Шаги должны быть нежными

Теннесси Уильямс
ШАГИ ДОЛЖНЫ БЫТЬ НЕЖНЫМИ
Драматическое чтение для двух исполнителей

Действующие лица
ХАРТ КРЕЙН
ГРЕЙС, его мать

Актёры, играющие Харта Крейна и его мать Грейс, не должны быть слишком ярко освещены, если только грим и костюмы не сделают их внешне очень похожими на персонажей, которых они играют. Освещение должно быть приглушённым, с тенями, падающими на актёров и аналои, за которыми они стоят по разные стороны сцены. Если постановка проходит на «арене цирка», то на нее следует спроецировать абстрактный изображения, напоминающие море, небо и говорящие об эмоциональном состоянии персонажей. Звуки и, возможно, музыка, написанная Полом Боулзом, Недом Роремом или Ли Хойби, могли бы усилить атмосферу произведения. В программке должно быть посвящение Харту Крейну, напечатанное на обложке моего альбома Caedmon Records, в котором я читал его стихи в 1960-х годах.
Звуки моря, нежная музыка, исполнители медленно выходят на сцену.

ГРЕЙС. Харт? Харт? Сын?
Этот призыв может повторяться несколько раз в разных интонациях, от нежной мольбы до отчаянного требования.
ХАРТ. Грейс.
ГРЕЙС. Наконец-то ты откликнулся на мои призывы. Неужели тебе нужно столько времени, чтобы узнать мой голос?
ХАРТ. Много воды утекло с тех пор, как твой или любой другой голос нарушил бы мой покой.
ГРЕЙС. Я проснулась посреди ночи и зову тебя. Как мило с твоей стороны, что ты услышал.
ХАРТ. Как можно было установить связь на таком огромном... (Звук.) ...расстоянии? Конечно, это невозможно, она всего лишь — гипотетическая, а не реальная... (Звук.) ...связь между нами. Зачем ты меня позвала, Грейс?
ГРЕЙС. Я хочу, чтобы ты сам мне все рассказал, я не хочу больше слушать домыслы других: почему, зачем ты сделал это?
ХАРТ. Ты, как всегда, поддаешься своим эмоциям, Грейс, и нарушаешь мой покой на дне морском этими криками, которые такие громогласные, как их можно было не услышать.
ГРЕЙС. Разве между нами были такие отношения, в которых можно было бы позволить себе разговаривать тихо?
ХАРТ. Между нами? Нет. Нет...
ГРЕЙС. С 1932 по 1947 прошло так много времени. И все эти годы я неустанно пыталась разобраться и сложить воедино множество загадочных и противоречивых сведений о твоей жизни с тех пор, как я в последний раз видела тебя в Калифорнии, и до того момента, когда я наконец поняла, что больше никогда тебя не увижу, и после… после…
Звуки моря: ускользающая музыка.
ХАРТ. Многие из нас, кто живет здесь, на великом морском ложе, те, кто решил здесь отдохнуть, дорого заплатили за свой покой и заслуживают того, чтобы его не нарушали.
ГРЕЙС. Ты говоришь так, будто это кровать, которую ты снял за последний доллар, сынок, но всё не совсем так, как ты думаешь. Имя, которое ты, должно быть, указал в реестре этого места упокоения, не смыли ни приливы, ни отливы. Я приложила к этому руку: по сути, это было моим призванием, моей единственной целью с весны 1932 года до середины лета 1947 года. Имеешь ли ты хоть малейшее представление о том, что произошло за эти годы? Или тебе нет до этого дела? Знаешь ли ты, что моя мать... твоя... умерла в мучениях, после продолжительной болезни? Она любила тебя так же сильно, как и я, и снова и снова приглашала тебя в свой дом на Сосновом острове, где ты мог работать, где, как мне кажется, ты сочинял лучше всего, в полной тишине? Что ж, если ты смирился с тем, что мы ее потеряли, то я не могу. Конечно, да... сейчас вряд ли подходящее время для... взаимных упреков...
ХАРТ. Нет, Грейс.
ГРЕЙС. Нет, нет, сейчас не время говорить о нашем... недопонимании...
