком свете на станции. Тени сгладили черты, убрали усталость, спрятали тёмные круги под глазами. Осталось только то, что не пряталось. Глаза, голубые, прозрачные, смотрящие прямо.

— Антон, — произнесла она.

— Да?

— Ничего. Просто… спасибо, что рядом. Что помогаешь.

Я хотел ответить. Хотел сказать что-нибудь. Не нашёл слов. Просто кивнул.

Она закрыла глаза и положила голову мне на плечо. Лёгкая, невесомая. Пшеничные волосы коснулись моей шеи. Я замер. Не шевелился. Дышал тихо, стараясь не потревожить.

Коллектор гудел своим подземным гулом. Темнота обнимала нас со всех сторон. Где-то далеко, в сорока семи метрах над нашими головами, город лежал в руинах, и радиоактивная пыль оседала на обломки, и ветер нёс её дальше, на восток, на север, на юг.

А здесь, внизу, девушка с пшеничными волосами спала на моём плече, и её дыхание грело мне шею. А до конца пути оставалось ещё далеко.