Истории Антонины Найденовой 7Трубка Сталина5

Снова Америка

– Черт, как им помочь? – потер затылок Митрич.
– Ты о ком?
– Да дела у Наума и Тони неважные. Всё идет к незаконному выселению. А чем помочь при нашем беззаконии, я не знаю.
– Я вот подключил к их делу академика Надаляна. Ничего не смог. Такой влиятельный человек был. Все вопросы решал. А сейчас бессилен против этой государственной мафии. А что Тоня насчет журналиста Запорожца сказала?
– Сказала, что журналист – мимо. Что делать-то будем? Бычков дома сидит, ждет, когда посадят. Давай вспоминай! Ведь не случайный же человек трубку взял. Думай, Матюша, думай!
– Я думал. И знаешь, кое-что вспомнил! Я ведь чемоданчик с трубками с собой в Америку взял. Софа-то к ним всегда без интереса относилась. А вот дочь ее, Машка, особа очень практичная! Как узнала, тут же предложила выставить трубку Сталина на аукцион. Распечатала заключение Олега Петровича на дорогой бумаге с водяными знаками, на такой же бумаге – перевод на английский, сделала фотографии. Ей друг ее, Федя помогал, такой пронырливый американец колумбийского происхождения.
– Федя?
– Его Фернандо зовут. Но я всё время забывал и называл Федей, он привык и отзывался. Вот они вдвоем на меня насели, чтобы продать трубку, но не успели, я уехал. Машка мне пару раз звонила, говорила, что выставила на аукцион фотографию и заключение историка, говорила, что поднялся ажиотаж вокруг лота с трубкой. Цены, говорит, запредельные! Просила привезти. Или, говорит, сама приеду с Федькой. Говорит, что я ее с матерью без денег оставил. А сам себе квартиру сразу купил. Они не поверили, что квартиру мне подарили. Я уж подумал: может отослать им трубку?
– Так ты обещал прислать?
– Не обещал. Понимаешь, я не люблю, когда со мной разговаривают в таком тоне. Я всё делал, чтобы ей и Софе жилось хорошо. Что меня упрекать! Я все деньги за продажу дачи, квартиры и барахла им оставил.
– А у нее здесь друзья или знакомые остались?
– Наверное!.Машка была еще та оторва. И друзья были такие же!.Ты думаешь, что она могла кого-то попросить выкрасть трубку?
– Не исключаю, – Митрич опять провел рукой по затылку. – Значит, еще и Машка появилась.
– И что теперь делать?
– Давай звони им. Узнавай, отлучалась ли она? Про аукцион спроси, расспроси там. Ну сам знаешь!
Матвей Маркович тяжело вздохнул, снял трубку...
Поздоровался и сразу спросил, не исчезала ли Машка, не собиралась ли она в Россию? То, что первым делом он задал вопрос, он сделал правильно, потому что, получив ответ, он помотал головой для Митрича: «Не исчезала!» – и больше уже ничего не смог спросить, потому что дальше говорила Софа, а Матвей Маркович только вяло соглашался. Наконец, он повесил трубку, вытер выступивший на лбу пот и раскурил трубку.
– Ты понял, что Машка с Федькой не исчезали, не улетали?  Но! Они выставили трубку на аукцион!
– Откуда они ее взяли?
– Машка запросто могла попросить кого-нибудь из своих московских друзей. Она – авантюристка! И друзья такие же.
– Матвей, ты должен лететь в Америку! Когда аукцион?
– Уже прошел.
– Всё равно лететь надо!
– Только зачем? Как и что я докажу?
– На месте будет видно.
– У меня здесь работа, там – Софа... – вяло отбивался Матвей Маркович.
– Ты хочешь найти вора? Найти принадлежащее тебе? Помочь Бычкову?
– Хочу, – обреченно вздохнул профессор. – Хорошо. Я полечу.
– Деньги-то есть?
– Есть. Правда, только на билет туда. А там придется у Софы просить. Не очень, знаешь ли, хочется.
– Я тебе дам.
– А у тебя-то откуда?
– Заначка есть, и потом я собирался сегодня вечером в казино сходить. Приглашали знакомые. Ты же знаешь, я – хороший игрок в покер. Фартовый, как говорят!

