Истории Антонины Найденовой 7Трубка Сталина4

Превью

Прошла неделя со дня знакомства Бычкова с Миленой, а он так и не выучил слова роли Виктора. Бычков несколько раз падал духом. Расспрашивал у Кузи о теории Станиславского. И, окончательно запутавшись, придумал свою систему. Текст Виктора он проговаривал своим голосом.
Текст Гелены женским тоненьким голоском. Получалось занятно. Он изображал то главного героя: «Мне всегда везет. Я счастливчик!», то героиню: «Пан полагает, он будет первый?» Вставал в позу героя, в смятении пробегал героиней по комнате, садился на стул, страдальчески прижимая руки к груди: «Витэк, единственный мой, придумай. Придумай что-нибудь. Ты счастливчик. Тебе все удается. Ты всегда умел хорошо придумывать. Я умоляю тебя, придумай!»
 И слова хорошо запоминались. Куда там какой-то системе Станиславского! Система Бычкова! Это его открытие!
За день текст был прочитан до конца. Вся пьеса уже укладывалась в голове, как будто посмотрел кино. Даже стояли перед глазами картины происходящего. Бычков был воодушевлен!
Утром он еще раз пробежал глазами текст, позавтракал и отправился проветриться, чтобы голова отдохнула. Голова никогда не была его рабочим инструментом и, поработав, ей требовался отдых. Надо было просто ни о чем не думать. Всю жизнь это казалось так просто. Сейчас не получалось. То мысли о Милене, то о себе, то вдруг возникали фразы из пьесы. Слова всплывали в памяти и становились своими. Вдруг захотелось ее увидеть и услышать! «Я просыпаюсь, чтоб тебя увидеть. Услышать твой голос...»
– С ума ты, Бычков, сошел! Старый дурень! – говорил он себе, но ноги уже несли, и Бычков не заметил, как оказался во дворе ее дома, проговаривая слова пьесы, как свои: «Сперва надо выяснить, что такое счастье!» – «Счастье то, что не выясняют. Его чувствуют кожей!»
И Бычков уже чувствовал его, осторожно из-за дерева во дворе всматриваясь в ее окна с отодвинутой легкой шторой. Милены видно не было. Он подождал. Она не появлялась. Может, на кухне? Окна кухни были с другой стороны. Бычков обошел дом, встал за дерево у ограды ипподрома, – там, где недавно переодевался в женскую одежду. Дурак. Поискал глазами окна кухни Милены. Сидит, наверное, кофе пьет. А вот кажется и ее тонкий светлый силуэт! – Бычков задохнулся от восторга и зашептал слова, которые никогда в своей жизни никому не говорил: «...я сделаю тебя счастливой. Я буду беречь тебя днем и ночью. И однажды даже тени печали не будет в твоих глазах, даже тени. И я услышу твое ровное дыханье...»
Милена отошла от окна. Прячущегося за деревом Бычкова она не заметила. Бычков раздумывал, как ему поступить. И тут вдруг приоткрылась дверь черного входа. Из нее, громко скребнув черным чемоданчиком о дверной косяк, появился сантехник в синей спецовке. Повозился у двери, надвинул кепку на лоб и быстрым шагом скрылся за углом.
– Ну что, дверь открыта! – прошептал влюбленный. – Вперед, мушкетеры!
Бычков быстро подошел к двери. Дернул, но она не поддалась. Сантехник закрыл. Он подергал ее... постоял... куда-то пропала решимость. «Вообще-то... Чего бы я сейчас к Милене приперся? Неодетый как надо, без цветов!»  Рассудив так, он отправился домой, чтобы прилично одеться, купить цветы и вина.
 – Как там Виктор в пьесе говорил: «Вино питает мощь равно души и плоти. К сокрытым тайнам ключ вы только в нем найдете!» – вспоминал Бычков, быстро шагая напрямик через дворовый скверик и, не замечая подходившего к дому Матвея Марковича. Тот окликнул его, но Бычков, занятый своими мыслями, не услышал.
По пути домой Бычков зашел в магазин, купил бутылку шампанского. В цветочном ларьке выбрал букетик с россыпью белых колокольчиков, своей хрупкостью напоминающих Милену. Дома принял душ, надел свой лучший, хоть и старомодный костюм, завязал галстук, положил в портфель подарки и отправился к Милене… К Гелене.
 На превью!

