Истории Антонины Найденовой 7Трубка Сталина5

Снова Америка

– Черт, как им помочь? – потер затылок Митрич.
– Ты о ком?
– Да дела у Наума и Тони неважные. Всё идет к незаконному выселению. А чем помочь при нашем беззаконии, я не знаю.
– Я вот подключил к их делу академика Надаляна. Ничего не смог. Такой влиятельный человек был. Все вопросы решал. А сейчас бессилен против этой государственной мафии. А что Тоня насчет журналиста Запорожца сказала?
– Сказала, что журналист – мимо. Что делать-то будем? Бычков дома сидит, ждет, когда посадят. Давай вспоминай! Ведь не случайный же человек трубку взял. Думай, Матюша, думай!
– Я думал. И знаешь, кое-что вспомнил! Я ведь чемоданчик с трубками с собой в Америку взял. Софа-то к ним всегда без интереса относилась. А вот дочь ее, Машка, особа очень практичная! Как узнала, тут же предложила выставить трубку Сталина на аукцион. Распечатала заключение Олега Петровича на дорогой бумаге с водяными знаками, на такой же бумаге – перевод на английский, сделала фотографии. Ей друг ее, Федя помогал, такой пронырливый американец колумбийского происхождения.
– Федя?
– Его Фернандо зовут. Но я всё время забывал и называл Федей, он привык и отзывался. Вот они вдвоем на меня насели, чтобы продать трубку, но не успели, я уехал. Машка мне пару раз звонила, говорила, что выставила на аукцион фотографию и заключение историка, говорила, что поднялся ажиотаж вокруг лота с трубкой. Цены, говорит, запредельные! Просила привезти. Или, говорит, сама приеду с Федькой. Говорит, что я ее с матерью без денег оставил. А сам себе квартиру сразу купил. Они не поверили, что квартиру мне подарили. Я уж подумал: может отослать им трубку?
– Так ты обещал прислать?
– Не обещал. Понимаешь, я не люблю, когда со мной разговаривают в таком тоне. Я всё делал, чтобы ей и Софе жилось хорошо. Что меня упрекать! Я все деньги за продажу дачи, квартиры и барахла им оставил.
– А у нее здесь друзья или знакомые остались?
– Наверное!.Машка была еще та оторва. И друзья были такие же!.Ты думаешь, что она могла кого-то попросить выкрасть трубку?
– Не исключаю, – Митрич опять провел рукой по затылку. – Значит, еще и Машка появилась.
– И что теперь делать?
– Давай звони им. Узнавай, отлучалась ли она? Про аукцион спроси, расспроси там. Ну сам знаешь!
Матвей Маркович тяжело вздохнул, снял трубку...
Поздоровался и сразу спросил, не исчезала ли Машка, не собиралась ли она в Россию? То, что первым делом он задал вопрос, он сделал правильно, потому что, получив ответ, он помотал головой для Митрича: «Не исчезала!» – и больше уже ничего не смог спросить, потому что дальше говорила Софа, а Матвей Маркович только вяло соглашался. Наконец, он повесил трубку, вытер выступивший на лбу пот и раскурил трубку.
– Ты понял, что Машка с Федькой не исчезали, не улетали?  Но! Они выставили трубку на аукцион!
– Откуда они ее взяли?
– Машка запросто могла попросить кого-нибудь из своих московских друзей. Она – авантюристка! И друзья такие же.
– Матвей, ты должен лететь в Америку! Когда аукцион?
– Уже прошел.
– Всё равно лететь надо!
– Только зачем? Как и что я докажу?
– На месте будет видно.
– У меня здесь работа, там – Софа... – вяло отбивался Матвей Маркович.
– Ты хочешь найти вора? Найти принадлежащее тебе? Помочь Бычкову?
– Хочу, – обреченно вздохнул профессор. – Хорошо. Я полечу.
– Деньги-то есть?
– Есть. Правда, только на билет туда. А там придется у Софы просить. Не очень, знаешь ли, хочется.
– Я тебе дам.
– А у тебя-то откуда?
– Заначка есть, и потом я собирался сегодня вечером в казино сходить. Приглашали знакомые. Ты же знаешь, я – хороший игрок в покер. Фартовый, как говорят!

