Истории Антонины Найденовой 6Федул Ветреник1

Федул Ветреник
или
писатель в коммуналке



В первый день месяца мая (после Вальпургиевой ночи) в коммунальную квартиру вошел незнакомый мужчина в черной фетровой шляпе и в черном  замшевом пиджаке с накладными ребристыми карманами. Наброшенное на плечи белое шелковое кашне напоминало талес. Не хватало только теплых бот и трости-зонта с фигурным набалдашником. Если бы была поздняя дождливая  осень, то могло показаться, что он по-рассеянности просто забыл про них.
Но на дворе стояла теплая весенняя погода. Солнечное тепло не располагало и к черной шляпе, и к замшевому пиджаку на теплой подкладке. Но незнакомец был одет именно так. Из этого следовало, что мужчина – приезжий. Как Тоня в своей шубе, в которой приехала в Москву зимой и в начале весны всё еще была в ней. Благо, март выдался холодным.
В апреле ходить в шубе стало жарко. Надо было срочно ехать домой сменить одежду на легкую.
Тоня взяла отпуск на работе и купила билет на поезд.
За пару часов до него она заехала в редакцию: редактор Наум Абрамович хотел ее проводить. С того пресловутого рождественского дня между ними возникла обоюдная симпатия. Они, будто, даже сблизились между собой, когда вместо празднования, стали убирать осыпающуюся елку. Убирали в смятенной обстановке, оставшейся после ухода молодой растерянной женщины, девочки Маши с варежками на резинках и отчаянного крика: «Он умер!» секретарши Женьки. Тоне произошедшее было непонятно и от этого было неспокойно. Редактор удрученно молчал, ничего ей не объясняя.
Так они молча и убирали, думая каждый о своем, как люди, долго прожившие друг с другом. По-домашнему…
Всё объяснила Тоне найденная  в редакционной папке фотография с надписью «Семья Лариных».

Когда Тоня заглянула в кабинет редактора, то увидела там полного молодого человека яркой наружности. Вольно раскинувшись в кресле, он, аппетитно причмокивая, прихлебывал кофе из кружки.
– Поэт Митя Коровин! – представил его Наум.
Поэт поставил на стол кружку с недопитым кофе, поднялся на ноги и приложился к протянутой руке. На поэта он похож не был. С буйными черными кудрями, он был похож на парубка, азартно и аппетитно торгующего на Привозе салом с крупной солью на шкурке, или большими арбузами с глухим треском внутри.
– Выступает в литературном клубе-кафе «Пегас»! – продолжил редактор.
Тоня уважительно кивнула. Она знала этот клуб.
Клуб «Пегас» был элитным клубом. Здесь собирались поэты, где-то уже напечатавшие свои стихи и активно верящие в свой поэтический дар.
  Еще она знала, что экстравагантный бизнесмен Эрнест Кушерович недавно открыл клуб-ресторан и в пику своим конкурентам из «Пегаса» назвал свое заведение «Пришей кобыле хвост» или «Кобыла», как его сразу стали называть завсегдатаи. В «Кобыле» привечали всех, слагающих в рифму. И начинающие поэты, которые надеялись быть услышанными, оцененными и напечатанными еще при жизни, устремились туда. Поэты напечатанные считались настоящими.
Таким поэтом был Митя Коровин.
Он не сразу понял свое предназначение. Его родная тетка была убеждена, что они – дальние родственники жены художника Константина Коровина, Анны Яковлевны. И поэтому Митя должен был стать художником. Но рисовальный талант у него не обнаружился. Может потому, что у жены художника, хористки из частной оперы Мамонтова, его не было? Зато голосом и активностью Митя пошел в самоотверженную Анну Яковлевну.
Голос у Мити был сильный, и мальчик он был разговорчивый, с хорошей памятью и критически мыслящий. Разглядев картины художника-родственника, он нашел их слишком пастозными. Больше ничего интересного он в них не увидел, обучение рисованию прекратил и стал писать стихи. Это и оказалось его призванием. Он выучился в институте профессиональному стихосложению и составлению текстов. И это умение, вкупе с разговорчивостью и умением остро мыслить, привели его в выросшую из комсомольского приложения газету «Соплеменник». Там он нашел и свое место и стал самым бойким критическим пером.