***

 На милицейский УАЗик, боком стоящий у дома Милены занятый своими мыслями Бычков внимание не обратил. Вошел в парадное.
У окна консьержки стояли, загораживая проход к лестнице, двое мужчин. Пожилой участковый в форме, с папкой под мышкой и молодой мужчина с короткой стрижкой в кожаной куртке. Испуганная консьержка, не переставая, говорила. И, увидев входящего Бычкова с цветами, вдруг воскликнула, указав на него:
– Вот она на него похожа! Только очки надеть и шляпу. И ноги у нее тоже – кривые! Я еще подумала, ну надо же с такими ногами... Он здесь не живет. Он – артист!
– Так, подходим, гражданин, – сказал тот, что в куртке, похожий на киношного опера. – К кому идем?
– А что случилось?
– Профессора обокрали, – начала объяснять Маргарита, но опер ее остановил:
– Помолчите. Ваши документики!
Бычков достал паспорт.
– Так к кому вы идете? – спросил опер.
– К Милене Сергеевне.
– Номер квартиры?
– Э-э-э... – заблеял Бычков, вдруг забыв его. Опер ждал, с профессиональным недоверием разглядывая его: – Значит, номер не знаем...
– А в прошлый раз в шляпе был, в юбке и шел к профессору, – подлила Марго масла в огонь.
– Было?
– Никогда!
– А это мы сейчас у терпилы... у профессора и узнаем. Пройдемте, гражданин.
Они поднялись на лифте. Дверь в квартиру профессора была открыта. Около нее мужчина с лупой в руке возился с замком. Бычков вслед за опером вошел в квартиру. Прошли в комнату, в которой недавно пили «Хванчкару».
Матвей Маркович стоял у открытого окна, дымя трубкой. Из окна доносились звуки ипподрома: конский мягкий топот по беговым дорожкам, голоса жокеев... В комнате были еще несколько человек, занятых своим делом: фотограф щелкал фотоаппаратом, молодой опер в кожаной куртке задумчиво оглядывал комнату... Бычков тоже огляделся. Дверцы шкафа были распахнуты. На полу повсюду валялись книги, рассыпанные шахматы, раскрытые коробки, какие-то вещи... Опер, который привел Бычкова, тихо переговорил со своим коллегой в куртке.
– Скажите, вы знаете этого человека? – спросил тот.
Профессор оглянулся.
– Да. Это – мой друг.
– Это он приходил к вам в женской одежде?
– Чо говорит, чо говорит... сам не знает... – конфузливо забормотал Бычков. Матвей Маркович глянул на него и ответил:
– Нет.
– Но он бывал у вас?
– Да.
– Консьержка говорит, что сегодня он не проходил мимо нее, – сообщил «бычковский» опер. – Черный ход закрыт на замок. Вы пользуетесь черным ходом?
– У меня – мусоропровод.
– А ключ от черного хода есть?
– Конечно. На гвоздике в прихожей посмотрите. Там и запасной от квартиры тоже висит.
Опер вышел из комнаты.
– И где этот гвоздик?
– Около зеркала, – отозвался Матвей Маркович, пыхая трубкой.
– И где ключи? Здесь только одинокий гвоздик.
Матвей Маркович вышел в коридор.
– Не знаю. Здесь всегда висели. На одном бирочка была: «От черного хода». Сам написал. И запасной ключ от квартиры – тоже...
– А сейчас их нет?
– Как видите, – пожал плечами профессор и опять пошел к окну.
– Ох, уж эти профессора! Ничего не помнит. На гвоздике... – досадливо передразнил опер, отодвинул тумбочку и заглянул за нее. Пусто. Придвинул ее на место и, поглядев по сторонам, вынес решение: – Взял тот, кому нужно было незаметно проникнуть в дом. А кто здесь бывал в гостях? – внимательно посмотрел опер на Бычкова.
– Придется вам проехать с нами, гражданин. У нас и поговорим.
– Это зачем еще?
– У профессора ценная вещь пропала. Вы – подозреваемый.
– Мы поехали! – заглянул он в комнату. – Бычкова беру с собой.
– Подождите! – профессор отошел от окна. – Вы его подозреваете?
– Не волнуйтесь. Разберемся! – привычно сказал опер. – Мы только поговорим с гражданином, выясним кое-какие детали и отпустим. Пройдемте! – и подтолкнул Бычкова к выходу.