***

Митричу действительно подфартило. Ему выпал флэш рояль. И Матвей Маркович улетел в Америку не бедным родственником.
Добрался на такси до дома Софы. На узкой лестнице его встретил всё тот же надоедливый сосед, покупающий «яечки» в магазине через квартал. Он опять тащил по ступенькам всю ту же клетчатую сумку и, увидев Матвея Марковича, страшно обрадовался и тут же заговорил, загородив дорогу профессору:
– Я знал, что вы вернетесь! Шо, таки там плохо? Вы получили грин карту? Софья Львовна говорила. Поздравляю! Вы знаете, Семен Борисович с четвертого этажа тоже получил грин карту! Так он сразу съехал отсюда на другое место жительства! Говорят, в шикарную квартиру! Я думаю, откуда у него деньги? Он всегда закупался в дешевых магазинах. Вы тоже съедете?
– Непременно! – как можно вежливей ответил Матвей Маркович и поспешил пройти мимо.
Софа встретила его истеричными рыданиями и сразу принялась обвинять Матвея во всех своих жизненных неудачах.
– Что еще случилось? – удалось вставить вопрос Матвею Марковичу.
– Машку забрали.
– Кто?
– Полиция.
– За что? – ужаснулся профессор.
– А я знаю? Откуда я знаю? Она хотела заработать деньги! – сквозь всхлипы объяснила Софа и снова принялась обвинять мужа во всех грехах.
– А что Федя?
– Фернандо сумел выйти сухим из этой грязной воды! Он – подлец! Такой же, как и ты!
– Я-то здесь при чем?
– При том, что ты всю нашу совместную жизнь волочился за всякими там секретаршами и артистками! Ты бросил нас здесь в Америке на произвол судьбы! – Софа, продолжая рыдать, говорила еще долго, вспоминая старые обиды и находя новые обвинения для мужа.
– Дай телефон этого Фернанды. Я хочу выяснить, в чем дело!
– Ой, посмотрите на этого мужчину! Он собирается выяснять у Федьки в чем дело! Я сама могу тебе это сказать! Всё дело в том, что ты бросил нас! Оставил нас здесь без денег. Скажешь, что у тебя их нет? А как же так получается, что ты приехал в Москву и тут же купил себе шикарную квартиру? Я не удивлюсь, что ты еще купил квартиру и своей любовнице!
– Софа! Дай мне телефон! – зарычал Матвей Маркович.
Федька по-английски блеял по телефону и ничего не мог толком объяснить. Матвей Маркович выяснил адрес полиции и велел ему ехать туда и ждать его.
Оставив Федьку на улице, он вошел в здание и приготовился к тому, что ему придется долго объяснять, потом долго ожидать в коридорах, долго писать объяснения и что-то еще долго делать. Но всё оказалось недолго и просто. Ему удалось поговорить с самим комиссаром полиции. На его шевроне было пять золотых звездочек. Он был вежлив и четок. И Матвей Маркович узнал, что Машку арестовали за подделку какого-то сертификата, документов и подделку самой трубки, которую она выставила на аукцион. Покупатель оказался дотошным – заказал свою экспертизу и выяснилось, что трубка – сравнительно новая, искусственно состаренная. Машка утверждает, что не знала этого.
«Не знала! Они с Федькой ее, наверняка, и купили в какой-нибудь лавке, сами состарили и обкурили. Кто ж еще! Машка – еще та авантюристка!» – так подумал Матвей Маркович, но комиссару говорить этого не стал. За Машку нужно было внести залог, чтобы освободили. И надо еще вернуть деньги обманутому покупателю.
Матвей Маркович вышел на улицу. Щуплый колумбиец в вязаной шапочке сидел на корточках около здания и курил. Никто его не прогонял. «Если они поженятся, кем он мне будет приходиться? Зятем? Зять Фернандо! А я – тесть? О Господи!» Матвей Маркович подошел к нему. Тот отбросил недокуренную сигарету и встал навстречу «тестю».
– Деньги нужно внести! Залог. И отдать деньги обманутому. Не растратили полученные?
– Есть еще. Но не все. Мари шубу купили, потом в ресторан сходили, – пританцовывая, перечислял Фернандо.
– Зачем ей здесь шуба?
– Она захотела.
– Иди, сдавай назад! Бери те, что остались и бегом к Софье Львовне домой! Будем деньги на залог собирать, зятек!
– О кей! – Фернандо поправил шапочку и танцующей походкой устремился  через улицу. А Матвей пошел звонить Митричу. «Флеш рояль» сделал его кредитоспособным. Уже через два часа Матвей получил всю нужную сумму через «Вестерн Юнион».
Дома у Софы уже сидел Федька с какой-то мелочью. Матвей понял, что шубу он назад сдавать не понес, а принес часть от тех денег, что остались от проданной трубки.
К вечеру Машку уже выпустили. Она с визгом бросилась на шею своему Фернандо, чмокнула Матвея Марковича, сунула ему в руку небольшой сверточек: «Это тебе на память об Америке!» Фернандо, белозубо улыбаясь, помахал ему рукой, и они, пританцовывая, отправились праздновать Машкино освобождение.
Матвей Маркович с невольной улыбкой посмотрел им вслед. «Взрослые ведь, а как дети малые!» – подумал он и почувствовал даже какую-то зависть. И откуда у Машки этот жизненный пофигизм? Здесь развился или был заложен от рождения? Софа-то – не такая! Может, от отца? Кто был отцом Машки? Цыган какой-нибудь? С черными кудрями, с кольцом в ухе и белозубой зовущей улыбкой? Матвей Маркович не знал и никогда не спрашивал. Незачем было. Молодую, страстную Соню он полюбил, ее дочку Машку – тоже. О прошлом не вспоминали и были счастливы. Это уже потом у нее вдруг проявился жуткий характер. Три инфаркта пережил Матвей.
 А, может, хорошо вот так прожить жизнь, как Машка с Федькой? Весело, легко, не ставя перед собой никаких задач, не заморачиваясь проблемами? Счастливая пара скрылась из виду. Матвей Маркович вздохнул и, не спеша, пошел  по улице, шел, думал... Потом обнаружил, что несет в руке сверточек, который ему сунула Машка. Он остановился, развернул сверток и непроизвольно ахнул...
В свертке была трубка Сталина! Откуда?..
Матвей Маркович перебрал возможные варианты ее появления здесь. Во всех вариантах присутствовала мистика. Загадки с мистикой решать он уже не мог. И узнать об этой трубке было не у кого. Поэтому он решил не ломать над этим голову, снова завернул ее и убрал в нагрудный карман.
Зашел в агентство, купил билет на самолет. Погулял по городу, перекусил в кафе и поехал к Софе. Где-то надо было переночевать, да и дорожная сумка осталась у нее. Соседей на лестнице, к счастью, не было.
Софа открыла дверь уже не рыдающая, но со злорадной улыбкой.
– Фернандо оказался не таким подлецом, как ты, Матвей! – сообщила она ему. – Он нашел деньги, внес залог и Машку освободили. Они позвонили.
– Я рад! – сказал Матвей. – Пустишь переночевать? Я завтра улетаю.
– Ты разве не останешься? – заволновалась Софа, идя вслед за ним в комнату. – Как ученый, психиатр с мировым именем ты можешь устроиться здесь в любой институт, можешь читать лекции студентам... Наконец, ты можешь здесь спокойно писать свои работы! Тебе сразу дали грин карту! Вот как Степану Борисовичу с четвертого этажа! Он с семьей сразу съехал в шикарную квартиру! Неужели ты этого не хочешь?
– Нет, – Матвей Маркович опустился на стул.
– Но почему? – завопила Софа. – Я не понимаю! У тебя кто-то есть! Нет? Тогда почему? Объясни мне! Почему ты не хочешь остаться? Почему? Чего ты боишься?
– Я боюсь не пережить четвертого инфаркта! – устало сказал Матвей Маркович. И Софа посмотрела на него с испугом и жалостью. Перед ней сидел уже пожилой, не совсем здоровый, усталый человек.
И она заплакала.
А потом они сидели на кухне, пили чай с баранками и болтали обо всем. Как когда-то в старые и добрые времена.
– Сонь, а кто отец Машки? Вдруг сегодня посмотрел на нее и подумал, что не знаю, кто ее отец.
– Ее отец был очень хорошим человеком. Он был очень порядочным и честным. Он был директором торговой базы. Его оклеветали. Потом его судили и расстреляли.
– Извини.
– Да ничего. Дело прошлое.
– А он – не цыган?
– Откуда узнал? Что, Сол, твой друг, насплетничал?
– Ну что ты! Соня! Я просто так спросил, – успокоил ее Матвей Маркович.
– Ты знаешь, Матюша, я девушкой была такой неопытной! Я даже не знала, что надо раздвигать ноги, ну когда это... Представляешь?
– Еще как представляю! – усмехнулся Матвей и поспешил сменить тему:
– А у Машки остались еще друзья в России?
– Нет. Они все здесь уже давно пристроились.
– Встречаются?
– Раньше, иногда встречались. Теперь нет. У всех – дела.
– А сама Машка в Россию не летала?
– Зачем? Ей и здесь хорошо.
– Ну да. Тогда откуда же... – Матвей Маркович запнулся и спросил про другое: – Сонь, я тебе мой новый адрес сообщил?
– По телефону сказал, я уже забыла.
– Сейчас я тебе запишу! Приезжайте, когда захотите!
Он писал, а Софа с улыбкой смотрела на него: ей давно не было так хорошо и спокойно. И они еще долго сидели и говорили, и смеялись, как долго прожившие в любви и согласии супруги...
А на следующее утро Матвей Маркович улетел в Москву.

