Бесословные ингуши и сословные религии

Две чаши весов: Почему бессословный мир ингушей не принял ни «меч», ни «золото» империй

История Кавказа знает множество примеров героического сопротивления, однако исторический путь ингушского народа (Г1алг1ай) стоит в этом ряду особняком. Это не просто хроника военных столкновений или смена политических ориентаций. Это метафизический конфликт двух цивилизационных парадигм: мира бессословного, где верховным судьей является совесть и неписаный нравственный закон «Эздел», и мира имперского, иерархичного, где религия веками использовалась как инструмент политики, а духовенство становилось частью государственной машины.

Жрецы и судьи: антитеза сословности

Ключ к пониманию ингушской ментальности лежит в социальной структуре, не имевшей аналогов у соседей в эпоху феодализма. Ингуши представляли собой бессословное общество: у них не сложилось наследственной аристократии, князей или ханов. Управление осуществлял Мехк-Кхел (Совет Страны) — собрание судей, чья власть исходила не из права крови или силы, а из нравственного авторитета. Фундаментом этой системы был институт жрецов (Ц1ен-саг), являвшихся антиподами жрецов сословных религий. Проходившие подготовку с малолетства, дававшие обет безбрачия (целибат, позже заимствованный христианством), они были не посредниками между Богом и людьми, а живыми хранителями морального кодекса. Они олицетворяли эпоху «судей» (библейская параллель с эпохой до воцарения царей в Израиле), где авторитет доказывался мудростью и всесторонними знаниями, а не происхождением.

Именно поэтому ингушское общество органически не могло принять внешнюю власть, навязанную либо «мечом» (военным завоеванием), либо «золотом» (политическим подкупом и насаждением чуждой иерархии).

Испытание «мечом»: Ермолов, Мансур, Шамиль и логика насилия

Имперская логика России на Кавказе, ярчайшим выразителем которой стал А.П. Ермолов, основывалась на принципе конфессиональной монополии и унификации. История шотландского миссионера Генри Блая трагически иллюстрирует эту подмену: империи не нужны равные, им нужны подданные. Блай, в отличие от посланцев официальной церкви, пришел с миром и уважением. Ингуши, вышедшие с оружием на насильственное крещение, открыли двери человеку, признавшему в их вере не дикое язычество, а глубокую монотеистичность. «Они почитают одного бога», — засвидетельствовал он. Мягкая сила, добившаяся доверия, была принесена в жертву бюрократической целесообразности: по настоянию Ермолова Блай был изгнан.

Та же логика провалилась и с исламом. Имам Шамиль трижды пытался покорить Ингушетию силой и трижды терпел поражение. Как гласят предания, «Аллах не предписал, чтобы ингуши приняли Ислам под натиском меча». Воинственный народ, способный, по словам того же Ермолова, «решиться удалиться в горы» при малейшем насилии, не мог принять веру от врага. Феномен Кунта-Хаджи Кишиева и его соратника Байсара (в православии — Сергея Базоркина) заключался в том, что они предложили ислам без газавата. Они пришли с посохами и четками, используя древний обычай, «космический обряд» (зикр), близкий менталитету ингушей, туда, где сорокатысячное войско потерпело крах.

Парадокс принятия: как империя «помогла» исламу

Однако именно в этой мирной победе ислама была заложена историческая ловушка. Как парадоксально отмечают исследователи, «в Ингушетии к проповеди ислама приступали не под лозунгом газавата. Ислам здесь утвердился благодаря царским властям». Обеспокоенные ростом влияния Кунта-Хаджи, царские власти арестовали его в 1864 году. Позже, в советский период, вмешательство в религию приняло еще более жесткие формы.

Здесь возникает горький парадокс, роднящий ингушскую историю с библейским сюжетом о царе Сауле. Народ Бану Исраил, устав от военной угрозы, потребовал себе царя, чтобы быть «как у прочих». Пророк Самуил предупреждал: это ярмо, которое они надевают на себя добровольно. Ингуши, сохранив социальную свободу от светского монарха, войдя в мир монотеизма последними, оказались беззащитны перед авторитетом духовным(духовными феодалами). Не имея многовековой традиции внутренней рефлексии и споров, присущей более ранним исламизированным обществам, ингушское общество подчас склонно подменять Эздел (кодекс чести равного) религиозным услужением (г1улакх).

