Подневольный

Семен Петрович Веревкин любил вечера. В них было что-то успокоительное, примиряющее с тем, что день прожит зря. За окном тихо падал снег — последний в этом году, крупный и белый, похожий на пух из разорванной подушки. Веревкин сидел у окна и думал о своей жизни.

Она была правильная, эта жизнь. Аккуратная, размеренная, без резких движений. Днем — служба, вечером — чай с женой и старые журналы, которые он приносил с работы. В воскресенье — пирожки. В пост — постное. Все как у людей. Даже лучше, потому что у него была — ответственность.

Это слово он носил в себе бережно, как носят в кармане дорогую, но ненужную вещь — карманные часы, которые давно не ходят, но выбросить жалко. Ответственность грела его изнутри, особенно в минуты слабости, когда хотелось чего-то другого — музыки, шума, весеннего ветра в лицо.
Он сидел и смотрел, как закипает чайник. Чайник закипал медленно, с явной неохотой. Веревкин вздыхал.

— Ты чего? — спросила жена, Марья Степановна, заглядывая с вязанием в руках.

— Грустно мне, Маша, — сказал Веревкин и вздохнул еще раз, глубже. — Жизнь проходит. А я всё сижу.

Марья Степановна испугалась. За тридцать лет брака она привыкла, что муж сидит всегда. Его неподвижность была такой же частью квартиры, как этажерка или фикус на окне.

— Может, сходишь куда? — робко предложила она. — В кино, например?

— В кино?! — горько усмехнулся Веревкин. — Легко ты говоришь, Маша. А кто завтра встанет в семь утра? Кто пойдет на службу? Кто будет думать о том, что у нас сахар кончается?

Чайник закипел. Веревкин встал, заварил чай, сел обратно. Чай был жидкий, почти бесцветный. Веревкин экономил заварку.

— Ответственность, — сказал он, помешивая ложечкой. — Ты понимаешь, Маша, что такое ответственность? Это когда ты за всех. Когда не имеешь права на слабость. Когда даже чай пьешь без сахара, потому что — семья.

Он посмотрел на жену с укоризной. Жена отвела глаза. Она пила чай с сахаром, но теперь чувствовала себя виноватой. В комнате, на диване, спала такса Бублик, которая вообще не пила чай, а только ела колбасу и храпела.

Наутро Веревкин пошел на службу. Служба была скучная, бумажная. Он переписывал цифры из одной ведомости в другую. Цифры были маленькие, серые, похожие на мух. Напротив сидел молодой чиновник Беззубцев, который насвистывал и вертелся на стуле.

— Семен Петрович, — сказал Беззубцев, — а пойдемте сегодня в театр? Гастроли, знаете ли, столичная труппа. «Чайка» называется.

— Не могу, — ответил Веревкин с достоинством. — У меня семья. Я человек подневольный.

— Да бросьте, — удивился Беззубцев. — Жена ваша, Марья Степановна, женщина тихая, не возражала бы.

— Жена не возражает, — согласился Веревкин. — Но я сам себе возражаю. Понимаете? Я не имею права на развлечения. Я должен думать о будущем. О завтрашнем дне. О Бублике, в конце концов.

— О ком? — переспросил Беззубцев.

— О собаке, — строго сказал Веревкин. — Тоже живая душа. Тоже требует внимания. Кормежки, выгула.

Беззубцев хотел спросить, какое отношение имеет собака к «Чайке», но передумал.

В субботу приехала двоюродная сестра Марьи Степановны, Софья. Та самая, вдова, работавшая на почте. Привезла кулич, духи и новость: открывается общество трезвости, нужны люди с положением.

— Семен Петрович, — сказала Софья, сверкая глазами, — а почему бы вам не вступить? Вы человек солидный, положительный. Ваша кандидатура — сам Бог велел.

Веревкин польщенно покашлял в кулак.

— Я бы рад, Сонечка. Но поймите: на мне всё держится. Маша, квартира, хозяйство. Вот если б я был один, как вы — махнул бы на всё рукой. Уехал бы в Таллинн. Там, говорят, море и черепичные крыши. Я черепичные крыши люблю.

— Так поезжайте, — сказала Софья. — На недельку.

— Нельзя, — вздохнул Веревкин. — Ответственность.

Слово прозвучало торжественно, как удар колокола. Софья посмотрела на него с уважением и подумала: «А ведь действительно — ответственный человек. Редкость в наше время».

Прошел месяц. Веревкин сидел на той же кухне и пил тот же жидкий чай. Марья Степановна штопала носки. Бублик спал.

— Сёма, — вдруг сказала Марья Степановна, — а ведь Софья в Таллинн уехала. Нашла объявление о работе. Пишет — хорошо там, море, крыши.

Веревкин вздрогнул. Чай расплескался на скатерть.

— Как уехала? — переспросил он. — Безответственно это. Бросила всё — и уехала. А кто за нее отвечать будет?

— Она за себя и отвечает, — робко заметила жена. — Она одна.

Веревкин задумался. Думал он долго, минут пять. Потом лицо его просветлело.

— Ах, вот оно что, — сказал он с облегчением. — Одна. Тогда понятно. Тогда можно.

Он отхлебнул чай, заел сахаром и почувствовал себя почти счастливым. Черепичные крыши? Ну их. Главное — что он при деле. Что есть кого опекать, о ком заботиться, кого лишать театра и талллинских крыш.

Бублик во сне вздрогнул лапами. Ему снилась большая сосиска. Веревкин посмотрел на собаку и подумал: «И этот на мне. Тоже крест».

Крест был теплый, лохматый и совершенно счастливый. Но Веревкин этого не замечал. Он вообще много чего не замечал. Например, что за окном — весна. И что чай можно пить покрепче. И что Марья Степановна уже двадцать лет как не просит его ни о чем, кроме одного: чтобы он был чуточку счастливее.

А он был занят. Он был ответственный. Он был герой.

Герои, как известно, счастливыми не бывают. Им некогда.