***

Митричу действительно подфартило. Ему выпал флэш рояль. И Матвей Маркович улетел в Америку не бедным родственником.
Добрался на такси до дома Софы. На узкой лестнице его встретил всё тот же надоедливый сосед, покупающий «яечки» в магазине через квартал. Он опять тащил по ступенькам всю ту же клетчатую сумку и, увидев Матвея Марковича, страшно обрадовался и тут же заговорил, загородив дорогу профессору:
– Я знал, что вы вернетесь! Шо, таки там плохо? Вы получили грин карту? Софья Львовна говорила. Поздравляю! Вы знаете, Семен Борисович с четвертого этажа тоже получил грин карту! Так он сразу съехал отсюда на другое место жительства! Говорят, в шикарную квартиру! Я думаю, откуда у него деньги? Он всегда закупался в дешевых магазинах. Вы тоже съедете?
– Непременно! – как можно вежливей ответил Матвей Маркович и поспешил пройти мимо.
Софа встретила его истеричными рыданиями и сразу принялась обвинять Матвея во всех своих жизненных неудачах.
– Что еще случилось? – удалось вставить вопрос Матвею Марковичу.
– Машку забрали.
– Кто?
– Полиция.
– За что? – ужаснулся профессор.
– А я знаю? Откуда я знаю? Она хотела заработать деньги! – сквозь всхлипы объяснила Софа и снова принялась обвинять мужа во всех грехах.
– А что Федя?
– Фернандо сумел выйти сухим из этой грязной воды! Он – подлец! Такой же, как и ты!
– Я-то здесь при чем?
– При том, что ты всю нашу совместную жизнь волочился за всякими там секретаршами и артистками! Ты бросил нас здесь в Америке на произвол судьбы! – Софа, продолжая рыдать, говорила еще долго, вспоминая старые обиды и находя новые обвинения для мужа.
– Дай телефон этого Фернанды. Я хочу выяснить, в чем дело!
– Ой, посмотрите на этого мужчину! Он собирается выяснять у Федьки в чем дело! Я сама могу тебе это сказать! Всё дело в том, что ты бросил нас! Оставил нас здесь без денег. Скажешь, что у тебя их нет? А как же так получается, что ты приехал в Москву и тут же купил себе шикарную квартиру? Я не удивлюсь, что ты еще купил квартиру и своей любовнице!
– Софа! Дай мне телефон! – зарычал Матвей Маркович.
Федька по-английски блеял по телефону и ничего не мог толком объяснить. Матвей Маркович выяснил адрес полиции и велел ему ехать туда и ждать его.
Оставив Федьку на улице, он вошел в здание и приготовился к тому, что ему придется долго объяснять, потом долго ожидать в коридорах, долго писать объяснения и что-то еще долго делать. Но всё оказалось недолго и просто. Ему удалось поговорить с самим комиссаром полиции. На его шевроне было пять золотых звездочек. Он был вежлив и четок. И Матвей Маркович узнал, что Машку арестовали за подделку какого-то сертификата, документов и подделку самой трубки, которую она выставила на аукцион. Покупатель оказался дотошным – заказал свою экспертизу и выяснилось, что трубка – сравнительно новая, искусственно состаренная. Машка утверждает, что не знала этого.
«Не знала! Они с Федькой ее, наверняка, и купили в какой-нибудь лавке, сами состарили и обкурили. Кто ж еще! Машка – еще та авантюристка!» – так подумал Матвей Маркович, но комиссару говорить этого не стал. За Машку нужно было внести залог, чтобы освободили. И надо еще вернуть деньги обманутому покупателю.
Матвей Маркович вышел на улицу. Щуплый колумбиец в вязаной шапочке сидел на корточках около здания и курил. Никто его не прогонял. «Если они поженятся, кем он мне будет приходиться? Зятем? Зять Фернандо! А я – тесть? О Господи!» Матвей Маркович подошел к нему. Тот отбросил недокуренную сигарету и встал навстречу «тестю».
– Деньги нужно внести! Залог. И отдать деньги обманутому. Не растратили полученные?
– Есть еще. Но не все. Мари шубу купили, потом в ресторан сходили, – пританцовывая, перечислял Фернандо.
– Зачем ей здесь шуба?
– Она захотела.
– Иди, сдавай назад! Бери те, что остались и бегом к Софье Львовне домой! Будем деньги на залог собирать, зятек!
– О кей! – Фернандо поправил шапочку и танцующей походкой устремился  через улицу. А Матвей пошел звонить Митричу. «Флеш рояль» сделал его кредитоспособным. Уже через два часа Матвей получил всю нужную сумму через «Вестерн Юнион».
Дома у Софы уже сидел Федька с какой-то мелочью. Матвей понял, что шубу он назад сдавать не понес, а принес часть от тех денег, что остались от проданной трубки.
К вечеру Машку уже выпустили. Она с визгом бросилась на шею своему Фернандо, чмокнула Матвея Марковича, сунула ему в руку небольшой сверточек: «Это тебе на память об Америке!» Фернандо, белозубо улыбаясь, помахал ему рукой, и они, пританцовывая, отправились праздновать Машкино освобождение.
Матвей Маркович с невольной улыбкой посмотрел им вслед. «Взрослые ведь, а как дети малые!» – подумал он и почувствовал даже какую-то зависть. И откуда у Машки этот жизненный пофигизм? Здесь развился или был заложен от рождения? Софа-то – не такая! Может, от отца? Кто был отцом Машки? Цыган какой-нибудь? С черными кудрями, с кольцом в ухе и белозубой зовущей улыбкой? Матвей Маркович не знал и никогда не спрашивал. Незачем было. Молодую, страстную Соню он полюбил, ее дочку Машку – тоже. О прошлом не вспоминали и были счастливы. Это уже потом у нее вдруг проявился жуткий характер. Три инфаркта пережил Матвей.
 А, может, хорошо вот так прожить жизнь, как Машка с Федькой? Весело, легко, не ставя перед собой никаких задач, не заморачиваясь проблемами? Счастливая пара скрылась из виду. Матвей Маркович вздохнул и, не спеша, пошел  по улице, шел, думал... Потом обнаружил, что несет в руке сверточек, который ему сунула Машка. Он остановился, развернул сверток и непроизвольно ахнул...
В свертке была трубка Сталина! Откуда?..
Матвей Маркович перебрал возможные варианты ее появления здесь. Во всех вариантах присутствовала мистика. Загадки с мистикой решать он уже не мог. И узнать об этой трубке было не у кого. Поэтому он решил не ломать над этим голову, снова завернул ее и убрал в нагрудный карман.
Зашел в агентство, купил билет на самолет. Погулял по городу, перекусил в кафе и поехал к Софе. Где-то надо было переночевать, да и дорожная сумка осталась у нее. Соседей на лестнице, к счастью, не было.
Софа открыла дверь уже не рыдающая, но со злорадной улыбкой.
– Фернандо оказался не таким подлецом, как ты, Матвей! – сообщила она ему. – Он нашел деньги, внес залог и Машку освободили. Они позвонили.
– Я рад! – сказал Матвей. – Пустишь переночевать? Я завтра улетаю.
– Ты разве не останешься? – заволновалась Софа, идя вслед за ним в комнату. – Как ученый, психиатр с мировым именем ты можешь устроиться здесь в любой институт, можешь читать лекции студентам... Наконец, ты можешь здесь спокойно писать свои работы! Тебе сразу дали грин карту! Вот как Степану Борисовичу с четвертого этажа! Он с семьей сразу съехал в шикарную квартиру! Неужели ты этого не хочешь?
– Нет, – Матвей Маркович опустился на стул.
– Но почему? – завопила Софа. – Я не понимаю! У тебя кто-то есть! Нет? Тогда почему? Объясни мне! Почему ты не хочешь остаться? Почему? Чего ты боишься?
– Я боюсь не пережить четвертого инфаркта! – устало сказал Матвей Маркович. И Софа посмотрела на него с испугом и жалостью. Перед ней сидел уже пожилой, не совсем здоровый, усталый человек.
И она заплакала.
А потом они сидели на кухне, пили чай с баранками и болтали обо всем. Как когда-то в старые и добрые времена.
– Сонь, а кто отец Машки? Вдруг сегодня посмотрел на нее и подумал, что не знаю, кто ее отец.
– Ее отец был очень хорошим человеком. Он был очень порядочным и честным. Он был директором торговой базы. Его оклеветали. Потом его судили и расстреляли.
– Извини.
– Да ничего. Дело прошлое.
– А он – не цыган?
– Откуда узнал? Что, Сол, твой друг, насплетничал?
– Ну что ты! Соня! Я просто так спросил, – успокоил ее Матвей Маркович.
– Ты знаешь, Матюша, я девушкой была такой неопытной! Я даже не знала, что надо раздвигать ноги, ну когда это... Представляешь?
– Еще как представляю! – усмехнулся Матвей и поспешил сменить тему:
– А у Машки остались еще друзья в России?
– Нет. Они все здесь уже давно пристроились.
– Встречаются?
– Раньше, иногда встречались. Теперь нет. У всех – дела.
– А сама Машка в Россию не летала?
– Зачем? Ей и здесь хорошо.
– Ну да. Тогда откуда же... – Матвей Маркович запнулся и спросил про другое: – Сонь, я тебе мой новый адрес сообщил?
– По телефону сказал, я уже забыла.
– Сейчас я тебе запишу! Приезжайте, когда захотите!
Он писал, а Софа с улыбкой смотрела на него: ей давно не было так хорошо и спокойно. И они еще долго сидели и говорили, и смеялись, как долго прожившие в любви и согласии супруги...
А на следующее утро Матвей Маркович улетел в Москву.

