Истории Антонины Найденовой 7Трубка Сталина6

В гостях в Подмосковье

Погода в выходные дни в городе стояла чудесная!
А в Подмосковье – просто сказочная!
Деревянный двухэтажный домик Кузьмича уютно расположился на опушке, почти у леса. Митрич с Матвеем выбрались из машины, поприседали, попружинили руками, разминаясь после поездки в машине, с интересом огляделись вокруг, с шумом вдыхая и выдыхая наполненный лесными ароматами теплый воздух.
Василий Кузьмич уже шел от дома к ним навстречу, разведя руки, как артист на поклонах. Жена Кузьмича Нина Петровна, радостно улыбаясь, ждала их на пороге дома. Она боготворила профессора, который сотворил с сыном чудо, излечив его.
Гости вручили ей корзину с гостинцами.
– Ой, Матвей Маркович! Ну зачем вы тратились? У нас все свое! Стол в доме уже накрыт! – замахала она руками.
– У нас, как на столе у Сталина: и первое обязательно, и овощи, и грибы с травами. Всё свое. Я, как и Сталин, консервов не терплю. Он колбасы с ветчиной не любил, и я не люблю!
– Опять ты про Сталина! Ты людей не задерживай своими рассказами. В дом приглашай!
– Нет, нет! Рассказы Кузьмича всегда интересные! Люблю его послушать! 
– Так вот. Я про что... после обеда у Сталина для гостей ставили большой самовар. А хлеб пекли сами. На кухне была большая русская печь, в ней пекли и хлеб, и пирожки для всего нашего коллектива главного дома. А за обедом Сталин пил только сухое грузинское вино. «Цинандали» любил. А этикетки на бутылках, помню, были напечатаны на пишущей машинке. Но мог и пару рюмок коньяка выпить перед обедом. И еще охлажденную питьевую воду ставили на стол всегда! А у нас клюквенный морс!
– Сухой закон. Извините! Из-за сына!
– Как он сейчас?
– Слава те, Господи! В порядке. Тьфу-тьфу-тьфу! Спасибо вам! – благодарно говорила Нина Петровна. – Сами-то мы не пьем. Но, если вам надо...
– Нина Петровна! Мы – на машине! Так что, не беспокойтесь!
– Пойдемте же в дом, гости дорогие! Не задерживай, дед, гостей!
 После сытного и вкусного домашнего обеда Матвей удобно устроился в кресле, раскурил трубку.
– Как вам живется, Василий Кузьмич? Долго еще думаете работать? Об отдыхе не думаете?
– Я-то нет. А вот начальство, думаю, скоро меня попрет.
– Это почему так?
– Да уж по ним видно. Улыбаются, а мнение свое с лица не сотрешь! Да и по их делам – тоже! Вот всем новые рабочие костюмы выдали, а меня обошли. Кузьмич – старый, обойдется без нового костюма.
– Ладно тебе жаловаться! Дай Матвею Марковичу отдохнуть! Его пациенты своими жалобами замучили!
– Да это я так.
– Бодрись, Кузьмич! Хочешь, я поговорю с твоим начальством?
– Матвей Маркович, дорогой, спасибо! Но не поможет это, раз они решили Да ничего, я найду, чем заняться!
Митрич с улыбкой слушал их разговор, потом встал, подошел к стене, стал разглядывать фотографии.
– А кто это?
– Это сын с женой, – охотно стала объяснять Нина Петровна. – А это их сын. Наш внучек. Петя. Белобрысый! Весь в деда! Уже армию отслужил!
– Красавец! Взгляни, Матвей!
– Ой, я вам сейчас еще фотографии его покажу! – Нина Петровна побежала в соседнюю комнату. Матвей Маркович, не спеша, поднялся из кресла и, пыхая трубкой, подошел к Митричу. Прищурившись, взглянул, покивал...
– Он с родителями в Москве живет?
– Да. Петька – при родителях. А вот еще, – принесла альбом с фотографиями Нина Петровна. Митрич с интересом стал его листать. Нина Петровна объясняла:
– Вот здесь он на фотографии с друзьями армейскими.
– Где он служил?
– В стройбате, в Москве. Вот он, смеется. А это он со своим лучшим другом! Друг хороший был.
– Почему был?
– Они и после армии дружили. Друг в Москву переехал. А потом пропал куда-то. Вроде как убили его... Вот он! – показала Нина Петровна на фотографию черноволосого паренька. Митрич вынул ее. На обратной стороне неровным почерком  было написано: «Армейскому другу Петру от друга... Москва, дата...»
Он протянул ее Матвею Марковичу.
– Вы разрешите эту фотографию с собой забрать? И еще вот эту, – посмотрев, попросил он.
– А зачем? – растерялась Нина Петровна, но тут же замахала руками: – Конечно, конечно!
– Обязательно вернем. Сыну занесем. Как его адрес-то?
– Да не надо. Как-нибудь потом, – совсем растерялась Нина Петровна.
– Давай-ка, мать, иди запиши, раз надо, – строго сказал Василий Кузьмич, и Нина Петровна, растерянно кивнув, пошла в другую комнату искать ручку и бумагу.
– Матвей Маркович, что там с Петькой? – тихо спросил Василий Кузьмич, оглянувшись ей вслед. – Скажите. Вы меня знаете. Если он виноват, я покрывать не стану.
– Пойдем, выйдем, – так же тихо сказал Матвей Маркович, и они вышли.
Вернулись скоро. Василий Кузьмич как будто постарел за это время. Нина Петровна принесла адрес, отдала листок. Взглянула на мужа и, почувствовав что-то неладное, потерянно стояла у стола. Такой же Василий Кузьмич был, когда чуть было не пропал от наркотиков сын. И сейчас... опять?
– Что? – спросила она.  – Опять беда с сыном?
– Успокойся, мать! С ним всё в порядке. Я должен в Москву сейчас поехать. Дела есть кое-какие. Заодно и их навещу! Собери для них гостинцы.
– Ой! Я сейчас! – обрадовалась Нина Петровна и побежала на кухню. Вынесла оттуда уже приготовленный сверток для гостей и быстро собранную корзинку для семьи сына. Проводила гостей с мужем до машины. Помахала им вслед рукой.
Вернулась на крыльцо и долго стояла одна. И текли слезы ручьем. Она их не сдерживала и не вытирала со щек…