ХАРТ. Наверное, ты имеешь в виду, что мы сейчас наконец-то хорошо поняли друг друга.
ГРЕЙС. Пожалуйста, давай больше не будем холодно разговаривать!
ХАРТ. Мертвец говорит именно так: по-другому и быть не может. Если, конечно, не считать совершенно немыслимым, что он вообще может говорить, кроме как посредством слов, которые помнят живые. Итак, повторюсь: среди существующих обстоятельств то, которое ни в коем случае нельзя игнорировать, — это то, что меня больше нет.
ГРЕЙС. Сынок! Харт! Возможно, это единственное из множества обстоятельств, которое наконец делает возможным настоящее общение между нами.
ХАРТ. Ладно, забудь о возможностях, поступай как хочешь, но ответь: в какой момент времени ты со мной говоришь?
ГРЕЙС. Через пятнадцать лет после того, как ты...
ХАРТ. Вышел на палубу парохода «Орисаба» в полдень, через полтора дня пути к северу от Гаваны. Мое лицо было помятым после пьяной ночи и разгула в кубрике. Я поднялся на палубу в пижаме и пальто, прошел прямо к корме, аккуратно перекинул пальто через перила, а потом, потом... прыгнул. Вот я рассказал тебе то, что произошло. Я не буду делать вид, что этого не помню. А сейчас ты притворяешься, что как будто не знаешь всего?
ГРЕЙС. Я знаю лишь то, что рассказывали свидетели.
ХАРТ. Но ты всё равно говоришь, что есть обстоятельство, которое...
ГРЕЙС. Наконец-то даёт нам возможность...
ХАРТ. Поговорить? Грейс, ты постоянно говорила со мной нелогично, иногда истерично, но никогда нормально, если такое общение вообще когда-либо было возможным между нами... Мне кажется, что ты заболела, Грейс. У тебя такой голос, как будто жар во всем теле. У тебя есть кашель, Грейс?
ГРЕЙС. Работа зимой в ночную смену в помещениях, где после окончания рабочего дня отключают отопление, вредна для здоровья, но сейчас это не имеет значения. Ты, должно быть, уже догадываешься, что наши отношения стали прежними.
ХАРТ. Я не совсем расслышал.
ГРЕЙС. Наверное, и не хотел этого.
ХАРТ. Расстояние, связь...
ГРЕЙС. Ладно, пусть так.
ХАРТ. Мы уже давно не существуем друг для друга.
ГРЕЙС. Прекрати, прекрати! Я существую в твоей крови, как и ты в моей...
ХАРТ. В скелете, который разбросан по морскому дну, как игральные кости, нет крови, и ты это знаешь.
ГРЕЙС. Я говорю о том, что существовало и, сейчас существуя, продолжает существовать. Я утверждаю то, что нельзя отрицать и что должно быть признано, если только ты, Харт, не считаешь себя исключительно продуктом шоколадной фабрики Крейна в Кливленде штата Огайо. Коробка его шоколадных конфет — это и есть все,
что для тебя важно?
ХАРТ. «Разлука с родителями», Грейс, — вот из-за чего я решил спуститься на дно морское... через полтора дня пути к северу от Гаваны...
Шум моря и звон колоколов.
Слушай, слушай! Я их слышу. А ты? Колокола собора звонят на рассвете?
«Вокруг обломки прежних дней,
Сквозь тени поиск лишь огней.
Любовь как призрак вдаль зовёт,
Душа отправилась в полёт.
На миг раздастся тихий стон,
Словно ветра перезвон.
Неясен путь, однако выбор мой
Хранит надежду и покой.»
Снова звучат звуки.
ГРЕЙС. Харт, если бы ты только знал, как отчаянно я защищала твои стихи всей своей жизнью, потому что...
ХАРТ. Потому что?
ГРЕЙС. Они были и моими тоже.
ХАРТ. Грейс, пожалуйста, позволь мне, по крайней мере, оставить за собой исключительное право на мои стихи. Это была моя жизнь, а не твоя.
ГРЕЙС. Чего, во имя Христа, я тебе не позволяла? Единственным моим недостатком как твоей матери было потакание своим слабостям.
ХАРТ. Да, твоим эмоциям, самой себе.