***

– Вот, полюбуйся! –  Матвей Маркович кивнул на лежащую на столе трубку.
– Нашел! – обрадовался Митрич. – Ну, Матвей! Молодец! Недаром, значит, слетал!
– Это точно: не даром. Тебе спасибо! Деньги верну.
– И не думай. Флеш рояль! Подарок судьбы. Так ты выкупил трубку?
– Я выкупил Машку. Замели ее в полицию.
– За что?
– За дело. Потом расскажу! Зато с Федькой подружился. Вместе Машку вызволяли. И с Софой помирился. Чай вместе пили с баранками. В общем, не зря съездил!
– Рад за тебя, Матюша! Ну а трубку-то как получил?
– Машка подарила. Говорит, на память об Америке.
– И как она к ней попала? – Митрич взял трубку, рассматривая ее. – Это же та самая?
– Ты знаешь, что Машкин отец – цыган?
– Нет. А это ты к чему?
– К тому, что я показал трубку своему знакомому, трубочному мастеру...
– И?
– И он тоже сказал, что не отличить от старой. Если бы не мундштук!
– Что мундштук? Да не тяни ты!
– Я не тяну. Я Машкой восхищаюсь! Про мундштук она не знала. Из акрила мундштуки в то время не делали. А в остальном! Один в один. Вот, что значит, цыганская дочь!
– И здесь неудача. И у Наума тоже дела из рук вон плохо. Уже выгнали всех арендаторов из соседних подъездов. Подступаются к ним. Я вчера лично держал оборону. Меня трогать побоялись. Наум с Тоней заканчивают второй журнал «Тутиздата». Ничего придумать не могу как помочь. Абсолютное бесправие!


Продолжение расследования

Бычков тосковал по Милене. Идти к ней, пока он под подозрением, было страшно. То, что консьержка рассказала ей о нем, он не сомневался. Как она к этому отнесется? Вдруг знать не захочет?
В милиции с него подозрений не снимали. И он испытывал двойственное чувство: с одной стороны ему было приятно, пусть даже такое, но внимание к его персоне; с другой – понимал, что ничего хорошего в этом нет. Во, дожил! На старости лет – под следствием! Следак дело завел.
– Быч-чкоф, ч-чаю хоч-чеш-шш? – спрашивал попугай из клетки. После того случая, когда он держал фермату свистом, у него пропали скрипящие звуки и появились шелестящие.
– Спасибо, Ара! – слова попугая его успокаивали. Он наливал себе чаю, садился за стол и думал, как помочь себе, как найти настоящего вора.
– Митрич всё спрашивал, кого я видел в этот день? – отхлебывая чай, начинал в который раз вспоминать Бычков. – Что я делал: утром пробежал глазами текст пьесы, позавтракал и отправился проветриться, чтобы голова отдохнула. Дошел до Милены, за деревом стоял, вздыхал, повторял любовные слова из пьесы... – тут Бычков покраснел. – Хорошо никто не видел! Как не видел? – вдруг вспомнил он. – А сантехник? Он же из двери черного хода вышел. Может, он и не при делах, но Митрич же спрашивал, кто проходил, кто выходил.
И Бычков, отставив чашку с чаем, поспешил в коридор к телефону, звонить Митричу.
– Можешь этого сантехника описать?
– Так я его не разглядел! Он в кепке был, с чемоданчиком черным, в синей спецухе. Закрыл дверь и ушел.
– И это всё?
– Ну да! – Бычкову стало неудобно за эту ерундовую информацию, и он добавил: – Я еще девицу видел близко. Ее могу описать. С черными волосами, дылда такая…