Расследование закончено

Бычкова вызвали в милицию по повестке.
– Всё. Кончилась моя подписка. Наверное, перевели меня из разряда подозреваемых в эти, как их, обвиняемых. Прощайте, соседи! Не поминайте меня лихом! – Бычков стоял на кухне с узелком в руках.
– Вы еще, Юрий Валентинович, начните поклоны отвешивать! – засмеялся Кузя.
– Да уж! Картина неизвестного художника «Прощание каторжанина с семьей»! – засмеялась Капитолина. – Не хватает только лаптей или опорков!
– Эх, Кузьминишна! От сумы и от тюрьмы не зарекайся! Опять меня Митрич подвел. Обещал вора найти. Не нашел, – тяжело вздохнул Бычков. – Иду невиновный нести за кого-то чужую вину!
– «Прощайте, люди русские!..» – заголосил Кузя. – Ну хватит вам, Юрий Валентинович! Ведь в повестке же написано, что приглашаетесь в качестве свидетеля!
– Где? – обрадовался Бычков, надел очки, прочитал. – И вправду – свидетелем! А это я вас проверял. Не выдержали вы проверки! Эх вы, соседи! – Бычков махнул рукой и пошел к себе.
Вышел он уже без сиротского узелка, в костюме, шляпе и отправился в милицию.