ГРЕЙС. Тебе, и ты это знаешь! Назови мне хоть что-то, чего я тебе не позволяла. Ты, комната в башне, граммофон, игравший всю ночь, пока твоя рука, сжатая в кулак, выбивала ритм стиха, и, наконец, мое сердце — уже неважно, что ты заставил меня выпалить в Калифорнии, — твое признание,  да, то извращение, которое ты выплеснул мне в лицо!
ХАРТ. Боже, сколько же всего я позволил себе сделать!  Как часто мне приходилось умолять!  У меня была гордость, но я унижался!  Падал на колени, умолял! А от тебя? Признание образа жизни, навязанного мне, как тюремный срок. Я должен был сказать тебе правду, и ты возненавидела это признание, возненавидела его! От кондитера из Кливленда? Крошечные переводы, жалкие гроши, скупые подачки, на которые мне приходилось как-то сводить концы с концами, и опять работать и работать. Ты понимаешь, Грейс? Мне всегда приходилось выпрашивать то, что я получал, чтобы прокормиться!
ГРЕЙС. Чем ты питался, Харт?
ХАРТ. Чем, ты меня спрашиваешь?
ГРЕЙС. Да, зная ответ: тем, что... тем, что... матросы подцепляли в бруклинских барах у доков, как будто это были тонкие ломтики хлеба, символизирующие плоть Христа во время причастия, а их семя — как будто это была  Его кровь! О, но все это...
ХАРТ. Теперь ничего не значит.
ГРЕЙС. Имело ли это когда-нибудь значение?
ХАРТ. Нет, не особо, Грейс, но разве ты с шоколатье подвигали меня к чему-то, кроме как к необузданным поискам любви?
ГРЕЙС. Я думала, мы договорились, что теперь все это не имеет значения.
ХАРТ. Пока я существовал, да, это имело большое значение, если не сказать — все.
ГРЕЙС. Конечно, все уже почти забыто и прощено, но...
ХАРТ. Тогда, может быть, мы продолжим этот очевидный разговор о невозможном, между нами, в нормальном тоне? Я дорого заплатил, Грейс, за то, чтобы успокоиться. Пожалуйста, не отнимай это у меня, не...
ГРЕЙС. Харт, пожалуйста, не будь таким холодным, сейчас, когда я...
Шум ветра и моря, оглушительный и тяжелый, стихает, прежде чем возобновляется разговор.
ХАРТ. Что с тобой, Грейс?
ГРЕЙС. Я... на расстоянии. Далеко.
ХАРТ. Расстояние никак не влияет на вопрос, и его нельзя назвать холодным, поскольку моя забота о тебе, Грейс, была...
Звук.
ГРЕЙС (перебивая). Забота о ком?
ХАРТ. Забота о тебе, Грейс.
ГРЕЙС. Забота обо мне, Харт?
Она отчаянно и горько смеется.
ХАРТ. Опять...
ГРЕЙС. Опять?
ХАРТ. Ты предпочитаешь отмахиваться от этого и насмехаться, хотя я уверен, что ты все еще... знаешь...
ГРЕЙС. Уверен, что я все еще знаю что?
ХАРТ. Что моя забота о тебе, Грейс, была главной целью моего существования, как сердце — главной частью моего тела.
ГРЕЙС. Если в этом скелете, разбросанном по дну океана, как игральные кости, как ты сказал, нет моей крови, то как в нем может быть сердце, которое беспокоится обо мне?
ХАРТ. Ты, кажется, не веришь, что теперь я могу говорить только о том, что было, а не о том, что есть.
ГРЕЙС. То, что было, — каким бы огромным ни было расстояние и какой бы глубокой ни была морская приливная волна, разделяющая нас сейчас, — все равно осталось тем, чем было... (шум моря) ...навечно.
ХАРТ. Вы с дорогой бабушкой, Грейс, продали не только дом на Юклид-стрит в Кливленде, но и поместье на Сосновом острове.
ГРЕЙС. Поместье на Сосновом острове отошло бы Кубе, а что касается дома на Юклид-стрит в Кливленде, то мы с матерью Элизабет были вынуждены... продать его, чтобы уехать во Флориду, Харт.