***

Митрич велел Бычкову ждать во дворе, чему тот обрадовался. Он бы все равно в дом не пошел, боялся встречи с актрисой. Вдруг она уже презирает его и не станет разговаривать? А так, хоть хорошие воспоминания останутся. Стоял за деревьями, ждал.
Митрич вышел скоро, махнул Бычкову рукой. Тот, осторожно поглядывая на окна актрисы, торопливо подошел к нему.
– Консьержка говорит, что сантехника в день кражи не было. И заявок на него тоже  не было. 
– А может он в подвале что-нибудь чинил?
– Спросил. Марго говорит, что он бы зашел к ней, сказал. Всегда сообщает. У них строго!
– И что теперь?
– В ЖЭК пойдем. Я уже позвонил. Рабочие сейчас там. Заявки на работу получают.
 
В коридоре ЖЭКа перед дверью начальства курили несколько мужиков в спецовках. Одинаковые чемоданчики стояли у их ног.
Митрич постучал и привычно-свободно зашел в кабинет. Выглянул, махнул рукой: «Заходи!» Бычков в начальственные кабинеты свободно заходить не привык: вошел бочком и, аккуратно закрыв дверь, оглянулся.
За столом сидела строгая крупная женщина. Она так сурово взглянула на вошедшего, что Бычков растерялся. Таких женщин он всегда боялся. Он представлял, что с таким выражением лица они занимается любовью с мужьями или, – не привели господь, с любовниками – и всегда внутренне содрогался. Суровое выражение начальницы размягчилось от обходительного Митрича: в ящик стола она убрала коробку конфет. Бычков подумал, что женщины любят, когда им дарят конфеты. Когда всё это закончится, он купит самые дорогие и принесет Милене, она обрадуется и улыбнется.
– Садитесь рядом, – кивнула женщина на стул.
– Зинаида Трофимовна, как договорились:  сначала тех, кто обслуживает этот дом, – напомнил Митрич.
– Да-да, Алексей Дмитрич, – она нашла нужные бумаги и положила сверху. – Их двое: Семенов и Бирбрингер.
– Как-как?
– Нормально. А Семенов, знаете ли, непьющий! Я их первыми вызову.
– Спасибо! Со спины – внимательно смотри, – напомнил Митрич Бычкову, сам уселся в сторонке на стул и кивнул начальнице. – Запускайте, Берлагу!
– Бирбрингера?
– Да, его! А, кстати, как его имя?
– Ой! – она посмотрела в бумаги. – Карл-Густав. Он – немец. Мы его Карлушей зовем.
– И как он с таким именем живет?
– Хорошо живет. Лучший сантехник в нашем ЖЭУ.
– А я знал одного еврея, которому родители дали имя Адольф.
– И что?
– Ничего. Только он родился в сорок первом году!
– Не приведи Господь такого! Так я вызываю?
– Да, пожалуйста!
У Зинаиды Трофимовны снова появилось строгое выражение лица. Она встала из-за стола, одернула кофту, огладила на бедрах юбку, прошла к двери и выглянула в коридор: – Заходим по одному! Карлуша, первый! И вы, тихо тут!
Вслед за Зинаидой Трофимовной вошел сантехник Бирбрингер с двойным именем, которое Бычков не запомнил. Поздоровался, снял кепку. Бычков впился в него глазами. Синяя спецовка. Чемоданчик в коридоре… Разбери тут! Лицо круглое, розовое. Росточком невелик. Тоже мне, немец! Карлуша взял заявку, расписался. Вежливо сказал «До свиданья!» и пошел к выходу. Бычков разглядывал его сзади. Потом пригладил редкие волосы на затылке. Этот жест означал: рост похож.
– Семенов! – пока не закрылась дверь, крикнула Зинаида Трофимовна так зычно, что. Бычков, сидевший рядом, вздрогнул. Семенов был повыше. Бычков потеребил ухо: жест – не знаю.
Потом входили остальные мужики, подходили к столу, получали заявку, расписывались, уходили. Бычков невольно вспомнил себя инспектором ГАИ и внимательным взглядом с прищуром разглядывал входящих.
Смотрел, откидывая голову, на спины уходящих. И вдруг, резануло…
 Как он раньше-то не обратил внимание? У всех на спине спецовки была красная полоса с названием их ЖЭУ, а у того на спине ничего не было.
Синяя спина без полос и надписей!
– Скажите, Зинаида Трофимовна, – спросил он, когда вышел последний сантехник, – а у них у всех одежда такая, с красной полосой на спине?
– Ну да. Рекомендации сверху! Пошили всем новую рабочую одежду. Ведь известно, что...
– У того, кого я видел, была без полосы, – вклинился Бычков в ее объяснения.
– ...что, слесарь-сантехник своим видом и видом рабочей одежды должен вызывать доверие и уважение жителей города! – не обращая внимания, продолжила Зинаида Трофимовна.
– Это – правильно. А то, какое уважение, когда перегаром...
– А раньше какая была одежда? – не дал Митрич развить Бычкову мысль о пьющих сантехниках.
– Раньше? Обыкновенная, без знаков отличия.
– То есть, без красной полосы на спине?
– Ну да.
– И когда они сменили ее?
– Да уж месяц как будет.
– А старую им оставили?
– Не-ет! Старую одежду они все сдали. Вот у меня и книга сдачи-приема есть. У нас с этим строго, – она достала книгу и открыла ее. – Вот, видите, все сдали, и всю старую одежду тут же куда-то на склад отправили.
– Спасибо, Зинаида Трофимовна! Вы нам очень помогли,  – Митрич подошел к столу, наклонился над ним, что-то негромко стал говорить. «Зинуля...» – услышал Бычков. И у Зинаиды Трофимовны опять изменился взгляд и выражение лица: – Ну что ты! Заходи! Всегда! –  лукаво улыбаясь, с удовольствием кокетничала она.
«Нет, выражение лица они всё-таки меняют», – ухмыльнулся Бычков и вышел из кабинета. Ждал на улице. Митрич появился скоро. Улыбка еще держалась у него на лице.
– Ну ты мастер по женскому полу! Зину-уля! Хе-хе! – сказал Бычков с неожиданной для себя завистью.
– Оперский опыт не пропьешь! – засмеялся Митрич. – Я с Зиной давно знаком. С оперских времен. А ты, значит, не узнал никого.
– Ну вот только. Этот, как его... Биртринкер!
– Ты что, немецкий в школе учил?
– Да я не помню уже ничего! А что?
– Ничего! Он – Бир-брингер. Разницу чувствуешь?
– А что, есть? По-моему, один хрен. У него, вроде, рост такой же. Но вот спецуха другая. Видно, там был кто-то чужой. А вот ту девицу, которая вышла тогда из подъезда я бы точно узнал.
– Да я догадываюсь, что это за девица, – вздохнул Митрич, ладонью проведя по затылку. – Только, думаю, она не при делах.
– Почем ты знаешь?
– Да это, скорее всего, Мура. Она от Матвея уходила.
– А если это – не она? Какая другая вышла? И – при делах. Таких много дылд черноволосых. У нас в доме тоже есть такая.
– Пустая трата времени.
– Да ты мне ее покажи! А я опознаю и скажу: она или не она выходила из дома! И потом, почему это Мура не при делах? Меня в ментовку замели, дело шьют только потому, что я у профессора был. А она тоже была! Что она – рыжая? Проверяйте, а то я этому Урманову донесу на нее. Пусть он проверяет!
– Урманову больше делать нечего, как твою Муру проверять. У него знаешь, сколько дел? Тем более, что подозреваемый уже есть!.
– Ну спасибо! Успокоил, – обиделся Бычков и жалостливо попросил: – Ну дай мне опознать! А?
– Хорошо. Уговорил!
– Только я к профессору в квартиру не пойду. Давай в другом месте опознание проводить!
– Это почему?
– Актрису боюсь встретить, – как-то жалко признался Бычков. Митрич внимательно посмотрел на него. Бычков взгляд выдержал.
– Не бойся. Матвей к себе в Центр ее пригласит. Готовься к опознанию, подозреваемый Юрий Валентиныч.
– Всегда готов! – тут же ободрился подозреваемый.