***

– Вот, полюбуйся! –  Матвей Маркович кивнул на лежащую на столе трубку.
– Нашел! – обрадовался Митрич. – Ну, Матвей! Молодец! Недаром, значит, слетал!
– Это точно: не даром. Тебе спасибо! Деньги верну.
– И не думай. Флеш рояль! Подарок судьбы. Так ты выкупил трубку?
– Я выкупил Машку. Замели ее в полицию.
– За что?
– За дело. Потом расскажу! Зато с Федькой подружился. Вместе Машку вызволяли. И с Софой помирился. Чай вместе пили с баранками. В общем, не зря съездил!
– Рад за тебя, Матюша! Ну а трубку-то как получил?
– Машка подарила. Говорит, на память об Америки.
– И как она к ней попала? – Митрич взял трубку, рассматривая ее. – Это же та самая?
– Ты знаешь, что Машкин отец – цыган?
– Нет. А это ты к чему?
– К тому, что я показал трубку своему знакомому, трубочному мастеру...
– И?
– И он тоже сказал, что не отличить от старой. Если бы не мундштук!
– Что мундштук? Да не тяни ты!
– Я не тяну. Я Машкой восхищаюсь! Про мундштук она не знала. Из акрила мундштуки в то время не делали. А в остальном! Один в один. Вот, что значит, цыганская дочь!
– И здесь неудача. И у Наума тоже дела из рук вон плохо. Уже выгнали всех арендаторов из соседних подъездов. Подступаются к ним. Я вчера лично держал оборону. Меня трогать побоялись. Наум с Тоней заканчивают второй журнал «Тутиздата». Ничего придумать не могу как помочь. Абсолютное бесправие!


Продолжение расследования

Бычков тосковал по Милене. Идти к ней, пока он под подозрением, было страшно. То, что консьержка рассказала ей о нем, он не сомневался. Как она к этому отнесется? Вдруг знать не захочет?
В милиции с него подозрений не снимали. И он испытывал двойственное чувство: с одной стороны ему было приятно, пусть даже такое, но внимание к его персоне; с другой – понимал, что ничего хорошего в этом нет. Во, дожил! На старости лет – под следствием! Следак дело завел.
– Быч-чкоф, ч-чаю хоч-чеш-шш? – спрашивал попугай из клетки. После того случая, когда он держал фермату свистом, у него пропали скрипящие звуки и появились шелестящие.
– Спасибо, Ара! – слова попугая его успокаивали. Он наливал себе чаю, садился за стол и думал, как помочь себе, как найти настоящего вора.
– Митрич всё спрашивал, кого я видел в этот день? – отхлебывая чай, начинал в который раз вспоминать Бычков. – Что я делал: утром пробежал глазами текст пьесы, позавтракал и отправился проветриться, чтобы голова отдохнула. Дошел до Милены, за деревом стоял, вздыхал, повторял любовные слова из пьесы... – тут Бычков покраснел. – Хорошо никто не видел! Как не видел? – вдруг вспомнил он. – А сантехник? Он же из двери черного хода вышел. Может, он и не при делах, но Митрич же спрашивал, кто проходил, кто выходил.
И Бычков, отставив чашку с чаем, поспешил в коридор к телефону, звонить Митричу.
– Можешь этого сантехника описать?
– Так я его не разглядел! Он в кепке был, с чемоданчиком черным, в синей спецухе. Закрыл дверь и ушел.
– И это всё?
– Ну да! – Бычкову стало неудобно за эту ерундовую информацию, и он добавил: – Я еще девицу видел близко. Ее могу описать. С черными волосами, дылда такая…