***

«Во, попал!» – крутил головой Бычков, трясясь на заднем сиденье УАЗика. Это всё больше напоминало ему кино. Подъехали к зданию милиции.
Вошли в дверь.
– Вора-трапа взяли, – бросил опер дежурному в окошке. Молодой дежурный своей размытой физиономией был похож на дежурного из какого-то старого фильма. Он с любопытством глянул на Бычкова и недобро усмехнулся: – Старый, а туда же!
«Какого еще трапа?» – только успел удивиться Бычков непонятному слову, как его уже ввели в кабинет, велели сесть. Опер, не снимая кожаной куртки, сел за стол. Он не походил ни на киношного интеллигентного опера Ларина, ни на увальня Дукалиса... Даже на Васю Рогова похож не был. Глаза въедливые, щелочкой и безгубый рот.
«Будет колоть!» – подумалось Бычкову, вспоминая, как «колют» и как при этом надо вести себя. Он не мог понять, почему он – главный подозреваемый? Что там пропало у профессора? А еще вспомнил, что его ждет Милена на репетицию пьесы. На превью. Вдруг ей Маргарита уже сказала, что его забрали как вора. Надо держаться. Им лишь бы засадить невиновного, чтобы «палку» срубить и «глухарь» на отдел не повесить...
Опер молча раскладывал на столе бумаги. Разложил, взял ручку, вздохнул и посмотрел на Бычкова. «Сейчас спросит: «Будем говорить или будем в молчанку играть?»
– Ну что? Будем признаваться?
– В чем?
– И давно вы вот так: в женскую одежду переодеваетесь, проникаете в дом, вскрываете намеченную квартиру?
– Да ты чего, начальник? – ошеломленный таким обвинением Бычков уже не замечал, что сам говорит киношными фразами. Хотел еще добавить: «Дело шьешь?», но опомнился: это же не кино, это – на самом деле! Черт знает что!
– Назовем сообщников? Работаете-то «хороводом»? 
– Каким хороводом? – перестал соображать Бычков. Он почувствовал себя совершенно беспомощным перед этим человеком, представляющим власть. Ведь сам когда-то гаишником так же наезжал на беззащитных. Так когда это было! Уже забыл, как это делается.
– Да я сам – бывший мент! – попробовал найти он подход к оперу. – Я ж не преступник!
– Ага! Еще скажи, что все менты – романтики с большой человеческой душой и порядочностью.
  Бычков хмыкнул и решил молчать. Пусть доказывают. Всё равно, ни одной мысли спасительной нет. Но тут неожиданно пришла помощь. В дверь коротко стукнули и кто-то вошел. Бычков не увидел: сидел спиной к двери. Опер вскочил.
– Урманов, выйди! – раздался начальственный голос. Опер в одно мгновение исчез из поля зрения Бычкова.
– Юрий Валентиныч! Что случилось? – перед бедным Бычковым возник Митрич.
– Алексей Дмитрич, потом ко мне загляни, – сказал всё тот же начальственный голос. Хлопнула дверь.
– Мне Матвей Маркович позвонил. И Кузя. Соседки волнуются. У тебя обыск был.
– А что у Матвея пропало?
– Курительная трубка из коллекции.
– Митрич, ни сном ни духом! – мелко закрестился Бычков. Еще минута и упал бы на колени перед спасителем. То, что Митрич его спасет, он не сомневался.
 – Матвей тебя видел, когда домой возвращался. Ты так резво отходил от дома. Он тебя окликнул, а ты даже не повернулся. Быстро так и – через сквер! Что ты там делал? Как объяснишь?
– М-м-м... – замычал Бычков от беспомощности. Как тут объяснишь? Но глянул на Митрича и решился:
– Понимаешь... У меня там женщина. Ну не совсем женщина... как бы... Она в этом доме... Актриса. Я побоялся войти. Я на ее окна смотрел во дворе, позади дома, за деревом прятался у ограды ипподрома. Заменжевался я... Только, Митрич! Ну никому! Я потом... про женщину...
 – Ты никого не видел, когда за деревом прятался? Может, проходил кто или из дома выходил? Или еще чего приметил?
– Да нет! Никого не видел! – смущенный от своего признания Бычков даже не пытался что-то вспомнить.
– Ну хорошо. У тебя в комнате сумку с женской одеждой нашли. Соседки твои и Кузя в один голос говорят, что это – их одежда. Опера не верят. Матвей Маркович, кстати, никому не сказал, что ты приходил к нему в этой одежде. Говорит, что права не имеет. Это как бы твоя тайна, твоя приватность.
– Какая приватность? Какая тайна? – закричал Бычков. – Митрич, понимаешь, – и  стал рассказывать, как всё было.
Митрич так громко смеялся, что в дверь кто-то осторожно заглянул, но Митрич только рукой махнул: всё в порядке!

***

Домой они возвратились уже под вечер. Соседи ждали Бычкова. Тот привез возвращенную ему в милиции сумку с их вещами.
Тут же отдал Капе с Тоней:
– От греха подальше! Чего я только из-за этих тряпок ваших пережил!»
Соседки, забирая свои вещи, еле сдерживали смех, но Кузя возмутился.
– Юрий Валентинович! Сами же попросили! – с обидой сказал он, расправляя свою смятую тирольскую шляпу со сломанным пером.
Бычков только рукой махнул: «Не до твоих обид!» и, не теряя времени, бдительно пересмотрел вещи в своей комнате: на предмет сходства с женскими. Сходство имели трусы в легкомысленный синий горошек и красный бант, который носил на груди на Первомай. Теперь, когда он на подозрении, попробуй докажи, что это для демонстрации. И трусы, и бант были вынесены из квартиры и выброшены в мусорный контейнер.
– Митрич, найди вора! Менты же искать никого не будут! Я ж разговаривал с этим опером, как его, Урмановым! Он на меня всё повесит! Сними с меня подозрения! – просил Бычков.
Митрич обещал.