***

От кабинета профессора по сторонам коридора тянулись ряды стульев. На них сидели пациенты, ожидающие своей очереди на прием. Бычков незаметно оглядел их, и они ему не понравились. Женщины какие-то измученные, с отчаянием в глазах, небрежно одетые. Мужики, наоборот, вертлявые, суетливые. Были и хмурые, с остановившимся взглядом.
– Только подписать! – строго сказал очереди Митрич, приоткрыл дверь, заглянул в щель и – тихо Бычкову:
– Пошел!
Бычков с бумажкой в руке протиснулся в нее. Очередь все-таки зашумела...
– Не беспокойтесь, только подписать! Только подписать! – успокоил Митрич нервных пациентов.
Бычков тем временем уже был в кабинете. Там, напротив профессора, сидела черноволосая пациентка.
– Извините, доктор! Вы тут подписать забыли! – Бычков в роли стеснительного пациента неловко прошел к столу.
– Присаживайтесь, одну минуту, – взял бумагу Матвей Маркович. Бычков присел на краешек стула. Глянул на девушку, смущенно кивнул: «Здрасте!» Она! Девица хмыкнула и недовольно отвернулась. Из-под шейного платка дернулся почти незаметный кадык.
– Ну вот, пожалуйста, – профессор протянул бумагу с подписью. – Что-нибудь еще?
– Нет. Всё. Спасибо, доктор! Извините! – Бычков еще раз глянув на девушку: «До свиданьица!» Девица фыркнула.
Когда Бычков вышел, глаза его горели. Ему всё больше нравилось быть артистом. А тут еще и задание выполнил. Опознал.
– Ну вот видите! Всё быстро! Только подписать! Профессор забыл подпись поставить! Как обещали! Быстро! Извините! – войдя в роль скромного психа-пациента, обращался Бычков к каждому сидящему, когда они шли к выходу.
– Узнал! Это – она! – возбужденно зашептал он, незаметно оглядываясь по сторонам, когда они оказались в холле. Теперь Бычков вошел в роль агента. – Дает нам это что-нибудь?
Митрич молчал, о чем-то думал.
– А она – ничего! Такая красавица! – все не мог успокоиться Бычков. – Никогда бы не подумал, что мужиком была!
Митрич молча покивал головой.
– Ну чо дальше-то будем делать? Готов к выполнению любого задания! – суетился Бычков.
– Ты свое задание уже выполнил.
– А еще, надо будет что-нибудь сделать? Я готов! Могу внедриться как агент!
– Валентиныч, это уже без тебя! Спасибо за службу! Давай домой. Ты – на подписке! А Урманов – начеку! – строго напомнил Митрич «агенту».
Бычков торопливо огляделся, по-шпионски надвинул шляпу на глаза и исчез, смешавшись с уходящими пациентами. А Митрич вернулся к кабинету профессора, занял очередь в коридоре и стал дожидаться вызова.