***

Митрич велел Бычкову ждать во дворе, чему тот обрадовался. Он бы все равно в дом не пошел, боялся встречи с актрисой. Вдруг она уже презирает его и не станет разговаривать? А так, хоть хорошие воспоминания останутся. Стоял за деревьями, ждал.
Митрич вышел скоро, махнул Бычкову рукой. Тот, осторожно поглядывая на окна актрисы, торопливо подошел к нему.
– Консьержка говорит, что сантехника в день кражи не было. И заявок на него тоже  не было. 
– А может он в подвале что-нибудь чинил?
– Спросил. Марго говорит, что он бы зашел к ней, сказал. Всегда сообщает. У них строго!
– И что теперь?
– В ЖЭК пойдем. Я уже позвонил. Рабочие сейчас там. Заявки на работу получают.
 
В коридоре ЖЭКа перед дверью начальства курили несколько мужиков в спецовках. Одинаковые чемоданчики стояли у их ног.
Митрич постучал и привычно-свободно зашел в кабинет. Выглянул, махнул рукой: «Заходи!» Бычков в начальственные кабинеты свободно заходить не привык: вошел бочком и, аккуратно закрыв дверь, оглянулся.
За столом сидела строгая крупная женщина. Она так сурово взглянула на вошедшего, что Бычков растерялся. Таких женщин он всегда боялся. Он представлял, что с таким выражением лица они занимается любовью с мужьями или, – не привели господь, с любовниками – и всегда внутренне содрогался. Суровое выражение начальницы размягчилось от обходительного Митрича: в ящик стола она убрала коробку конфет. Бычков подумал, что женщины любят, когда им дарят конфеты. Когда всё это закончится, он купит самые дорогие и принесет Милене, она обрадуется и улыбнется.
– Садитесь рядом, – кивнула женщина на стул.
– Зинаида Трофимовна, как договорились:  сначала тех, кто обслуживает этот дом, – напомнил Митрич.
– Да-да, Алексей Дмитрич, – она нашла нужные бумаги и положила сверху. – Их двое: Семенов и Бирбрингер.
– Как-как?
– Нормально. А Семенов, знаете ли, непьющий! Я их первыми вызову.
– Спасибо! Со спины – внимательно смотри, – напомнил Митрич Бычкову, сам уселся в сторонке на стул и кивнул начальнице. – Запускайте, Берлагу!
– Бирбрингера?
– Да, его! А, кстати, как его имя?
– Ой! – она посмотрела в бумаги. – Карл-Густав. Он – немец. Мы его Карлушей зовем.
– И как он с таким именем живет?
– Хорошо живет. Лучший сантехник в нашем ЖЭУ.
– А я знал одного еврея, которому родители дали имя Адольф.
– И что?
– Ничего. Только он родился в сорок первом году!
– Не приведи Господь такого! Так я вызываю?
– Да, пожалуйста!
У Зинаиды Трофимовны снова появилось строгое выражение лица. Она встала из-за стола, одернула кофту, огладила на бедрах юбку, прошла к двери и выглянула в коридор: – Заходим по одному! Карлуша, первый! И вы, тихо тут!
Вслед за Зинаидой Трофимовной вошел сантехник Бирбрингер с двойным именем, которое Бычков не запомнил. Поздоровался, снял кепку. Бычков впился в него глазами. Синяя спецовка. Чемоданчик в коридоре… Разбери тут! Лицо круглое, розовое. Росточком невелик. Тоже мне, немец! Карлуша взял заявку, расписался. Вежливо сказал «До свиданья!» и пошел к выходу. Бычков разглядывал его сзади. Потом пригладил редкие волосы на затылке. Этот жест означал: рост похож.
– Семенов! – пока не закрылась дверь, крикнула Зинаида Трофимовна так зычно, что. Бычков, сидевший рядом, вздрогнул. Семенов был повыше. Бычков потеребил ухо: жест – не знаю.
Потом входили остальные мужики, подходили к столу, получали заявку, расписывались, уходили. Бычков невольно вспомнил себя инспектором ГАИ и внимательным взглядом с прищуром разглядывал входящих.
Смотрел, откидывая голову, на спины уходящих. И вдруг, резануло…
 Как он раньше-то не обратил внимание? У всех на спине спецовки была красная полоса с названием их ЖЭУ, а у того на спине ничего не было.
Синяя спина без полос и надписей!
– Скажите, Зинаида Трофимовна, – спросил он, когда вышел последний сантехник, – а у них у всех одежда такая, с красной полосой на спине?
– Ну да. Рекомендации сверху! Пошили всем новую рабочую одежду. Ведь известно, что...
– У того, кого я видел, была без полосы, – вклинился Бычков в ее объяснения.
– ...что, слесарь-сантехник своим видом и видом рабочей одежды должен вызывать доверие и уважение жителей города! – не обращая внимания, продолжила Зинаида Трофимовна.
– Это – правильно. А то, какое уважение, когда перегаром...
– А раньше какая была одежда? – не дал Митрич развить Бычкову мысль о пьющих сантехниках.
– Раньше? Обыкновенная, без знаков отличия.
– То есть, без красной полосы на спине?
– Ну да.
– И когда они сменили ее?
– Да уж месяц как будет.
– А старую им оставили?
– Не-ет! Старую одежду они все сдали. Вот у меня и книга сдачи-приема есть. У нас с этим строго, – она достала книгу и открыла ее. – Вот, видите, все сдали, и всю старую одежду тут же куда-то на склад отправили.
– Спасибо, Зинаида Трофимовна! Вы нам очень помогли,  – Митрич подошел к столу, наклонился над ним, что-то негромко стал говорить. «Зинуля...» – услышал Бычков. И у Зинаиды Трофимовны опять изменился взгляд и выражение лица: – Ну что ты! Заходи! Всегда! –  лукаво улыбаясь, с удовольствием кокетничала она.
«Нет, выражение лица они всё-таки меняют», – ухмыльнулся Бычков и вышел из кабинета. Ждал на улице. Митрич появился скоро. Улыбка еще держалась у него на лице.
– Ну ты мастер по женскому полу! Зину-уля! Хе-хе! – сказал Бычков с неожиданной для себя завистью.
– Оперский опыт не пропьешь! – засмеялся Митрич. – Я с Зиной давно знаком. С оперских времен. А ты, значит, не узнал никого.
– Ну вот только. Этот, как его... Биртринкер!
– Ты что, немецкий в школе учил?
– Да я не помню уже ничего! А что?
– Ничего! Он – Бир-брингер. Разницу чувствуешь?
– А что, есть? По-моему, один хрен. У него, вроде, рост такой же. Но вот спецуха другая. Видно, там был кто-то чужой. А вот ту девицу, которая вышла тогда из подъезда я бы точно узнал.
– Да я догадываюсь, что это за девица, – вздохнул Митрич, ладонью проведя по затылку. – Только, думаю, она не при делах.
– Почем ты знаешь?
– Да это, скорее всего, Мура. Она от Матвея уходила.
– А если это – не она? Какая другая вышла? И – при делах. Таких много дылд черноволосых. У нас в доме тоже есть такая.
– Пустая трата времени.
– Да ты мне ее покажи! А я опознаю и скажу: она или не она выходила из дома! И потом, почему это Мура не при делах? Меня в ментовку замели, дело шьют только потому, что я у профессора был. А она тоже была! Что она – рыжая? Проверяйте, а то я этому Урманову донесу на нее. Пусть он проверяет!
– Урманову больше делать нечего, как твою Муру проверять. У него знаешь, сколько дел? Тем более, что подозреваемый уже есть!.
– Ну спасибо! Успокоил, – обиделся Бычков и жалостливо попросил: – Ну дай мне опознать! А?
– Хорошо. Уговорил!
– Только я к профессору в квартиру не пойду. Давай в другом месте опознание проводить!
– Это почему?
– Актрису боюсь встретить, – как-то жалко признался Бычков. Митрич внимательно посмотрел на него. Бычков взгляд выдержал.
– Не бойся. Матвей к себе в Центр ее пригласит. Готовься к опознанию, подозреваемый Юрий Валентиныч.
– Всегда готов! – тут же ободрился подозреваемый.