В милиции ему велено было сидеть на стуле в коридоре и ожидать вызова. Бычков терпеливо сидел около двери кабинета и смотрел, кого милиционеры заводят внутрь.
 Белобрысого мелкого пацана он вспомнил сразу. Еще он вспомнил, как сам сидел на допросе у грозного Урманова. Проводил сочувственным взглядом «мелкого» и увидел, что милиционер не до конца закрыл дверь, а только потянул ее за собой, осталась щель... Бычков весь обратился в слух. Сначала следователь записывал данные, что-то объяснял. А потом началось самое интересное. Начался допрос...
– Ну и где трубка? – спросил следователь.
– Какая трубка? – это пацан сказал.
– Трубка, которую ты украл из квартиры профессора.
– Ничего я не крал! Не докажете! Ничего у вас на меня нет!
– Одежду сантехника и чемоданчик опознал свидетель, который видел, как в ней выходили из двери черного хода. На чемоданчике свежая царапина от дверного косяка. На рукаве куртки – свежая известковая пыль. Свидетель дал показания. Он – в коридоре и опознает тебя.
«Так что, это он – сантехником выходил?» – удивился Бычков. – «Я ж его тогда не разглядел! Я его признал только во дворе на лавке, когда он плевался! Ну следаку виднее!»
– Я здесь при чем! Никуда я не выходил!
– Одежда и чемоданчик изъяты у твоего деда. Ты взял их тайком, сделал дело и вернул назад.
– Ничего я не брал!
– Значит, выходит, это твой дед Василий Кузьмич профессора обворовал?
– Почему дед?
– Если не ты, то значит он в этом костюме с чемоданчиком проник в дом с целью ограбления. Так что тебя отпускаем. А твоего деда задерживаем и предъявляем обвинения!
– Да ты что, начальник? При чем здесь дед?
– Ты же говоришь, что ничего не делал. Так что все улики против него! Давай, иди! Свободен. Деда задерживаем. Он уже здесь, в отделении.
– Да за что? Вам бы лишь «палку» срубить! Невинного человека засадить!
– Ну что, деда вести?
– Не надо! Он не при делах. Он ничего не знал! Не трогайте его! Я всё скажу...
– Давай, выкладывай!
– Так получилось. Значит... я у деда документ за подписью этого Олега Петровича нашел. Там про трубку... с фотографией и штемпель с адресом его работы. Я у деда спросил, что за трубка. Он рассказал. А потом Олег Петрович позвонил, меня к телефону позвал, сказал, что дело есть, за которое деньги можно хорошие получить! А мне деньги, во как нужны! Но я не воровал! Я свое взял! Трубка задарма досталась этому профессору, этому Матвею Марковичу. Дед сдуру подарил! За то, что отца вылечил! Он и сам бы бросил пить! Трубка она – наша, семейная! Зачем она профессору? У него и так денег много! И он – старый! А я – молодой. Мне деньги нужны!
– На наркоту?
– На что хочу, на то и потрачу! Я свое взял!
– Ну ничего, посидишь, подумаешь, про наркоту забудешь!
Парня вывели. Он скользнул взглядом по «свидетелю» и скривился. А Бычков, как будто поднимая что-то с пола, успел подсунуть в закрывающуюся дверь щепочку, которую обнаружил у себя в кармане.

На красивую Муру смотрел во все глаза, пытаясь опять что-то понять в ней. Не знал только, что; понять, поэтому опять так и не понял. Мура шла по коридору, как на телевизионное интервью. Свободно, легко! Она уже издали увидела «пациента», который без очереди получал подпись доктора Матвея Марковича.
– Больной! Псих! – весело крикнула она ему. – Вы опять без очереди? Будете за мной! И помахала ему рукой. Бычков от неожиданности помахал в ответ. И опять обратился в слух. Дверь закрылась не до конца. Помогла щепочка.