Противоречие единобожия и культа «живых богов»

Здесь мы подходим к ключевому противоречию, заявленному в начале. Если мир исповедует единобожие, почему он веками поклонялся живым богам — царям, князьям, фараонам? Ответ кроется в социальной функции религии. Сословные общества обожествляли власть, чтобы сакрализовать иерархию. Цезарь и фараон объявлялись богами, чтобы их подданным даже в голову не пришло равенство перед высшим законом.

В этом смысле бессословный мир ингушей, где не было князей, но был нравственный абсолют «Эздел», оказался ближе к чистому монотеизму, чем многие «царские» религии. Ингуши подсознательно искали ту форму веры, где Бог настолько велик, что не нуждается в посредниках-князьях, и настолько справедлив, что перед Ним равны все.



Вызов XXI века: борьба с «Эздел»

Сегодня трагедия обретает новые очертания. Те самые адаты (обычаи), благодаря которым предки ингушей смогли органично принять ислам (уважение к старшим, почитание гостя, демократизм суда старейшин), объявляются «пережитками» новоявленными проповедниками, зачастую приходящими с деньгами из-за рубежа и агрессивной риторикой. Они пытаются разрушить мост, по которому вера когда-то вошла в сердца горцев, навязывая чуждую сословность и иерархию под видом духовного наставничества. Истинная опасность для ингушского общества сегодня — это утрата того внутреннего стержня, который позволял веками сохранять идентичность, не имея ни царей, ни князей.

Заключение

История ингушей — это история выживания без «ярма» собственного царя, но с постоянным давлением имперских «ярм» извне. История Блая показала, что они были готовы к диалогу равных. История Кунта-Хаджи показала, что они могли принять веру, не разрушающую их идентичность. При сталинизме поощрялись другие секты по образцу сословных чеченцев. Империи  не нуждаются в равных. И сегодня, как и двести лет назад, перед ингушами стоит та же фундаментальная задача: сохранить духовную суверенность, не дать погасить тот внутренний свет, который когда-то поразил шотландского миссионера, заставив его полюбить этот народ больше собственного отечества. Ведь «Г1алг1а» — это не только этноним, но и синоним внутреннего состояния свободы. И подлинный вызов времени — научиться быть свободными не только от князя, но и от слепого преклонения перед любым авторитетом, требующим надеть новое ярмо.



PS (Пояснения и источники):

Некогда два брата, проданные в Турцию, приняли там Магометанство. Они совершили паломничество в Мекку, и, как следствие, им была возвращена свобода. Вернувшись на Родину, они застали в живых свою мать и обратили ее в Ислам, и стали проповедовать Ислам своим соотечественникам. Они с большой убежденностью отговаривали от поклонения святым местам, но ингуши сказали им: «Вы проповедуете религию, которую познали в рабстве, а нам она не нужна, уходите из наших мест, чтобы мы вас более не видели!».

Как отмечает исследователь и этнограф Танзила А. Дзаурова, «языческие термины не могут передать религиозную составляющую ингушей». Её анализ приводит к выводу, что ингуши исповедовали форму единобожия с включением местных суеверий, ритуальных элементов и позднейших христианских влияний (например, почитание воскресенья), но никогда не были ни классическими язычниками, ни ортодоксальными христианами.

Этот взгляд подтверждается историческими свидетельствами. Иоганн Бларамберг в начале XIX века писал, что ингуши «почитают единого Бога, которого называют Дяла», не признавая святых или великомучеников, а их священником мог стать лишь старик безупречного поведения («Цани-стаг»). Александр Дюма, со ссылкой на свои источники, также характеризовал их религию как простой деизм.

Лингвистические аргументы также значимы: в ингушском языке отсутствует слово для понятия «богиня» (молитва к Тушоли обращена к «Даьла юхь» — «Божий лик»), нет множественного числа для слова «Бог» («Даьла»), и практически неизвестны факты идолопоклонства в массовом масштабе.