– Бычков опознал Муру! – развел он руками, усаживаясь на стул перед столом Матвея Марковича.
– И что из этого следует? Да, Мура ушла от меня, когда мы его не дождались. И что?
– Не знаю, – пожал плечами Митрич.
– Ты думаешь, она украла трубку? Абсурд! Во-первых, откуда она могла знать, что трубка – настоящая и ценная?
– Так ты ж сам говорил, что журналист Запорожец с ней знаком. А он слышал, как историк твой рассказывал про трубку. Вот он ей мог и сказать.
– И что? Подбил на похищение? Она ключ от черного хода стащила, костюм сантехника надела, вскрыла дверь квартиры и выкрала?
– Нет. Тот сантехник маленький был. А она – дылда, – признал Митрич. – Но поговорить бы с ней не мешало.
– Хочешь спросить ее, а не она ли своровала трубку у профессора?
– Ну не так прямо. Задам три контрольных вопроса. Много можно будет понять из ее ответов, из ее реакции на вопросы, из интонации!
– Только вопросы должны быть ловкие, провокационные!
– Я разговаривать буду, а ты, как психиатр, следи за ее поведением. Следи за глазами, руками... Да ты сам знаешь!
– Знаю, знаю. За это не волнуйся!
– Опять же, надо легенду придумать. Она ведь меня не знает? Не видела?
– Нет. И я не говорил никогда о тебе, – покачал головой Матвей и оживился: – А можно у меня на квартире встречу вам устроить. Мура мне говорила, что поругалась со своим другом. Он оказался подонком. Что там произошло, не знаю. Собирается искать ему замену. Говорит, нет у меня на примете какого-нибудь богатого и умного, чтобы можно было еще и поговорить с ним? Я сказал, что подумаю. Может, мне и предложить тебя, как богатого спонсора молодых дам? А? Ты уже опробовал эту роль!
– Я был «спонсором» молодых мужчин! – засмеялся Митрич, вспомнив недавнее уголовное дело. – Ну а что? Можно попробовать! Ты можешь опять представить меня, как журналиста солидного французского журнала «Тету». Ищет моделей для журнальных фото. Одежда для этого образа у меня есть. Звони Муре! Договаривайся!