Митрич берется за дело

– Черт с ней, с этой трубкой! – сказал Матвей Маркович. – Бычкова жалко. В милиции никто никого искать не будет. А его затаскают, пока не сознается. Или, может, закроют это дело? Ведь не разбой же! Грабеж.
– И не грабеж.
– А что тогда?
– Кража.
– Прямо, как в «Золотом теленке»! Помнишь? Паниковский с Балагановым спорили? «Только кража!» – «Только ограбление!» И какая разница?
– А вот Шура с Паниковским эту разницу чувствовали. Люди бывалые. Кража – это тайное хищение чужого имущества. Статья 158-я УК РФ. Грабеж и ограбление – хищение чужого имущества с применением насилия, открытое хищение. Статья 161-я УК РФ.
– Как интересно! Выходит, сначала эта пара, стащив гирю у Корейко, совершили кражу, а потом, на пляже, стащив портсигар – ограбление?
– Выходит, так. Вообще, кража – неперспективное дело для следователя. Могут действительно не искать. Вспомни, как Жеглов с Шараповым ловили Кирпича. Жеглов, который поймал столько бандитов, сказал, что воришку поймать очень трудно. И сколько ему пришлось для этого законов нарушить! Хорошо, человек был порядочный.
– Митрич, надо найти! Как бы Бычкова не посадили.
– Посадить – не посадят, но нервы ему потреплют. Конечно, надо вора найти!
– А как?
– Давай для начала очертим круг подозреваемых. Круга два. В круге первом...
– Ты прямо, как Солженицын!
– Ну ты мне льстишь. Скажем, как Данте!
– Скромный ты!
– Суровый Дант не презирал сонета, – процитировал Митрич. – Итак, первый круг – кто знал о трубке: кому ты рассказывал и показывал ее. Второй – кто заинтересовался и просил продать.
– Какие-то у тебя круги пересекающиеся.
– А почему нет? Объекты из области пересечения представляют собой наиболее вероятных... – задумался он, подбирая слово.
– Субъектов, – помог Митрич. Они оба рассмеялись, и Матвей Маркович стал вспоминать и называть имена, а Митрич записывал и задавал вопросы.
– Олег Петрович, – записал он очередное имя. – Это он определил подлинность истории трубки?
– Как догадался?
– Элементарно, Ватсон! Ты сам про него рассказывал в редакции. Что Олег Петрович – историк, исследователь сталинского периода, работал в Государственном архиве и, что у него был профессиональный интерес и возможность проверить подлинность фактов. Откуда ты его знаешь?
– Он лечился у меня. Псориаз. Стрессы и постоянные негативные переживания. В семье что-то неладно у него.
– Из-за этого – стрессы?
– Ну не только. Понимаешь, Олег Петрович – человек старой закалки. Историк. Знаешь, для таких история всегда существовала в одной официальной версии – государственной. А тут, в перестройку – на тебе...  Открыли архивы и пошло-поехало! Он мне на каждом приеме больше говорил не о своей болезни, а о болезни истории. Дилетанты, говорит, историю переиначивают поверхностно, глубоко не копая, нагромождают ложь на правду, ниспровергают героев, их подвиги. Создают лживые легенды, новых непонятных героев. Наш народ, говорит, историю и так не очень хорошо знает...
– Из школы еще кое-что помнят.
– Это да. Вот я, к примеру. А Олег Петрович еще и верный сталинист. А тут новые обвинения на Сталина! Он и про это постоянно говорил, волновался, доказывал, что гений Сталина в том, что он понял, что по-другому руководить в то время было нельзя.
– И что? Ты его переубеждал?
  – Нет. Я его слушал, давал высказаться. Как-то обмолвился, что у меня есть трубка Сталина, рассказал, как она ко мне попала, и даже показал ее. Вот тогда Олег Петрович порылся в архивах и подтвердил ее подлинность.
– А когда он просил тебя продать ее?
– Это еще перед моим отъездом в Америку. Очень просил. Настаивал даже.
– Зачем? Деньги были нужны? Ведь если он нашел документальное подтверждение подлинности трубки, то мог узнать и ее цену. Такие раритеты у коллекционеров больших денег стоит. А сейчас у многих шальные деньги появились. Ищут, во что вложить.
– Логично. Только ты знаешь, я как-то о причине его просьбы не думал. Просто отказал. У меня же коллекция. И это трубка все-таки подарок! Да и был занят отъездом. Софа продыхнуть не давала. Ну ты ее знаешь! Вся на нервах, с истериками, – морщился, вспоминая, профессор.
– По возвращении из Америки историка не видел?
– Нет.
– А адрес его знаешь?
– В регистратуре должен быть.
– А что за актриса в твоем подъезде живет?
– Актриса? Не знаю. Я вообще соседей как-то стараюсь избегать. Особенно, которые в возрасте. Раскланиваюсь при встрече и всё. Осталось после Америки.
– Понятно. Ты, кстати, Бычкову о трубке рассказывал?
– Похвалился.
– А еще кому хвалился?
– Да уж не припомню.
– А вот Бычков про какую-то Муру говорил, что в гости для него была приглашена?
– А-а... Ну да. Сидела, не понимала, зачем я ее позвал в гости. Посидела, Бычков не пришел, ну я ее и отпустил.
– Муре трубку показывал?
– Нет. Я только рассказал про нее. Сидим, ждем Бычкова, говорим... – пожал плечами Матвей Маркович и, набивая трубку, продолжил: – Да она ею даже не заинтересовалась. Она – не любопытна. Ее, кроме себя, никто и ничего не интересует.
– А Василий Кузьмич? Виделся с ним? Как, не напоминал он о подарке?
– Нет, ни разу не спрашивал. Я ему, кстати, копию официального ответа Олега Петровича подарил. На память о том времени.
– А семья? Они как?
– Сын его с внуком в Москве живет. А сам Кузьмич с женой – в Подмосковье. Недалеко от Дома отдыха. У них свой дом, хозяйство.
– Значит в круге первом у нас: Мура, Бычков, Василий Кузьмич, историк. В круге втором: историк. И он оказывается в точке пересечения кругов. Вот и начнем  с него!