***

От кабинета профессора по сторонам коридора тянулись ряды стульев. На них сидели пациенты, ожидающие своей очереди на прием. Бычков незаметно оглядел их, и они ему не понравились. Женщины какие-то измученные, с отчаянием в глазах, небрежно одетые. Мужики, наоборот, вертлявые, суетливые. Были и хмурые, с остановившимся взглядом.
– Только подписать! – строго сказал очереди Митрич, приоткрыл дверь, заглянул в щель и – тихо Бычкову:
– Пошел!
Бычков с бумажкой в руке протиснулся в нее. Очередь все-таки зашумела...
– Не беспокойтесь, только подписать! Только подписать! – успокоил Митрич нервных пациентов.
Бычков тем временем уже был в кабинете. Там, напротив профессора, сидела черноволосая пациентка.
– Извините, доктор! Вы тут подписать забыли! – Бычков в роли стеснительного пациента неловко прошел к столу.
– Присаживайтесь, одну минуту, – взял бумагу Матвей Маркович. Бычков присел на краешек стула. Глянул на девушку, смущенно кивнул: «Здрасте!» Она! Девица хмыкнула и недовольно отвернулась. Из-под шейного платка дернулся почти незаметный кадык.
– Ну вот, пожалуйста, – профессор протянул бумагу с подписью. – Что-нибудь еще?
– Нет. Всё. Спасибо, доктор! Извините! – Бычков еще раз глянув на девушку: «До свиданьица!» Девица фыркнула.
Когда Бычков вышел, глаза его горели. Ему всё больше нравилось быть артистом. А тут еще и задание выполнил. Опознал.
– Ну вот видите! Всё быстро! Только подписать! Профессор забыл подпись поставить! Как обещали! Быстро! Извините! – войдя в роль скромного психа-пациента, обращался Бычков к каждому сидящему, когда они шли к выходу.
– Узнал! Это – она! – возбужденно зашептал он, незаметно оглядываясь по сторонам, когда они оказались в холле. Теперь Бычков вошел в роль агента. – Дает нам это что-нибудь?
Митрич молчал, о чем-то думал.
– А она – ничего! Такая красавица! – все не мог успокоиться Бычков. – Никогда бы не подумал, что мужиком была!
Митрич молча покивал головой.
– Ну чо дальше-то будем делать? Готов к выполнению любого задания! – суетился Бычков.
– Ты свое задание уже выполнил.
– А еще, надо будет что-нибудь сделать? Я готов! Могу внедриться как агент!
– Валентиныч, это уже без тебя! Спасибо за службу! Давай домой. Ты – на подписке! А Урманов – начеку! – строго напомнил Митрич «агенту».
Бычков торопливо огляделся, по-шпионски надвинул шляпу на глаза и исчез, смешавшись с уходящими пациентами. А Митрич вернулся к кабинету профессора, занял очередь в коридоре и стал дожидаться вызова.