Москва бьет с носка

Матвей Маркович всё сделал так, как велел Митрич. Позвонил Муре, сказал, что нашел богатую и умную замену. Мура оживилась, договорились о встрече.
Консьержку профессор предупредил, что будут гости и, если кто-то будет ей знаком, не обозначать это. Заинтригованная Марго обещала и всё выполнила. Сделала вид, что не знает Митрича. В своем бархатном фиолетовом пиджаке, с кокетливо завязанным на шее розовым платком, с шевелюрой и в очках он был неотразим! Но Марго не выразила восторга, а только строго спросила про номер квартиры, в которую идет гость. И очень правильно сделала. Потому что в дверь входила еще одна гостья, Мура. Она была на высоких каблуках, в белом платье в горошек, в нитяных перчатках и с небольшой сумочкой в руке.
Марго строго кивнула ей, позвонила профессору, получила разрешение и пропустила гостей.   
– Так мы с вами идем в одни гости? – пошутил Митрич.
– Получается, что так! – игриво улыбнулась Мура. Прав был Бычков, она была ничего! Они стали подниматься по ступенькам. Мура была на голову выше Митрича.
– А вы, случайно, не режиссер Виктюк? – вдруг спросила она.
– Нет. Не он. И не случайно. Это – плохо?
– Посмотрим! – кокетничала Мура. Подошли к двери профессора, которая тут же распахнулась.
– Заходите, заходите, гости дорогие!
Они вошли. Митрич достал из портфеля розу, протянул Муре.
– Разрешите представиться. Алексис, – галантно склонил он голову.
– Мура, – она взяла розу рукой в белой перчатке и присела в изящном поклоне.
– Проходите, – позвал профессор уже из комнаты. Митрич взглянул на себя в зеркало, незаметно проверил  накладку на голове, та держалась прочно и, поправив шейный платок, отправился на зов.
Мура задержалась... покрутилась у зеркала, подкрасила губы, оглядела себя и вошла в ярко освещенную комнату. Уселись за стол, и Матвей Маркович разлил «Хванчкару» по фужерам.
– За знакомство!
Прозрачный хрустальный звон многократно поддержал тост.
– Угощайтесь!
На столе стояла ваза с виноградом, открытая коробка шоколадных конфет.
– А чем вы занимаетесь, Мурочка? – забросив виноградину в рот, спросил Митрич.
– Если бы здесь не было Матвея Марковича, я бы могла соврать про себя. Я бы сказала о себе как о модной модели! – Мура жестом Митрича тоже забросила виноградину в рот.
– И я бы безусловно поверил! А на самом деле?
– Я в Химках приемщицей работаю в химчистке. Помните фильм «Москва слезам не верит»? Там была такая Людмила, тоже приемщицей работала, завидных женихов искала.
– И вы ищите?
– И я ищу! Только я – героиня фильма с другим названием «Москва бьет с носка»! – засмеялась она и отпила вино.
– Оригинально! И сколько времени вы проводите на работе?
– С утра прихожу, в пять ухожу!
– Ну а убежать, отпроситься вы сможете часика на два? Мы бы могли встретиться!
– Нет, – она подняла фужер и разглядела вино на просвет. – Хозяйка не отпустит. Я одна работаю. Она на мне экономит! – гримасой изобразила она недовольство своей хозяйкой.
Первый контрольный вопрос был задан. Отлучиться днем она не могла. Разговор продолжился на другую тему и вскоре пришло время для второго контрольного.
– У Матвея Марковича украли трубку из коллекции. Вы знакомы с его коллекцией?
– Так там у него этих трубок полно!
– Трубка-то особенная! – вздохнул Матвей Маркович. – Трубка Сталина.
– Ой! Кому нужен этот секонд хенд? Ну слюнявил ее старый Сталин. Ну и кому она теперь нужна?
– Не скажите! Это – раритет! Он дорогого стоит!
– Ну не знаю! – пожала она плечами. И второй контрольный она прошла, – посмотрел Митрич на профессора. Тот сделал глоток вина и сказал:
– У Муры совсем другие друзья. Их не интересуют старые вещи.
– Абсолютно!
– И что же это за друзья, любопытно?
– Разные... – пожала она плечами и покрутила бокал, поплескав вино по его стенкам.
– И что же интересует их?
– Да так. Каждого – свое, – она взяла дольку яблока и, надкусив, спросила: – А вы действительно хотите сделать фото со мной?
– Вот приглядываюсь, ищу изюминку... Без этого трудно пристроить фотографии в известный журнал.
– Я знал одного журналиста, – вступил профессор. –  Запорожец его фамилия. У него был вкус по части фотографий. Вот только, где он сейчас, не знаю. Мура, ты кажется была знакома с ним? Что с ним? Где он? Занимается ли он еще фотографией?
– Не знаю. Я с ним давно не общаюсь. Он – прошлое, которого не было!
Вот и третий контрольный вопрос. Дальше они болтали о ерунде,  танцевали, а когда  допили «Хванчкару», перешли на шампанское. Потом вызвали такси, и Митрич довез Муру до дома, а потом поехал к себе. Спать.
Утром позвонил Матвей.
– Алексей, ты знаешь, сейчас собирался уходить, смотрю, а на гвоздике около зеркала висит ключ от черного хода. Ты что-нибудь понимаешь?
– А вчера он был?
– Не знаю. Не заметил. Все эти дни в спешке, в спешке. Не обращал внимания. А сегодня просто решил себя разглядеть, старый я или еще ничего. Вот и увидел.
– К тебе, кроме меня и Муры, кто-нибудь заходил?
– Ну... студенты были, коллега заходил...
– В общем, на колу мочало, начинай сначала! Вчера заметил какую-нибудь реакцию у Муры на мои вопросы?
– Заметил. На первый и на второй.

***

Бычков пил чай на кухне и ждал кого-нибудь из соседей, чтобы рассказать, как он по заданию Митрича делал опознание.
Первым на кухню забежал Кузя с грязной чашкой. Ему рассказывать про опознание не хотелось. Во-первых, он был не в теме и, хоть и сочувствовал Бычкову в его деле, но был обижен на него за поломанное фазанье перо на своей тирольской шляпе: это – во-вторых! Капа потом по его просьбе побегала по магазинам, но не нашла фазаньего пера. Даже на рынке была, где мясом птиц торгуют.
– Ну что, отменили меру пресечения? – помыв чашку, поинтересовался Кузя.
– Это еще какую-такую меру? – огрызнулся Бычков.
– Как какую? Подписку о невыезде! – Кузя вытер его чашку, поставил в шкафчик.
– Я вчера на опознании был! – важно сказал Бычков.
– И кого опознавали? Если, конечно, не секрет.
– Секрет. Но тебе могу сказать. Опознавал Муру.
– Какую Муру?
– Я ее увидел, когда она вечером из дома профессора выходила.
– И как... она?
– Знаешь, очень даже ничего! За такой я бы даже приударил. А когда она пацаном была, говорят, была очень неказистым. Сереньким таким, неуклюжим. А сейчас такая красавица! Неужели природа может вот так ошибиться?
– Что-то я вас, Юрий Валентинович, не понимаю.
– Как ты можешь понять, когда ты не в курсе всего.
– Ну так объясните!
– Понимаешь, я вот что в толк не возьму: Тоня говорила, что у Муры ухажер был  рослый, богатый, с иномаркой. А чего она тогда к этому «огрызку» побежала?
– К какому «огрызку»?
– Там в профессорском дворе малый на скамейке верхом сидел, всё оплевал вокруг. Так Мура, как вышла, сразу к нему почесала! Когда он встал, и они пошли рядом, я глянул: «Мама моя!» Он же ей – до подмышки! И машины у него не было! Кто он ей тогда?
– Не знаю. А вы Митричу об этом рассказывали?
– О чем? Об «огрызке»? Зачем?
– Ну Митрич обо всем просил рассказывать!
– Да Мура не при чем. Так Митрич сказал.
– Лучше бы сказать!
– Они сейчас какое-то задание выполняют. Потом скажу.
– А Тоня куда пропала? Что-то давно ее не видел? Не случилось ли чего?
– У нее кавалер объявился. На машине за ней заезжает. Наверное, у него.