***

Бычков, тем временем, сидел дома. Ему «избрали одну из мер пресечения в виде подписки о невыезде до окончания предварительного следствия».
Кузя вычитывал из Уголовно-процессуального кодекса РФ определения обвиняемого и трактовал в пользу Бычкова.
– УПК так определяет обвиняемого: это лицо, в отношении которого вынесены постановление о привлечении данного лица в качестве обвиняемого, либо обвинительный акт. А против вас ничего не вынесено.
– А дело завели! И подписку!
– Подписка это – самая мягкая мера пресечения. Если по истечении десяти суток обвинение вам не предъявят, то следователь выдаст постановление об отмене этой меры пресечения, – успокаивал грамотный Кузя. – Сможете ездить, куда захотите!
– Да куда мне ездить, – вяло отмахивался Бычков. – А если не снимут обвинения?
– Да вы пока не обвиняемый, а подозреваемый.
– А это не одно и тоже? – сомневался он.
– Подозреваемый это тот, на кого имеются косвенные улики, но нет прямых. А обвиняемый это тот, на кого имеются прямые доказательства.
– Это как? – переставал понимать Бычков.
– Подозреваемого не посадят, сначала обвинят.
– Ох! Час от часу не легче! – пугался объяснений Бычков, хватался за голову и бежал звонить Митричу. Тот его успокаивал, говорил, что они уже взялись за дело и даже есть подозреваемые.
– Значит, имеются только косвенные улики, – сокрушался грамотный Бычков. – Нужны прямые! Ищи прямые!
– Будут и прямые! – обещал Митрич.


Фолк-хистори

Матвей Маркович дал задание «сестричкам» регистратуры найти карточку историка Олега Петровича и вызвать его на внеплановое обследование.
Олег Петрович явился удивленный этим вызовом. И, может, поэтому какой-то настороженный и от этого немного возбужденный. Но Матвей Маркович задавал ему обычные медицинские вопросы, потом осмотрел, назначил новые препараты.
Когда была закончена официальная часть, Матвей Маркович, записывая замечания в его карточку, как бы невзначай, завел разговор о его сегодняшних занятиях, интересах. Было  успокоившийся Олег Петрович тут же возбудился и заговорил о псевдоисториках.
– Вы знаете, я – за тиски идеологии! Идеология хоть сдерживала прохиндеев, мнящих себя историками. А сейчас эта рыночная экономика убрала идеологические тиски. Пиши, что хочешь! Понимаете, сдают нервы. Появился даже такой жанр: фолк-хистори!
– Это что ж такое? – улыбаясь, спросил профессор, стараясь улыбкой успокоить историка. Но еще больше раззадорил.
– Что это такое? Это – попса такая, только в науке истории. Кто громче кричит, тот и прав. А слушают обыватели, хоть и грамотные, но не образованные. Из них почти никто историю школьного курса не помнит. И вот им кричит такой писатель-историк-любитель о своем открытии: "СССР воевал жестоко, цинично, беспощадно, как ни одна страна в мире!"«Ага!» – кричат обыватели: «Нас все это время обманывали, что наш народ героически Родину защищал!»
– «На бой кровавый, святой и правый» пошел наш народ! – постарался опять спокойно сказать Матвей Маркович, хотя тоже возмутился.
– Вот-вот! А то получается, что русский писатель и какой-нибудь немец одинаково оценивают действия нашего солдата! Вот послушайте. Специально выписал... – Олег Петрович вытащил из портфеля записную книжку. – Вот нашел в архиве дневник немецкого солдата Вильгельма Гоффмана. Послушайте: «После того, как был взят элеватор, русские продолжили сражаться столь же упорно. Их вообще не видно, они засели в домах и подвалах и палят оттуда во все стороны, они используют разбойничьи приемы. Русские вообще перестали сдаваться. Если нам и удается взять пленного, то только потому, что он смертельно ранен и не может передвигаться. Сталинград – это ад!»
Матвей Маркович, позабыв, что у него прием и перед ним пациент, возмущенно слушал.
– Вы понимаете, как схожи их высказывания? «Разбойничьи приемы», видите ли! Обывателю только это и надо! «Прав писатель!» – обрадуется он! Чтобы это выдержать, нервы крепкие нужно иметь.
– Да уж!
– А вот к такому, как отнесетесь? Недавно прочитал еще одного такого историка-любителя. Тоже в жанре «фолк-хистори». Так вот он открыл или дошел своим умом, что Ледового побоища 1242 года не было! Во как!
– Ну да! – поразился Матвей Маркович, воспитанный на фильме «Александр Невский», любивший этот фильм и восхищавшийся героизмом русского народа и двадцатилетнего князя Александра Ярославича. И тут же вспомнился и другой фильм, тоже любимый. И он воскликнул, даже с какой-то мальчишеской обидой:
– Это что же и «психической атаки» Каппеля на Чапаева не было?
– Ждите. Скоро и об этом напишут наши лже-историки! – Олег Петрович не стал говорить, что уже написали, заодно назвав атаку «психологической»! Умники! 
Матвею Марковичу захотелось закурить. Он уже потянулся за трубкой, но вспомнил, где он и кто перед ним. Остановил себя, а Олег Петрович продолжал:
– Так вот, что этот историк открыл: Не было побоища! Просто Александр Невский придумал следующее: он приказал своим воинам высадить посреди озера, прямо в лед, срубленные кустарники и деревья. То есть изменил береговую линию озера. Глупые ливонцы попались в ловушку и в своих железных доспехах провалились под лед. Русские воины выловили высшее командование Ордена, чтобы заключить с ними мир. А остальное войско князь велел не убивать, а потыкать копьями в зады чуди. После такого позора чудь молчала. А рыцари врали по всей Европе про жестокую битву, в которой проиграли численно превосходящему противнику. Ну а князь Александр Невский стал победителем крестоносцев и «потчевал» на лаврах, как говорил наш генсек. Вот такие доморощенные историки! Я могу еще много рассказать о том, что они наворотили...
– В другой раз, Олег Петрович! Постарайтесь к этому относиться поравнодушнее. Всё перемелется – мука будет! – Матвей Маркович вспомнил, для чего вызывал историка:
– Дома-то всё в порядке?
– Да-да. Сейчас, кажется, налаживается. Тьфу-тьфу-тьфу... – Олег Петрович символически поплевал через плечо, постучал костяшками пальцев по столу и незаметно перекрестился.
– Ну и славно! А вот у меня... – он вздохнул. – Вы помните трубку Сталина из моей коллекции?
– Да-да, припоминаю...
– Украли ее у меня.
– Как? Прямо так – украли?
– Прямо вот так и украли. Милиция ищет.
– Зачем вы мне это говорите? Мне нельзя нервничать, – Олег Петрович пошел пятнами.
– А почему вы нервничаете?
– Вы как будто меня в чем-то подозреваете.
– Ну что вы! Просто к слову пришлось. Вот вам рецепты. И соблюдайте все мои предписания. Не нервничайте и не читайте эти псевдоистории. Всего вам хорошего. До свидания!