– Бычков опознал Муру! – развел он руками, усаживаясь на стул перед столом Матвея Марковича.
– И что из этого следует? Да, Мура ушла от меня, когда мы его не дождались. И что?
– Не знаю, – пожал плечами Митрич.
– Ты думаешь, она украла трубку? Абсурд! Во-первых, откуда она могла знать, что трубка – настоящая и ценная?
– Так ты ж сам говорил, что журналист Запорожец с ней знаком. А он слышал, как историк твой рассказывал про трубку. Вот он ей мог и сказать.
– И что? Подбил на похищение? Она ключ от черного хода стащила, костюм сантехника надела, вскрыла дверь квартиры и выкрала?
– Нет. Тот сантехник маленький был. А она – дылда, – признал Митрич. – Но поговорить бы с ней не мешало.
– Хочешь спросить ее, а не она ли своровала трубку у профессора?
– Ну не так прямо. Задам три контрольных вопроса. Много можно будет понять из ее ответов, из ее реакции на вопросы, из интонации!
– Только вопросы должны быть ловкие, провокационные!
– Я разговаривать буду, а ты, как психиатр, следи за ее поведением. Следи за глазами, руками... Да ты сам знаешь!
– Знаю, знаю. За это не волнуйся!
– Опять же, надо легенду придумать. Она ведь меня не знает? Не видела?
– Нет. И я не говорил никогда о тебе, – покачал головой Матвей и оживился: – А можно у меня на квартире встречу вам устроить. Мура мне говорила, что поругалась со своим другом. Он оказался подонком. Что там произошло, не знаю. Собирается искать ему замену. Говорит, нет у меня на примете какого-нибудь богатого и умного, чтобы можно было еще и поговорить с ним? Я сказал, что подумаю. Может, мне и предложить тебя, как богатого спонсора молодых дам? А? Ты уже опробовал эту роль!
– Я был «спонсором» молодых мужчин! – засмеялся Митрич, вспомнив недавнее уголовное дело. – Ну а что? Можно попробовать! Ты можешь опять представить меня, как журналиста солидного французского журнала «Тету». Ищет моделей для журнальных фото. Одежда для этого образа у меня есть. Звони Муре! Договаривайся!


