И снова Кто Я?

И снова "Кто Я?"







Внутри тебя нет одного настоящего Я.



— О-ооооо... да, ладно!



— Но. Но есть галерея. Бесконечная анфилада залов с переменчивым светом. И ты ходишь по ней из года в год, иногда даже не замечая, что за поворотом давно уже всё изменилось. Что одни комнаты стали темнее, другие — светлее, а в третьих и вовсе поселился запах, которого раньше не было. Подснежников? Тления? Или, может, воска и старых духов?



Вот портрет «Наивного», написанный светлыми красками доверия. Подмалёвок ещё сырой, улыбка чуть смазана — автор торопился жить, верить, любить... Кисти мелькали, как крылья колибри. Смотришь сейчас — и кажется: неужели это я так умел? Так открыто? Так... так.. наивно?



Рядом, в нише — скульптура «Циника». Из грубого, тёмного камня. Тяжёлая. Когда-то ты высекал её чтобы защитить ту самую Наивность. Обтёсывал грани, пока руки не стирались в кровь. Теперь они стоят в соседних залах и даже не здороваются. Но в тишине ночи, когда смотритель спит, они иногда переглядываются. Циник охраняет сон Наивного. Наивный греет каменное сердце Циника. Они — одно. Просто разведённое по разным залам.



Дальше — зал «Влюблённого». Там пахнет лавандой и сухими лепестками роз. И ещё чем-то сладким, почти приторным — то ли мёдом, то ли... ах, не будем... Любовь всегда пахнет одновременно жизнью и смертью, если прислушаться.



Зал «Разочарованного» — экспозиция под стеклом. Трогать нельзя. До сих пор больно. Даже смотритель, проходя мимо, невольно отводит глаза. Стекло запотевает от его дыхания, и на миг кажется, что экспонат оживает и смотрит в ответ.



И самая дальняя комната — инсталляция «Усталый отшельник». Тишина там такая плотная, что можно резать ножом. И нарезать этой тишины бутербродами на всю оставшуюся жизнь. Отшельник не обижается, что к нему приходят реже всего. Он вообще не обижается. Он просто ждёт, когда ты дойдёшь до него. Он знает: однажды ты захочешь побыть в его зале подольше.



Мы часто мучаемся вопросом: «Кто из них — настоящий я?» Мечемся по галерее, пытаясь содрать со стен старые холсты или разбить кувалдой надоевшие скульптуры. «Это был не я, — в отчаянии шепчем мы, отворачиваясь от «Циника». — Это ошибка, наваждение, морок». Мы готовы устроить капитальный ремонт, снести перегородки, оставить один светлый зал с видом на море и гамаки.



Но представь. Представь, что будет, если уничтожить хотя бы один зал. Если вынести «Наивного» на помойку, потому что он смешной и немного жалкий. Если разбить «Циника» молотком, потому что он злой. Или продать с аукциона «Добросердечного» — спрос на них сейчас ого-го, какой. Модный экспонат, все хотят себе такого.



Галерея осиротеет. Сквозняк пойдёт по пустым комнатам. И стены начнут оседать, потому что несущие конструкции — это не только кирпич, но и те, кого ты хотел выкинуть.



А что, если ты — не экспонат?



Что, если ты — смотритель?



Тот самый тихий человек в мятом пиджаке и войлочных чунях, который шаркает по паркету, когда посетители уходят. Который знает каждую трещинку на скульптуре «Усталости» и помнит, какого числа на портрете «Склочника» чуть выцвели глаза. У него есть ключи от всех залов. Даже от тех, которые официально закрыты на реставрацию.



Твоя задача — не выносить приговоры. Не вешать таблички «отстой» на старые версии себя. Твоя задача — поддерживать порядок. Протирать пыль на рамах. Менять перегоревшие лампочки в тех залах, куда больно заходить. Подметать осколки, если кто-то из посетителей (или ты сам) всё-таки что-то разбил. Иногда — просто сидеть на скамейке посередине галереи и слушать, как перекликаются залы. У них своя акустика.



А в тихие часы, когда свет становится медовым и косым, ты встаёшь и идёшь бродить по анфиладе. Останавливаешься у каждого экспоната. Вспоминаешь, какой ценой была куплена каждая из этих работ. Слезами? Бессонными ночами? Тихим согласием? Шёпотом улыбки? Кровью из разбитой губы? Счастьем, которое не влезало в грудь?





И вот что удивительное: когда ты перестаёшь делить их на правильных и позорных, на настоящих и временных — они начинают светиться. Каждый по-своему. Каждый — ровно тем светом, который в него когда-то вложили. Даже «Циник» начинает давать блики. Даже «Разочарованный» под стеклом отражает небо.



Они не бывшие ты.

Они не неудачные версии.

Они — твоя история в лицах. Твой личный Ренессанс, растянувшийся на всю жизнь. Иногда — барокко. Иногда — суровый реализм. Нуар. Сатира. Иногда — абстракция, в которой только ты знаешь, что именно нарисовано.



И в этом — твоя целостность.

Не в том, чтобы выбрать один портрет и повесить его в позолоченной раме, объявив единственно верным.

А в том, чтобы принять: галерея — это и есть ты.



Весь.



С пыльными углами и золотыми залами.

С протекающей крышей и идеальным светом в малом зале.

С Наивным, который до сих пор улыбается с холста, и с Отшельником, который хранит молчание в самой дальней комнате.



Иногда смотритель задерживается в каком-то зале дольше обычного. Стоит, смотрит. Кивает едва заметно. Поправляет раму, сдувает пылинку. Идёт дальше.





Это и называется — жить




Продолжение здесь:
https://telegra.ph/I-snova-Kto-YA-02-26