Про пост

Навечно схоронен в сердце тот незабвенный миг, из давно уже уплывшей в безпредельность жизни.

Великий пост. Будничный день. Часы. Литургии не положено. В огромном Покровском соборе непривычно свободно - лишь  несколько молящихся: кто к столпу притулился, кто ближе к амвону, кто в глубоких   нишах окон спрятал себя от всех и от  самого себя. Чтобы не рассеиваться, и чтобы никто и ничто не мешало "возлетать во области заочны".

За окнами мартовская хмурь, полная безнадега. Предсмертный какой-то, кладбищенский март. Будничный, знобящий сердце, безпросветный.Только Великим постом  бывают такие марты, словно все кончилось и за ними уже никогда ничего в этой жизни не будет.

Не то в храме. Вот где прятаться надо от "мартов". Хорошо там особенно в такие постовые  утра.  В огромном соборе прочти никого, и ты один на один с любимыми образами, с постовыми смиренными синими и зелеными лампадками, так ласково помигивающими тебе, что твое озябшее, и не избалованное  лаской сердце начинает отживать и оттаивать чуть не плача от этой  даруемой тебе любви, под тишайшее, мерное монашеское чтение кафизм.   

Хорошо забиться куда-то в угол, спрятаться за неохватным столпом, а там расправить, раскинуть на путь истинный свою рабочую четку-сотницу (а то и трехсотницу афонскую!) и под тихое, слабое, такое редкое пение самого простецкого - не "главного" - монашеского хора управить вслед за ним и свою какую-никакую молитву.

И вдруг, как всегда вопреки всему этому чудесному настрою, всем сродным и общим, наверное, настроям тех десяти-пятнадцати сердец,  укромно схоронивших себя у соборных стен, раздается  громкий, твердый и трезвенный голос неожиданно появившегос я на амвоне Наместника: "Не ищите высоких дарований, но стремитесь стяжать чистоту и смирение". Как догадался? Как услышал, как прозрел в божественном молитвенном напряжении храма это состояние, этот крепнущий, ввысь устремленнный дух и еще что-то, что трудно изъяснить - может, самодовольствие некое? Или же отсутствие в нем  главного - покаяния, сокрушающего сердце?
 
И вот те на - пожалуйста! - "не ищите высоких дарований", и  этот строгий лик, и взор, пожалуй, даже и сердитый, мол, знаю я вас наизусть...

А народ? Как кто не изведать, но твой дух или же давно оголенная от кожи совесть  сразу услышала, что это ей сказано было и про что.
Ну, конечно, сразу на дыбы:   зачем он так? почему? Откуда ему знать, про что и как ты молишься... И все же навык, годами натасканный "не вспыхивать, не протестовать, но все принимать, все принимать, все принимать..." уже включил свою спасительную переработку огорчительного в полезное, а потом и в радостное.

"Ищите прежде чистоты и смирения..." Эх, хоть и очень больно в первые секунды, и досадно, что сбили тебя в полете, а точнее - вынужденное признание, что сбился с курса твой рулевой, забылся, полетел во области заочны как тот надувшийся газом легчайший шарик, но деться некуда - приземляйся,
брат, соображай быстрее...
И как только почесал затылок  твой "сбитый" рулевой, крякнул мысленно, возможно, и обругал себя, падая на землю, но тут же и свободу ощутил: все правда! Слава Богу! Ты Дома. В своей реальной шкуре. Какое же счастье вернуться на свое место - место нищего с протянутой рукой за подаянием ко Господу, ко всем святым и к тем, кто рядом. Ого! да как же это вокруг все в единый миг стали святыми?  И к ним скорей устремись душой с дланью протянутой за подаянием братской молитвы.

...Вот такой была та ушедшая жизнь и таким были с нами и старцы, и Сам Господь, так вели, так смиряли и спасали чад своих от прелести духовной. Строго? Сурово поступали наставники наши? Да святее не бывает! И мы, конечно, безоговорочно верили им и главное, каким-то шестым чувством понимали ту неисследимую глубину  христианского царского пути, на который они нас, то иидело оступающихся ставили, за ноги хватая на небо возносящихся, не по разуму ревностных,  духовным (точнее душевным) сластолюбием соблазнявшихся, и то и дело терявших верное себя понимание.

Слышали мы их все лучше и лучше, учились зреть и ту  пропасть, зиявшую под ногами, и ту неописуемую тонкость каната, по которому на самом деле вел Бог человека к Себе, к  исцелению, к очищению и  преображению - ко спасению...

Внимая правилам и канонам  научались чада Божии уходить от законничества, от букварства, от логик земного, рассудочного формализма, а потому им и в голову не могло прийти извратить по-фарисейски те слова и примеры, которыми  обогащали и врачевали наши души духоносные Божии старцы.

"А знаешь, как старухи в деревнях когда-то в Чистый Понедельник скребли с песком сковородки, чтоб и следов масла на них не оставалось?!"  "А знаешь, что со мной было, когда я только начал исповедь принимать, как одна старушка просила разрешить ей молоко постом по болезни? Разрешил. А когда сам к своему старцу на исповедь пришел, так он мне отрезал: ну, вот теперь считай, что сам весь пост молоко ел..."
 
Мы понимали, для чего это говорилось: очерчивались внутренние границы безграничного.  Чтобы учились  мы и то делать, и это не забывать, фарисейской закваски бояться пуще огня, ограждая душу сокрушающим ее приболезным смирением.

Принимали и понимали все яснее старческую икономию, живя в немощах своих по силам, но держа в памяти  идеал и свою безмерную от него удаленность. А на подвиги, к которым поначалу влеклись некоторые из нас, особо рьяные (гордые) души, все так же сурово  накладывали старцы свою каленую печать: "Ах, древним святым подражать захотелось?! Вам?! Тебе?! Да не дерзнете! Ищите прежде чистоты и сокрушающего смирения и все остальное приложится вам".

И это было и осталось навсегда самым трудным и самым главным, сотни раз спасающим душу от падения с каната, деланием, в котором когда-то воспитывали своих чад истинные старцы, их же ныне и вечно благоговейно поминаем.