Москва бьет с носка

Матвей Маркович всё сделал так, как велел Митрич. Позвонил Муре, сказал, что нашел богатую и умную замену. Мура оживилась, договорились о встрече.
Консьержку профессор предупредил, что будут гости и, если кто-то будет ей знаком, не обозначать это. Заинтригованная Марго обещала и всё выполнила. Сделала вид, что не знает Митрича. В своем бархатном фиолетовом пиджаке, с кокетливо завязанным на шее розовым платком, с шевелюрой и в очках он был неотразим! Но Марго не выразила восторга, а только строго спросила про номер квартиры, в которую идет гость. И очень правильно сделала. Потому что в дверь входила еще одна гостья, Мура. Она была на высоких каблуках, в белом платье в горошек, в нитяных перчатках и с небольшой сумочкой в руке.
Марго строго кивнула ей, позвонила профессору, получила разрешение и пропустила гостей.   
– Так мы с вами идем в одни гости? – пошутил Митрич.
– Получается, что так! – игриво улыбнулась Мура. Прав был Бычков, она была ничего! Они стали подниматься по ступенькам. Мура была на голову выше Митрича.
– А вы, случайно, не режиссер Виктюк? – вдруг спросила она.
– Нет. Не он. И не случайно. Это – плохо?
– Посмотрим! – кокетничала Мура. Подошли к двери профессора, которая тут же распахнулась.
– Заходите, заходите, гости дорогие!
Они вошли. Митрич достал из портфеля розу, протянул Муре.
– Разрешите представиться. Алексис, – галантно склонил он голову.
– Мура, – она взяла розу рукой в белой перчатке и присела в изящном поклоне.
– Проходите, – позвал профессор уже из комнаты. Митрич взглянул на себя в зеркало, незаметно проверил  накладку на голове, та держалась прочно и, поправив шейный платок, отправился на зов.
Мура задержалась... покрутилась у зеркала, подкрасила губы, оглядела себя и вошла в ярко освещенную комнату. Уселись за стол, и Матвей Маркович разлил «Хванчкару» по фужерам.
– За знакомство!
Прозрачный хрустальный звон многократно поддержал тост.
– Угощайтесь!
На столе стояла ваза с виноградом, открытая коробка шоколадных конфет.
– А чем вы занимаетесь, Мурочка? – забросив виноградину в рот, спросил Митрич.
– Если бы здесь не было Матвея Марковича, я бы могла соврать про себя. Я бы сказала о себе как о модной модели! – Мура жестом Митрича тоже забросила виноградину в рот.
– И я бы безусловно поверил! А на самом деле?
– Я в Химках приемщицей работаю в химчистке. Помните фильм «Москва слезам не верит»? Там была такая Людмила, тоже приемщицей работала, завидных женихов искала.
– И вы ищите?
– И я ищу! Только я – героиня фильма с другим названием «Москва бьет с носка»! – засмеялась она и отпила вино.
– Оригинально! И сколько времени вы проводите на работе?
– С утра прихожу, в пять ухожу!
– Ну а убежать, отпроситься вы сможете часика на два? Мы бы могли встретиться!
– Нет, – она подняла фужер и разглядела вино на просвет. – Хозяйка не отпустит. Я одна работаю. Она на мне экономит! – гримасой изобразила она недовольство своей хозяйкой.
Первый контрольный вопрос был задан. Отлучиться днем она не могла. Разговор продолжился на другую тему и вскоре пришло время для второго контрольного.
– У Матвея Марковича украли трубку из коллекции. Вы знакомы с его коллекцией?
– Так там у него этих трубок полно!
– Трубка-то особенная! – вздохнул Матвей Маркович. – Трубка Сталина.
– Ой! Кому нужен этот секонд хенд? Ну слюнявил ее старый Сталин. Ну и кому она теперь нужна?
– Не скажите! Это – раритет! Он дорогого стоит!
– Ну не знаю! – пожала она плечами. И второй контрольный она прошла, – посмотрел Митрич на профессора. Тот сделал глоток вина и сказал:
– У Муры совсем другие друзья. Их не интересуют старые вещи.
– Абсолютно!
– И что же это за друзья, любопытно?
– Разные... – пожала она плечами и покрутила бокал, поплескав вино по его стенкам.
– И что же интересует их?
– Да так. Каждого – свое, – она взяла дольку яблока и, надкусив, спросила: – А вы действительно хотите сделать фото со мной?
– Вот приглядываюсь, ищу изюминку... Без этого трудно пристроить фотографии в известный журнал.
– Я знал одного журналиста, – вступил профессор. –  Запорожец его фамилия. У него был вкус по части фотографий. Вот только, где он сейчас, не знаю. Мура, ты кажется была знакома с ним? Что с ним? Где он? Занимается ли он еще фотографией?
– Не знаю. Я с ним давно не общаюсь. Он – прошлое, которого не было!
Вот и третий контрольный вопрос. Дальше они болтали о ерунде,  танцевали, а когда  допили «Хванчкару», перешли на шампанское. Потом вызвали такси, и Митрич довез Муру до дома, а потом поехал к себе. Спать.
Утром позвонил Матвей.
– Алексей, ты знаешь, сейчас собирался уходить, смотрю, а на гвоздике около зеркала висит ключ от черного хода. Ты что-нибудь понимаешь?
– А вчера он был?
– Не знаю. Не заметил. Все эти дни в спешке, в спешке. Не обращал внимания. А сегодня просто решил себя разглядеть, старый я или еще ничего. Вот и увидел.
– К тебе, кроме меня и Муры, кто-нибудь заходил?
– Ну... студенты были, коллега заходил...
– В общем, на колу мочало, начинай сначала! Вчера заметил какую-нибудь реакцию у Муры на мои вопросы?
– Заметил. На первый и на второй.

***

Бычков пил чай на кухне и ждал кого-нибудь из соседей, чтобы рассказать, как он по заданию Митрича делал опознание.
Первым на кухню забежал Кузя с грязной чашкой. Ему рассказывать про опознание не хотелось. Во-первых, он был не в теме и, хоть и сочувствовал Бычкову в его деле, но был обижен на него за поломанное фазанье перо на своей тирольской шляпе: это – во-вторых! Капа потом по его просьбе побегала по магазинам, но не нашла фазаньего пера. Даже на рынке была, где мясом птиц торгуют.
– Ну что, отменили меру пресечения? – помыв чашку, поинтересовался Кузя.
– Это еще какую-такую меру? – огрызнулся Бычков.
– Как какую? Подписку о невыезде! – Кузя вытер его чашку, поставил в шкафчик.
– Я вчера на опознании был! – важно сказал Бычков.
– И кого опознавали? Если, конечно, не секрет.
– Секрет. Но тебе могу сказать. Опознавал Муру.
– Какую Муру?
– Я ее увидел, когда она вечером из дома профессора выходила.
– И как... она?
– Знаешь, очень даже ничего! За такой я бы даже приударил. А когда она пацаном была, говорят, была очень неказистым. Сереньким таким, неуклюжим. А сейчас такая красавица! Неужели природа может вот так ошибиться?
– Что-то я вас, Юрий Валентинович, не понимаю.
– Как ты можешь понять, когда ты не в курсе всего.
– Ну так объясните!
– Понимаешь, я вот что в толк не возьму: Тоня говорила, что у Муры ухажер был  рослый, богатый, с иномаркой. А чего она тогда к этому «огрызку» побежала?
– К какому «огрызку»?
– Там в профессорском дворе малый на скамейке верхом сидел, всё оплевал вокруг. Так Мура, как вышла, сразу к нему почесала! Когда он встал, и они пошли рядом, я глянул: «Мама моя!» Он же ей – до подмышки! И машины у него не было! Кто он ей тогда?
– Не знаю. А вы Митричу об этом рассказывали?
– О чем? Об «огрызке»? Зачем?
– Ну Митрич обо всем просил рассказывать!
– Да Мура не при чем. Так Митрич сказал.
– Лучше бы сказать!
– Они сейчас какое-то задание выполняют. Потом скажу.
– А Тоня куда пропала? Что-то давно ее не видел? Не случилось ли чего?
– У нее кавалер объявился. На машине за ней заезжает. Наверное, у него.