– Да, я взяла ключ от черного хода. Ну и что? Профессор им всё равно не пользовался! А я бы его вернула. И запасной ключ от квартиры – тоже я. Он о нем даже не вспомнил! Он вообще такой рассеянный! Всё о чем-то думает! И этот ключ я бы вернула! Да и вообще, если бы Петька не устроил такой разгром в квартире, а просто взял бы трубку и ушел, профессор бы ничего и не заметил! И всем было бы хорошо! Знаете такую пословицу «Москва бьет с носка»! Из Петьки москвич – никакой! Ему в деревне жить надо, коров пасти!
– Я знаю пословицу «Москва слезам не верит»!
– А я и не плачусь!
Когда ее вывели из кабинета, она улыбнулась и подмигнула Бычкову:
– Жди, пациент! Скоро твоя очередь!
Бычков поднял сжатый кулак «Но пассаран»!
Следующим был седовласый мужчина в тонких профессорских очках и в костюме. Его Бычков видел в первый раз и приготовился слушать. Но тут милиционер поддел ногой щепку, и дверь плотно закрылась.

Седовласым мужчиной был историк Олег Петрович. Он пытался держаться достойно, но интеллигентность подводила его. Он понимал, что поступил нехорошо, безнравственно. И тогда на приеме у профессора он ничего не сказал о случившемся. Соврал. Стыдно.
К нему домой пришел господин в очках. Бизнесмен. Он сказал, что занимается благотворительностью, что финансирует проекты ученых-историков. Спросил о его проблемах, трудностях, недостатках в работе. Он расспрашивал очень благожелательно. И Олег Петрович рассказал ему о больном сыне, пожаловался на нехватку денег на лечение. И господин слушал, подняв брови над очками. Он все понял и сказал, что поможет. Такому ученому надо помогать, чтобы он смог спокойно заниматься наукой историей, которую сейчас исказили, оболгали. Оболгали великого Сталина! Он даст деньги на лечение.
«Просто вот так, деньги на лечение?» – спросил ошалевший Олег Петрович.
«Вы можете тоже оказать мне услугу!» – «Да-да! Говорите!»
Ему была нужна трубка Сталина. Он боготворит его. Пунктик такой. Та самая, о подлинности которой Олег Петрович писал в документах. «Как вы ее достанете, это ваши проблемы!» Это было страшно. Но! Поймите! Ведь у меня – больной сын! Его надо лечить! Нужны деньги! А профессору зачем она? Для коллекции? У него другие есть! Тем более, что это он, а не профессор, нашел достоверные доказательства, подтверждающие факт существования этой трубки Сталина. Он работал, чтобы найти эти доказательства! Он много работал! Он – серьезный специалист! За такую работу люди на Западе получают большие гонорары! А он от профессора не получил ничего. Да, вы правы, профессор не просил искать доказательства. Но я же работал! Как узнал о Петре, внуке Василия Кузьмича? Профессор как-то рассказывал о семье Василия Кузьмича, о сыне, внуке. Олег Петрович нашел внука. Это было нетрудно. Пообещал ему деньги. Тот сразу согласился. И скоро принес ему трубку. Олег Петрович заплатил. Потом позвонил бизнесмену. Отдал. Получил деньги. Имя бизнесмена он не знает. Вот и всё! Он – не вор! И еще... Он уже договорился о лечении сына. "Бейт Изи Шапира" – специализированный центр для детей с врожденными заболеваниями, ДЦП в том числе. Этот центр единственный в своем роде в Израиле. Туда трудно попасть. И лечение очень дорогое! Уже перевел деньги. Сын в Израиле, уже в клинике! И что теперь?

Историк вышел из кабинета следователя растерянный и подавленный. Неужели всё, что он сделал, переступил через себя, оказалось напрасно? И сын опять не сможет лечиться? Слезы застилали его глаза. На сидевшего Бычкова он не обратил внимание.
Тут вышел следователь и велел Бычкову зайти и что-то подписать. Бычков поспешил за ним в кабинет, суетливо нащупывая в кармане очки. В кабинете, не глядя по сторонам, он сел на стул и стал просматривать лежащие на столе бумаги, ничего в них не понимая. Лишь бы скорее выйти отсюда!
Следователь в это время разговаривал с сидевшим за дальним столом мужчиной.
– Имя бизнесмена, купившего трубку, никто не знает. Он действовал инкогнито. На этом следственные действия прекращаю. Дело закрываю за отсутствием состава преступления. Извините, Алексей Дмитриевич!