                ***

– Я думаю, что он не при чем.
– Почему?
– Олег Петрович – ученый, интеллигент. Он не может быть вором по определению.
– Я тоже не представляю его, проникающего в твою квартиру и устраивающего там погром. Но ведь он мог заказать сделать это и кому-то другому.
– Кому? Он не общается с людьми такой специальности, – не сдавался Матвей Маркович.
– Матюша! Ты же специалист по человеческой психике. И так наивен!
– Это не наивность. Это – интуиция, подкрепленная моим опытом и знаниями.
– Ты говорил о каких-то проблемах в его семье. О болезни сына.
– Он сказал, что всё налаживается. Я думаю, что он не имеет отношения к нашему делу. Знаешь, а я ведь вспомнил, кому я еще говорил про трубку.
– Давай, рассказывай!
– Есть один журналист, – стал рассказывать Матвей Маркович. – Михаил Запорожец. Такой скрытый эротоман. В перестройку часто в Прибалтику ездил. Вроде, как в командировки. Но мне шепнули, на органы работал. Вечером околачивался в варьете. Кстати, там с Тоней познакомился. А потом и меня познакомил с ней, когда она в Москву приехала. Он нашел ее и стал околачиваться уже здесь в ее театре. Девочек приводил, артисток. Любил находить в постановках ее танцев аналоги с эротическими фильмами. «Дневная красавица» его волновала. Знаешь такой французский фильм с Катрин Денев?
– Нет, не знаю. А вот о журналисте что-то слышал, связанное с криминалом. Кажется, затеял он серьезное расследование, то ли криминального авторитета, то ли чиновника... Впрочем, что одно и тоже. Думал у него серьезная крыша, прикроют его, а время уже другое, крыши другие. Ну и попал по-серьезному. Жив остался, отделался сломанными ребрами и проломленным черепом и с тех пор зарекся лезть туда, где не поймешь, за что могут вломить.
– Наверное, потому и перешел на безопасные сплетни об артистах, танцовщиках, режиссерах? Те-то безобидные, морду бить не будут. Многие желтые журналисты этим пользуются. А когда его «затоптали» молодые репортеры, вездесущие и мобильные, то нашел он свою нишу в православии. Стал печататься в газете «Русская соборность», где душеспасительно и безопасно. Защитник-то там какой! Над всеми нами!
– И как это связать с трубкой?
– Как-то зашел ко мне Олег Петрович. Он в архиве уже рылся насчет трубки Сталина. Зашел рассказать, что нарыл. А тут Запорожец пришел. Он любил приходить без звонка. Сразу включился в разговор, стал обсуждать, сколько такая трубка может стоить. Потом попросил показать. Я показал, и у него глаза-то так и загорелись!
– И как узнать, у него она или нет?
– Не знаю, – задумчиво покачал головой профессор. – Он сам не скажет.
– Ты говоришь, это он с Тоней тебя познакомил? Может, ее использовать?
– А справится?
– Она? Справится. Не с таким справлялась! Мы продумаем, с чем она к нему заявится.
– Телефона-то его у меня нет. И адреса не знаю.
– Как говоришь название этой душеспасительной газетки? Адресок-то редакции найти просто.


Голей Зовского нет!