ХАРТ. Мне некуда было податься. Поэту нужно место. Когда я умолял кондитера из Кливленда дать мне денег в долг на покупку маленького дома, он ответил, что его шоколадный бизнес неуклонно приходит в упадок с 1922 года и что его новое предприятие, «Уютная деревенская гостиница «Канареечный коттедж» в Чагрин-Фолс», может принести прибыль только лишь в далеком будущем. И все же — его скупость по отношению ко мне, как и многое другое, что имело значение, когда я существовал, теперь не имеет для меня никакого значения — отмахивается от меня судья в огромных пустых залах суда, где так давно не было посетителей.
ГРЕЙС. Шоколадный бизнес в Кливленде и отель «Канареечный коттедж» в Чагрин-Фолс: достойный памятник человеку, который писал такие жизнерадостно-пустые письма, отказываясь от просьб сына, который создавал миф об Америке, находящейся далеко за пределами досягаемости его покрытых шоколадной помадой пальцев — самодовольного маленького разума.
Звуки моря: из них доносится ее голос, полный отчаяния.
Я продала свои прекрасные бриллианты за бесценок! Знаешь, кем я в конце концов устроилась на работу? А дом в Кливленде и поместье на Сосновом острове? Но разве не об этом мы должны говорить друг другу, преодолевая глубину и расстояние, невозможное расстояние?
ХАРТ. Разве ты не начала рассказывать мне, где ты сейчас работаешь?
ГРЕЙС. До недавнего времени — нет. А теперь я работаю...
ХАРТ. Где?
ГРЕЙС. Там, о чем ты, должно быть, догадывалась с тех пор, как впервые услышал мой голос по этой хрупкой связи, которая вот-вот прервется и никогда не восстановится. Я посвятила себя защите, это стало моим призванием спасти твое имя, твою легенду... против грязных скандалов, которые ты, казалось, был полон решимости развенчать. Несмотря на мой возраст, мою болезнь, я таскала камни, чтобы снова возвести твою башню. И мне было больно, Харт, когда ты писал о таких милых мелочах, как мексиканские цветы, которые индианки носили в плетеных соломенных корзинах под твоими окнами. Пуэбло, отважные и простые яркие цветы, о которых ты писал в письме не мне, — фиалки, васильки, белые и красные гвоздики, карминовые
маки... (Затем с яростью.) Телеграмма тебе, цитирую: «Приезжай немедленно. Ужасно больна, сижу дома одна, ты сможешь помочь». Конец цитаты. Так ты и сделал? Приехал ко мне, помог?
Раздаются звуки моря.
ХАРТ. Я... спрашивал... у... друзей в Кливленде... была ли апелляция... достоверной ли при обстоятельствах...
ГРЕЙС. Перед этим я телеграфировала тебе из Калифорнии, цитирую: «Мать скончалась сегодня вечером, похороны будут здесь». Конец цитаты.
ХАРТ. Я обратился с просьбой к отцу помочь тебе, позаботиться о твоем благополучии, Грейс.
ГРЕЙС. Интересно, не связано ли то, в чем ты признался в Калифорнии, это извращенное  признание в твоей сексуальной ориентации, с тем, что в тебе так много проявлений сердечной благодати, Харт.
Шум моря.
ХАРТ. Чем ты занималась? На этот раз, пожалуйста, не увиливай!
Пауза. Шум моря и музыка.
ГРЕЙС. По ночам я подрабатывала уборщицей, Харт.
ХАРТ. Что..?
ГРЕЙС. Ночь! Тряпка! Женщина!
ХАРТ. О... Грейс! Нет!
ГРЕЙС. Теперь это не имеет никакого значения, это была моя последняя работа.  Путешественник, незнакомец, сын… мой друг…
Она закрывает глаза и отходит от аналоя.
ХАРТ (все тише и тише, но с надрывом). Грейс… Грейс… Грейс…
Его повторяющиеся призывы тонут в шуме моря и музыке. Он закрывает глаза, которые мексиканский художник Секейрос смог изобразить только закрытыми, потому что в них было столько муки, и отходит от аналоя.
КОНЕЦ

© Переводчик Александр Чупин
e-mail: shurshik_2005@mail.ru
март 2026г.