Эпилог

Редакция «Тутиздата» повторила судьбу дореволюционного литературно-политического журнала «Жизнь». Редакцию ликвидировали. Но не из-за «вредного» направления журнала. «Новые» хозяева литературой не интересовались. Просто было нужно помещение, которое можно было дорого продать. Бандитский капитализм.
И поступили по-бандитски...
Листратов остался на ночь на дежурстве. Поздно вечером в дверь постучали. Он спросил: «Кто там?» – «Володя, открой! Это – участковый ваш! Открой, пожалуйста. Мне нужно с тобой поговорить!»
Доверчивый Листратов открыл представителю власти. В дверь тут же ворвались несколько чоповцев, схватили Листратова, скрутили, потащили в пункт правопорядка. Дверь редакции заварили, хотя там оставалось имущество редакции и личные вещи. Так поступили они со всеми выгнанными из помещений.
Митрич пошел узнать насчет задержанного.
– За что его задержали?
– За оскорбление органов милиции.
– И как он этих органов оскорбил?
– Мы шли мимо... – объяснили Митричу органы...
– Куда вы могли идти мимо? Там же тупик?
Оказалось, что шли они не просто мимо, а в количестве, достаточном, чтобы быть друг другу свидетелями. А Листратов вдруг, ни с того ни с сего, выскочил на улицу и стал кричать, как он их, ментов поганых, ненавидит, дальше нецензурно выражался. Представить себе, чтобы так вел себя тихий и безобидный Листратов, Митрич не мог. Но судили не ментов за самоуправство, а Листратова за хулиганство в «особо мелких» размерах. Присудили ему тысячу рублей штрафа и, как сказала судья адвокату, которого порекомендовал Митрич:
– Не могла же я его оправдать!
Редакцию разгромили, куда-то вывезли из помещения все вещи.
– А классно Женька этих исполнителей чоповцев раскидала! Над ними потом все смеялись, говорили, что какие они бойцы, если с ними одна девка справилась! А участковый Червяков – Иуда! А еще я думаю, что тот толстый охранник уволился и поехал к бабке в деревню картошку в огороде копать. Не видно его.
– Пройдет время, и все понесут расплату за свои подлые деяния. «Мне отмщение, и Аз воздам»!
Так они сидели и разговаривали у Тони в комнате. Угол комнаты был заставлен пачками журналов. Продавать их было некому. Листратов после отсидки в «тамошнем ДОПРе», запил горькую. Пил дома один. Николаичу во дворе редакции прокололи все четыре колеса машины. И он бегал по автомастерским.
На кухне накрывали стол для празднования освобождения Бычкова.
Тоню с Наумом не тревожили. Знали, что настроение не праздничное. Потом позовут. Бычков хозяйственно носился по кухне, руководил.
Наконец, все было готово!
Бычков именинником сидел за столом! Разве что подарки не принимал с поздравлениями. Главный подозреваемый на «подписке о невыезде»! Когда еще может так свести? И в расследовании участвовал! И свидетелем выступал! И на опознании был! А главное, что именно его вопрос по телефону: «Что у них, таких разных: дылды и мелкого, может быть общего?» – приблизил Митрича к разгадке преступников.   
– Как же вы догадались? – спросил восхищенный Кузя.
– Элементарно, Ват… – привычно  начал Митрич.
– Не продолжайте! – остановил его Наум. – А то будет, как в анекдоте: «В компании английских джентльменов один джентльмен спрашивает: – А вот интересно, джентльмены, почему Шерлок Холмс так и не был женат? Другой: – Элементарно... И все хором: – ...Ватсон???»