Фасад корпуса бывшего НИИ пестрел табличками.
Тоня остановилась, отыскивая нужную. Пробежала глазами по радостному названию благотворительного фонда «Вместе в будущее», по нарядному названию бюро переводов «Крокус», по новомодному названию «Бутик». На строгой черной табличке: «Адвокат Иванова С. Л. (Розенцвейг)» глаз задержался на скобках, где девичья фамилия подтверждала качество адвоката.
Она отыскала сине-красно-белую табличку газеты «Русская Соборность», на которой от руки было написано: «Первый этаж. Направо» и пошла к входной двери.
Дверь распахнулась, и навстречу ей вышел казак в парадном черном кителе с красными кантами и в черных брюках с красными лампасами. Воображение дорисовало болтающиеся на боку ножны и шашку в руке. Но вместо шашки в руке у него был портфель. Голову в фуражке с красным околышем он нес так гордо, что даже не обратил внимание на входящую Тоню и не придержал тяжелую дверь.
Пока она закрывалась, Тоня успела пройти внутрь.
Комнату, где находилась редакция газеты она нашла быстро.
Заглянула.
У окна громко разговаривали несколько мужчин. На узких столах громоздились пишущие машинки, стопки бумаг, папки. Большой компьютер стоял только на одном столе у дальней стены и скрывал сидящего за ним.
На стене висел портрет Сталина в рамке, рядом – портрет Николая Второго. Тоже в простой рамке. Чуть поодаль скотчем были прикреплены портреты патриарха и какого-то неизвестного ей архиерея. В углу висели иконы. Она узнала Спаса Нерукотворного и Николая Угодника.
Ее заметили, и мужчины с интересом повернулись в ее сторону.
Тоня спросила журналиста Запорожца. От толпы отделился невысокий, худощавый интеллигент и подошел к ней.
– Журналист и политический обозреватель Сырогин. Савелий Викентьевич, – учтиво представился он и предложил: – Пройдемте в коридор!
Они вышли. Сырогин оказался очень словоохотливым.
– Запорожец бывает здесь не каждый день, – сразу заговорил он. – Когда он будет, он заранее не сообщает. Вы знаете, мне кажется, что он чувствует свою профессиональную слабость. Ведь здесь собрались зубры журналистики. – показал он рукой в сторону комнаты, подразумевая, видимо, стоящих у окна мужчин.
 – Запорожец закрывается дома и пишет, а потом приносит статьи в редакцию. Говоря по правде, статейки-то слабоватые, но наш главный их берет. Жалеет его. Ставит их в «подверстку», деньги платят ему небольшие. Надо сказать, что Запорожец постоянно нуждается в деньгах, а в другие издания ему хода нет, вот он здесь и прибился.
Тоня вдруг почувствовала себя героиней Достоевского. Пришла узнать, где ее жених, который стал избегать ее и скрывается. И низкий человек Сырогин, который наверняка ходит с ее женихом в друзьях, рассказывает про него унизительные подробности и ему интересно, как она на них отреагирует – топиться побежит или принесет в жертву свою красоту и молодость и будет тащить жениха из ямы, в которую тот попал.
Тоня топиться не побежала, а взяла у Сырогина телефон «жениха» и позвонила ему, назвалась. Особой радости «жених» не проявил и унылым голосом согласился встретиться.