***

Первый раз Митрич не знал, как действовать дальше. Разгадка лежала где-то рядом, на поверхности. Он это чувствовал, но не мог разгадать. Для разгадки не хватало одного неизвестного.
А Матвею Марковичу было просто не до разгадывания загадок. Он был занят: вел приемы, консультировал студентов, писал работу…
Перед выходными ему вдруг позвонил Митрич.
– Матюш, а не съездить ли нам на природу? Отдохнуть!
– А поиски грабителя? Я не узнаю сыщика!
– Что-то я устал от этих поисков. Может на природе какие мысли свежие появятся?
– Ну так поехали в Подмосковье, к Василию Кузьмичу!
– А давай! В Подмосковье!
– Я позвоню Кузьмичу, предупрежу. Пусть и домик подготовит.
– А у него нельзя остановиться? Ты говорил, что у него свой дом в лесу. Жена – хорошая хозяйка. Хочется как-то по-домашнему. Как, не против он будет?
– Спрошу!
Матвей Маркович позвонил Василию Кузьмичу. Кузьмич был не против и даже очень рад.

Женька

В редакции журнала было пусто. Наум опять побежал по присутственным местам. А Николаич с Листратовым должны были привезти авторские экземпляры второго номера «Тутиздата». Его сделали в самые короткие сроки. Поджимала неизвестность с помещением.
Тоня ждала их, стоя у окна, чтобы в случае чего выбежать на помощь, если чоповцы опять начнут «качать права». И думала: с ухватом или со скалкой выбегать?
Эх, ухвата нет!
А вот и они.
Мужчины вышли из машины, привычно открыли багажник, стали разгружаться... Тоня поспешила открыть дверь редакции в коридор подъезда. Открыла, но с улицы никто не заходил.
Что случилось?
Она подошла к входной двери и толкнула ее. Она не распахнулась: во что-то снаружи уперлась. Тоня нажала сильнее, приоткрыла дверь побольше. Протиснулась в узкий проход. У двери, подпирая ее, стоял бравый чоповец, тот, который не захотел ехать к бабке помогать копать картошку.
Молодой, а уже с пузом, толстый.
– Всё! Не велено пускать с вещами внутрь! Скоро оттуда вас будем выселять! – лениво объяснял он Николаичу и Листратову, стоявших перед ним с пачками журналов в руках.
– Я сейчас позвоню в милицию, что вы здесь занимаетесь самоуправством! – как можно грознее пообещала Тоня и добавила: – Полковнику Червякову!
– Звони! – равнодушно бросил охранник. Тоня сжала кулаки. Она с трудом сдерживала себя, чтобы не вцепиться в его наглую рожу! Дать по толстой морде… Ну, кто это сделает?..
И вдруг ее желание материализовалось... 
Женька!..
С разлетающимися рыжими волосами, в легком цветном платье, в босоножках на каблуках, мускулистая и загорелая, она как будто проявилась в воздухе, наполненном напряжением, злостью, какой-то обреченностью, самодовольной наглостью...
Женька Ларин, легко выбросил руку в сторону охранника у двери, и тот сразу согнулся и, открыв рот, задышал часто-часто... Вырубленного и безопасного охранника отодвинули в сторону с напутствием: «Посиди, подумай! Может, всё-таки, к бабке в деревню картошку копать?»
Дверь была открыта настежь и прозвучала команда:
– Р-рота! Слушай сюда! Заноси-и!
Николаич с Листратовым поспешили внутрь. Тоня подхватила оставшиеся пачки на асфальте и потащила их в подъезд. От шлагбаума, топоча ногами, бежали чоповцы, на подмогу...
– Давай, заходи! И запирайтесь! – подмигнула Женька.
– А ты? Милицию вызывать?
– Не надо! Привет любимому редактору передай! От Машки! А меня вы не знаете! Так ментам и говорите! – быстро проговорила она и, зачем-то скинула туфли. И тут же, развернувшись в прыжке... сильной загорелой ногой был отброшен в сторону стриженный охранник...
– Десантура не сдается!
И второй, краснолицый, получив по яйцам, согнулся.
Третий, налетевший с приемами бокса, отлетел в сторону, получив по морде.
А Женька, подхватив туфли, уже бежала к арке. За ней, вскочив, побежали очухавшиеся… Еще один, скрючившись и держа руки между ног, пошел куда-то в сторону мелкими шажками. Тот, что сидел с открытым ртом, отдышавшись, встал, но не побежал. Видно, подумал все-таки о бабке в деревне и сделал правильные выводы.
Такое Тоня видела только в кино! Рыжеволосая ведьма раскидала бравых чоповцев, как детей! Если бы она сейчас взлетела над двором, как Бэтмен, Тоня не удивилась бы! Ай да Женька! Помело бы тебе! Не догнать вам ее!
Тоня хотела оглушительно засвистеть им вслед. Но свистеть не умела, поэтому она громко закричала в спины бежавших:
– Слабаки! Десантура не сдается! Врагу не сдается наш гордый варяг!.. – и потащила связки журналов в редакцию. Вошла, продолжая петь, дверь закрыла на замок.
– Hаверх вы, товарищи, все по местам, Последний парад наступает... – навстречу, громко подпевая, уже спешили возбужденные Листратов с Николаичем.
Они видели драку из окна. Женька восхитила!
Хотя всем им уже было окончательно ясно, что здесь их не оставят!