– Ха-ха-ха... Без Юрия Валентиныча я нипочем бы не догадался! Я его вопрос только слегка подкорректировал: «Где они могли познакомиться?»
– И стали, как Шерлок Холмс, индуктировать?
– Дедуктировать!
– Ни то, ни другое! Я шел «окольным путем»!
– Иными словами, использовал абдукцию, – вставил интеллектуал Наум.
– Можно попроще? – обиделся Кузя.
– Можно. Абдукция – это вид редукции.
– А еще проще?
– Проще этого не бывает! – вступил Митрич. – Я строил гипотезы и сводил сложное к простому.
– А поподробней можно?
– Можно! Итак... Назовем наших «героев» условно: Дылда и Мелкий. Женщина и мужчина. Что их может связывать? Любовь? Отпадает. У Дылды, как сказала Тоня, ухажеры завидные, богатые, видные. Дружба? Отпадает, как и любовь. Далее. Дылда до определенного возраста была мужчиной. Мелкий – тоже мужчина. Где сдруживаются мужчины? В армии. Возраст Дылды и Мелкого одинаков. После армии Дылда становится женщиной. По идее дружба должна закончиться, но она продолжается. Что их может связывать теперь? Правильно. Деловые отношения. У Кузьмича, дарителя трубки Матвею, есть внук. По возрасту подходящий под Мелкого. Оставалось только посмотреть на него и на армейские фотографии. Поехали в гости к деду с бабкой. Взглянули. На фото: Дылда и Мелкий руки на плечи друг другу закинули. Лучшие армейские  друзья! А тут еще такой бонус: дед – сантехник, и старая одежда его находится дома, в шкафчике. Бери не хочу! Внук захотел! Вот и вся абдукция!
– Восхищен! – Матвей Маркович склонил голову. Бычков разлил по рюмкам.
– Но если бы Юрий Валентиныч не увидел их вместе, а потом не заметил выходящего черным ходом сантехника, боюсь, я бы сейчас так лихо не рассказывал о своих абдуктивных умозаключениях! Так что выпьем за героя, благодаря которому раскрыто преступление!
– Гип-гип-ура! – заорал Кузя по заведенной у артистов привычке. Чуть что: гип-гип...
– Вот, Матвей Маркович, и осталась ваша коллекция без трубки Сталина. Жалко ее?
– Нет, Тонечка. Я рад, что она хорошую службу сослужила. Мальчика вылечат. И потом, у меня есть еще одна, – и Матвей извлек из нагрудного кармана Машкину трубку.
– Гип-гип-ура!.. – заорали уже все.
Выпили еще и, закусывая, Кузя поинтересовался у Бычкова:
– Юрий Валентиныч, а что вы делали во дворе дома, когда сантехника увидели?
– Что делал? – поперхнулся Бычков соленым помидором, но нашелся: – На лошадок смотрел. Там же ипподром!
– Так что же вы тогда... – хотел еще спросить Кузя, но Бычков остановил его поднятой рукой: «Помолчи!» Прокашлялся и запел: «Я в весеннем лесу пил березовый сок...» Пел он хорошо, а в этот раз даже с большим чувством и с трагической ноткой в голосе. Бычков пел и терзался воспоминаниями... Актриса... Милена... Как быть? Идти к ней или не идти? В его жизни произошло такое, что показалось, что вот именно для этого он и появился на свет. Показалось или так на самом деле? Кто объяснит? Надо ли следовать чувствам? А если это только показалось ему? Придет, а актриса удивится и холодно спросит: «А вы кто?»
...Полететь к ненаглядной певунье своей!
Что имел – не сберег, что любил – потерял!
 Был я смел и удачлив, но счастья не знал... – пел Бычков и ему хотелось плакать.