***

Первый раз Митрич не знал, как действовать дальше. Разгадка лежала где-то рядом, на поверхности. Он это чувствовал, но не мог разгадать. Для разгадки не хватало одного неизвестного.
А Матвею Марковичу было просто не до разгадывания загадок. Он был занят: вел приемы, консультировал студентов, писал работу…
Перед выходными ему вдруг позвонил Митрич.
– Матюш, а не съездить ли нам на природу? Отдохнуть!
– А поиски грабителя? Я не узнаю сыщика!
– Что-то я устал от этих поисков. Может на природе какие мысли свежие появятся?
– Ну так поехали в Подмосковье, к Василию Кузьмичу!
– А давай! В Подмосковье!
– Я позвоню Кузьмичу, предупрежу. Пусть и домик подготовит.
– А у него нельзя остановиться? Ты говорил, что у него свой дом в лесу. Жена – хорошая хозяйка. Хочется как-то по-домашнему. Как, не против он будет?
– Спрошу!
Матвей Маркович позвонил Василию Кузьмичу. Кузьмич был не против и даже очень рад.

Женька

В редакции журнала было пусто. Наум опять побежал по присутственным местам. А Николаич с Листратовым должны были привезти авторские экземпляры второго номера «Тутиздата». Его сделали в самые короткие сроки. Поджимала неизвестность с помещением.
Тоня ждала их, стоя у окна, чтобы в случае чего выбежать на помощь, если чоповцы опять начнут «качать права». И думала: с ухватом или со скалкой выбегать?
Эх, ухвата нет!
А вот и они.
Мужчины вышли из машины, привычно открыли багажник, стали разгружаться... Тоня поспешила открыть дверь редакции в коридор подъезда. Открыла, но с улицы никто не заходил.
Что случилось?
Она подошла к входной двери и толкнула ее. Она не распахнулась: во что-то снаружи уперлась. Тоня нажала сильнее, приоткрыла дверь побольше. Протиснулась в узкий проход. У двери, подпирая ее, стоял бравый чоповец, тот, который не захотел ехать к бабке помогать копать картошку.
Молодой, а уже с пузом, толстый.
– Всё! Не велено пускать с вещами внутрь! Скоро оттуда вас будем выселять! – лениво объяснял он Николаичу и Листратову, стоявших перед ним с пачками журналов в руках.
– Я сейчас позвоню в милицию, что вы здесь занимаетесь самоуправством! – как можно грознее пообещала Тоня и добавила: – Полковнику Червякову!
– Звони! – равнодушно бросил охранник. Тоня сжала кулаки. Она с трудом сдерживала себя, чтобы не вцепиться в его наглую рожу! Дать по толстой морде… Ну, кто это сделает?..
И вдруг ее желание материализовалось... 
Женька!..
С разлетающимися рыжими волосами, в легком цветном платье, в босоножках на каблуках, мускулистая и загорелая, она как будто проявилась в воздухе, наполненном напряжением, злостью, какой-то обреченностью, самодовольной наглостью...
Женька Ларин, легко выбросил руку в сторону охранника у двери, и тот сразу согнулся и, открыв рот, задышал часто-часто... Вырубленного и безопасного охранника отодвинули в сторону с напутствием: «Посиди, подумай! Может, всё-таки, к бабке в деревню картошку копать?»
Дверь была открыта настежь и прозвучала команда:
– Р-рота! Слушай сюда! Заноси-и!
Николаич с Листратовым поспешили внутрь. Тоня подхватила оставшиеся пачки на асфальте и потащила их в подъезд. От шлагбаума, топоча ногами, бежали чоповцы, на подмогу...
– Давай, заходи! И запирайтесь! – подмигнула Женька.
– А ты? Милицию вызывать?
– Не надо! Привет любимому редактору передай! От Машки! А меня вы не знаете! Так ментам и говорите! – быстро проговорила она и, зачем-то скинула туфли. И тут же, развернувшись в прыжке... сильной загорелой ногой был отброшен в сторону стриженный охранник...
– Десантура не сдается!
И второй, краснолицый, получив по яйцам, согнулся.
Третий, налетевший с приемами бокса, отлетел в сторону, получив по морде.
А Женька, подхватив туфли, уже бежала к арке. За ней, вскочив, побежали очухавшиеся… Еще один, скрючившись и держа руки между ног, пошел куда-то в сторону мелкими шажками. Тот, что сидел с открытым ртом, отдышавшись, встал, но не побежал. Видно, подумал все-таки о бабке в деревне и сделал правильные выводы.
Такое Тоня видела только в кино! Рыжеволосая ведьма раскидала бравых чоповцев, как детей! Если бы она сейчас взлетела над двором, как Бэтмен, Тоня не удивилась бы! Ай-да Женька! Помело бы тебе! Не догнать вам ее!
Тоня хотела оглушительно засвистеть им вслед. Но свистеть не умела, поэтому она громко закричала в спины бежавших:
– Слабаки! Десантура не сдается! Врагу не сдается наш гордый варяг!.. – и потащила связки журналов в редакцию. Вошла, продолжая петь, дверь закрыла на замок.
– Hаверх вы, товарищи, все по местам,; Последний парад наступает... – навстречу, громко подпевая, уже спешили возбужденные Листратов с Николаичем.
Они видели драку из окна. Женька восхитила!
Хотя всем им уже было окончательно ясно, что здесь их не оставят!