И вот они сидят в кафе за столиком у окна, пьют кофе.
– Спасибо, Михаил, что нашли время для встречи. Я знаю, вы – человек занятой.
С лица журналиста не сходит кислая улыбка. Тоня помнит эту улыбку и знает, что обращена она не к ней, а к миру в целом, поэтому не обращает внимание.
– Понимаете, – объясняет она причину их встречи, – я хочу раскрутиться. Для начала сделать себе скандальное имя, потом уже всё остальное, – Тоня говорит и прямо смотрит на визави. У журналиста выпяченная губа, из носа вот-вот упадет капля, и Тоня старается об этом не думать, чтобы не портить аппетит. Журналист вдруг достает платок и утирает нос, капля не падает. Он делает глоток кофе и равнодушно-брезгливо кивает, а Тоня продолжает:
– Я думаю, что нужно начать с ударного цикла фотографий. Фотографии представляю так: я – голая, с трубкой Сталина на фоне его большого портрета, – восторженно взмахивает она руками, наблюдая за его реакцией.
В глазах журналиста что-то мелькает...
– А вы знаете, я в молодости подрабатывал натурщиком в художественной академии.
– Что, голышом?
– Разумеется, – небрежно кивает он и добавляет: – Деньги платили неплохие.
 По тому, как он это говорит, становится понятно, что деньги не при чем, и что это была его самореализация. Тоня представила его стоящим голым на помосте, почему-то в носках и ботинках.
– А мы могли бы попозировать вместе для вашего проЭкта! – вдруг предложил он.
Посмотрев на его выпяченную губу, Тоня содрогнулась, но заставила себя улыбнуться:
– А почему бы и нет? Это интересно! А кто тогда будет с трубкой Сталина в зубах?
– А что за трубка Сталина? Трубка что, настоящая?
– Абсолютно.
– И откуда? – глаза ожили, в них появилась заинтересованность.
– А мне Матвей Маркович подарил ее.
– Как это подарил? Она же больших денег стоит! Я у него купить ее просил, так не продал, а тут вот так просто взял и подарил, – сказал он с обидой и, в то же время недоверчиво смотря на нее, пытаясь угадать и, уже фантазируя, что между ними было...
– Ну вот такой он, – загадочно улыбнулась Тоня, Улыбкой подтверждая его фантазии: «было!» – Так вы мне поможете?
– Ну... есть у меня пара знакомых фотографов. Им, конечно, нужно будет платить, – опять начал говорить он с уныло-брезгливой миной. – Если трубка, конечно, настоящая. Не мог он ее подарить. Такие деньги!.. – недоверчиво качал он головой.
– Профессор – человек настроения. Вот решил и подарил!
– Послушайте! – журналист опять промокнул нос. – А уступите мне трубку! За ценой не постою. Могу отстегнуть полста долларов. Я сейчас в «Соборности» хорошо приподнялся. Хотят главным назначить. И еще договорюсь, чтобы все фотки бесплатно сделали. Вам-то трубка ни к чему.
– А вам она зачем?
– Видите ли в чем дело, – опять уныло начал он. – Я работаю в издании, где свято чтут память вождя. Мы собираемся даже музей его славы сделать. Собираем то, что связано с ним. Это – святое!
– Хорошо. Я подумаю про святое.
– Подумайте. И насчет бесплатных фоток – не забывайте!
– Не забуду. Миша, а можно вопрос вам, как журналисту?
Нижняя губа журналиста еще сильнее выпячивается, и он кивает.
– Вы помните Тыниса? Нашего хореографа в варьете? Вы еще его называли «Маэстро» и много писали о нем?
– Да-а, что-то... И где он? Что с ним? – лениво загундосил журналист.
– С ним всё в порядке. Вы тогда писали, что он не расставался с книжкой Голейзовского, всё время таскал ее под мышкой. Это правда или вы выдумали? Я как-то не заметила, что Голейзовский был кумиром Тыниса, что он повлиял на его постановки. Нет, кое-что он от кого-то услышал: «Шаг и бег – это основные движения. Из них развивается танец!» – и во всех интервью говорил, что танцовщицу надо сначала ходить научить. Это считалось его оригинальным заявлением. Его «фишкой», как говорят.
– Ну да, я тоже слышал это от него. Но вы правильно заметили. Я придумал книгу Голейзовского под мышкой Тыниса. Мне нужна была яркая деталь. Книга Голейзовского – то, что надо! А в реальности? Что может быть общего между хуторским парнем с институтом культуры и широко образованным столичным балетмейстером-энциклопедистом! На Голейзовского оказали влияние его современники, которых он знал лично: Скрябин, Мейерхольд. Композитор Скрябин мечтал о «мистическом экстазе», а Голейзовский  придумал «эксцентрическую эротику»! – Запорожец говорил увлеченно, вдохновленный любимой темой. – Он использовал обнаженные тела танцовщиков, подчеркивая их красоту чувственными интонациями музыки и фантазией изысканной пластики! Он хотел, чтобы музыку писали к уже созданному танцу. Был такой критик Трувит, знаток танца, он писал о его постановке так: «Экстракт фантазии и эротики, жгучей, напряженно дрожащей на грани возможного, порой судорожно-грубой, порой целомудренной»!
– А знаете, как шутили современники над Голейзовским?
– Знаю, – кислое выражение вернулось на его лицо. – «Голей Зовского нет!» Это на его статью «Обнаженное тело на сцене». Зависть серости к гению! Я бы назвал статью по-другому. В эротике есть раскрепощающее начало. В ваших танцах в театре это присутствовало!
– Спасибо. Михаил, вам бы жить в России серебряного века! Танцевать голым, босиком...
– В парчовых трусиках и парчовой шапочке! Да! Обнаженное тело это самый лучший костюм для танца! В вашем театре это тоже присутствовало!
– Спасибо! – опять поблагодарила Тоня и добавила: – В «Коммерсанте», который первый написал про мой театр, мысль про обнаженное тело, как костюм, тоже была затронута, только с типично женской оговоркой про то, что костюмы могли бы быть получше…
– А-а, – брезгливо отмахнулся Михаил. – Обычная женская ревность к молодым телам. Так я позвоню насчет трубки? Телефон у вас есть?
– Увы, нет! Я позвоню вам сама.
Они распрощались. Журналист долго и уныло смотрел Тоне вслед и фантазировал. Он бы назвал статью «Эротизм без границ». А Тоня поставила бы «Саломею» на музыку Рихарда Штрауса. И сама бы танцевала, и как Зинаида Тарховская, представала перед зрителем обнаженной до пояса. «Дневная красавица»...
Журналист представил это, вздохнул, вытер платком насморочный нос и тяжело пошел на остановку троллейбуса, чтобы ехать домой, где его ждала незаконченная статья «Думы о России», которая должна начинаться так: «В гносеологическом плане русская соборность означает то же, что и  немецкая трансцендентальность...»
Пусть Савка Сырогин подавится от злости и зависти!

***

Тоня поехала в редакцию. Обошла шлагбаум, не глядя на чоповцев. Те проводили ее недобрым взглядом.
– Ничего, скоро их отсюда выкинут! – услышала она в спину.
У двери соседнего подъезда стоял еще один охранник.
– Что охраняем?
– Проходим к себе, гражданка! Пока можно! Не останавливаемся.
Тоня вошла в свой подъезд, прошла в редакцию, позвонила Митричу.
– У журналиста трубки Сталина нет. Это точно.
– Спасибо. Да, а как у вас дела с помещением?
– Дело идет к тому, что нас скоро выгонят. Вы ничего не узнали?
– Говорил с Червяковым. Ему указание дали, чтобы не вмешивался ни во что. Он – служака карьерный. Будет крутиться, но помочь – не поможет. Попробую в другом месте. Сейчас еще и Бычкову помочь надо.
– Понимаю, Алексей Дмитриевич.