***

Бычков снова стал ходить по утрам за газетами и, по-стариковски, водрузив на нос очки, читать их на кухне. Читал, пил чай и комментировал. Наум сидел на табуретке около попугая и рассеянно слушал. Оставшись не у дел, он стал часто заходить к Бычкову в гости. Скорее для того, чтобы навестить и поддержать упавшую духом Тоню.
Сейчас она тоже была на кухне, варила кофе...
– Ты смотри, что делается! Бизнесмен-миллиардер с молодой подругой в Испании отдыхал – и на машине разбился!.. Вот и денежки уже не нужны! Ничего не нужно! О-хо-хо...
Тоня подошла, взглянула.
С газетной фотографии в черной рамке на нее грустно смотрел бизнесмен Буздяк. Она вернулась к плите, выключила под туркой газ и пошла к себе.
Села за стол и отрешенно уставилась в окно.
Вскоре в дверь постучали.
– Я кофе принес, – в дверях стоял Наум. – Можно к тебе? Не помешаю?
Она покачала головой.
Он прошел в комнату, поставил чашку перед ней на стол. Сам сел на стул, спросил:
– Что с тобой?
– Как-то не по себе стало. Вдруг подумала, что это трубка Сталина его убила. Этот Буздяк и украл трубку. Не сам, конечно. Для него ее украли.
– Есть какие-то основания так думать?
– Когда я пошла к нему, журналы наши захватила, чтобы показать. На «Аматёр» он внимания не обратил. А вот «Тутиздатом» заинтересовался. Не самим, конечно. Про трубку Сталина прочитал с интересом. Сказал, что у самого есть коллекция, спросил про историка-консультанта Олега Петровича.
– А что же ты Митричу об этом не сказала?
– Забыла. Да и думала тогда не об этом. Другие заботы были.
– Думаешь, Буздяк к краже приложил руку?
– Он. Уверена. Вот я и подумала, что... если... Помнишь, мы говорили про мистику? Что трубка Сталина приносит несчастье? Вслух сказали про эту примету. Вот она и материализовалась. Страшно стало! Почувствовала себя колдуньей! Накликала беду.
– Он сам накликал на себя беду, когда по-воровски захватил чужое и лишил нас возможности работать. Он – вор! И Бычкова подставил. Может, у него всё бы сложилось с актрисой. И они бы вдвоем встретили старость.
– Может, еще не поздно?
– Нет. Поздно. Он к ней не пойдет. Перегорел.
– Я помню, как моя бывшая свекровь, когда ссорилась с мужем, бывшим свекром, всегда кричала: «Лучше бы я за Вадима замуж вышла!» Я думаю, что у каждой женщины есть свой «Вадим». Такой собирательный образ, чертами которого они наделяют мужчину своего прошлого.
Наум внимательно посмотрел на нее. «Прикидывает, может ли он быть «Вадимом»!» – поняла Тоня и продолжила:
– У меня тоже был… Я его называла Де Ниро. Похож был на этого артиста. Он был первым, кто меня поцеловал… Интересы у нас были разные. Зато в короткие встречи – как мы целовались! Как в кино. Но я чувствовала себя с ним неуверенно, мне казалось, что я сама не представляю интереса, как личность.
– Ты так думаешь до сих пор?
– Нет. Теперь я понимаю: мы просто были из разных миров. Останься я с ним – всё вокруг сузилось бы до него одного. Думаю, что в этом мире мне было бы тесно. А мир гениального Кантора был безграничен. В нем было мое место.
– А где он?
– Там, – Тоня встала, подошла к окну, посмотрела в небо…
Наум молчал.
Она оглянулась… Он сидел, упершись ладонями в сиденье, опустив голову, глядя в сторону, словно ушел в себя.
Почему-то вспомнилось: так сидел в фильме «Место встречи изменить нельзя» Вася Векшин, будто предчувствуя, что не вернется с задания.
К горлу подступил комок. Она подошла и обняла Наума. И он, не поднимая головы, уткнулся в нее – по-детски, ища защиты…

***

В это время Бычков стоял на кухне у клетки.
– «Так сложилась жизнь, – заученными словами Виктора из пьесы объяснил он свои душевные терзания. – А жизни надо смотреть в лицо. И если я стараюсь сейчас не заорать, это не значит, что мне это просто!»
Бычков вздохнул и, уже не по тексту, закончил:
– Старый я уже!
Он постоял, ожидая поддержки.
Но попугай Ара ничего ему не сказал.