– Так что у вас за дело ко мне? – после представления напомнил редактор, отметив взглядом оставленный за порогом чемодан Тони. – Нам скоро уходить.
– Извините! Заболтался, забыл о цели прихода. Дело в том... – Митя обвел слушателей затуманенным взором, – что в Москву приезжает мой учитель и наставник! – и с восторженным придыханием закончил: – Писатель Бролер!
Тоня знала его. Когда-то водила с ним знакомство. В то время он был начинающим писателем, еще не учителем и наставником.
А Митя всё не мог остановиться, продолжая рассказывать про своего кумира с таким азартом, что дальнейшая жизненная картина писателя представлялась очень красочно. Митя живописал ее размашисто, широкими мазками. Пастозно. Права была тетка про их родственницу, жену живописца Коровина.
В воображении же Тони его рассказ превратился в рисованные картинки –или, по-другому, в комикс.
Итак, картинки...
Исчерпав внимание литературной провинции, писатель решил осваивать столичное пространство… В поисках связей и знакомств он, как человек умный и предприимчивый, внимательно изучил столичные газеты. Одни журналисты – зубры. Им он не нужен. У других – возраст, авторитет и свои связи. Им он тоже – ни к чему. А вот молодая, но живо раскручивающаяся газета «Соплеменник» была ему в самый раз. По зубам. Журналисты – пескари. Слоган «Наша газета поднимет вам всё!» был придуман одним из них, Митей Коровиным, который из пескарей со временем должен был превратиться, если не в акулу, то в щукаря изрядных размеров.
Писатель представил, как этаким «стариком Саббакиным», войдет он в редакцию газеты. Назовет себя, и как кто-нибудь непременно крикнет: «Это же писатель Бролер! Живой!» И как сразу со всех отделов набегут молодые, жизнерадостные сотрудники, обступят... Он достанет бутылку коньяка. Недорогого, но с красивой этикеткой. Конечно, среди них нет равных Олеши, Ильфу, Петрову. Но он-то есть. Писатель Бролер. И есть Митя Коровин с энергичным талантом. «Я стану его учителем»! И в таком тандеме можно будет завоевывать литературное пространство, сокрушая и неудобных критиков, и неприятных авторов, которых почему-то любит дурак-читатель. Митя Коровин будет моим прочным тылом. Моим другом. И в случае Платона и истины – его истина всегда будет однозначным Платоном.
И писатель рванул в столицу. Так оно и вышло. Митя уверовал, что Бролер это и есть старик Саббакин и пал в его объятия, отдав ему на откуп свое мировоззрение. Happy end.

– Он мог бы дать вам что-нибудь из своего... раннего, неизданного, зарубленного невежественными редакторами...
– У нас журнал, где печатаются писатели-непрофессионалы.
– Его высокий слог поднимет им всё! – привычно парировал Митя и продолжал с напором, как полагалось сейчас говорить, если хочешь добиться своего. – Вы должны быть заинтересованы во встрече с ним! Можно я приведу его к вам? – уже без напора закончил он.
– Можно, – разрешил редактор и протянул ему руку. – Звоните.
Довольный Митя ушел. А водитель Николаич повез Наума с Тоней на Ленинградский вокзал. Попрощались.
– Я буду скучать. Приезжай скорей! – сказал Наум.
– Хорошо! Они обнялись. Опять по-домашнему.
Тоня вошла в тамбур. Наум помахал рукой.
И она уехала.
***

Был месяц... апрель. Чуть было не написалось – май. Знающий человек поймет.
В середине апреля в коммуналке затеяли генеральную уборку. Работой руководил Бычков.
Соседи с бумажным треском распахивали заклеенные на зиму окна. Пахло оконной пылью.
– Бабка моя до Федула Ветреника никогда окна не открывала. Как в народе говорят: «Пришел Федул – тепляк подул!» – образовывал Бычков. Соседи, необразованные по части народных обычаев, слушали его с интересом.
– Вода и мягкие тряпки! Как наши родительницы делали! – продолжал он их образование. Новомодные химические средства, разбрызгивающиеся по стеклу пеной с острым запахом аммиака, Бычков не признавал.
Сам он для тряпок использовал свои застиранные до старости майки и трусы. Набирал сатиновыми трусами воду из тазика и елозил ими по стеклу, потом хэбэшной майкой протирал его досуха. И только после этого, для полной прозрачности, проходил по стеклу скомканной газетой, изредка морщась от свистящего звука.
Вымыв окно, Бычков посмотрел вниз. Двор и тротуары были усыпаны золотисто-коричневой шелухой раскрывшихся тополиных почек. Их душистым запахом был наполнен теплый весенний воздух.
Он осторожно перешел с подоконника на стул и неуклюже соскочил на пол. Разбуженная теплом божья коровка села на подоконник, не до конца заправив свои  слюдяные крылышки под жесткие ярко-красные.
Грубые пальцы осторожно взяли ее и посадили на широкую ладонь...
– Божья коровка! Улети на небо, принеси нам хлеба: черного и белого, только – не горелого! – проговорил Бычков детскую присказку. Понюхал желтое пятнышко, оставленное ему на память и поморщился от резкого горького запаха. Легкий ветерок сдул его с ладони.
  «Ай-да Федул! Щеки надул!»   
По поверью, ветер на Федула изгоняет из дома нечистую силу и «переполох». Для этого и открываются окна. «Переполох» – это такое живое существо, порченое и бесноватое, которое в доме может появиться и вселиться в человека, если не произнести специальный заговор. Текст заговора Бычков помнил. Бабка заставила выучить.

Бабка делала так: выставляла в угол веник, связанный из сухих прутьев и, отвернувшись, шептала заговорные слова. Потом веник из дома во двор выносила и до заката сжигала. Последнее надо было сделать обязательно, иначе заговор не подействует и разное может случиться. Бычков помнил одну страшную историю... В детстве во дворе рассказывали:
«Одна женщина в день Федула заговор прочитала и уехала к матери в деревню, а мужу велела веник вынести и сжечь. А к нему вдруг пришел чужой мужик, и они сели пить, и муж про веник забыл. А утром он проснулся – мужика нет, а в комнате чудище строит рожи. Муж как с ума сошел, орать стал и за чудищем гоняться. Выгнал его во двор – и ну по двору гонять... Гонял, пока его в психушку не увезли. Из-за помрачения. А помрачение на него навел этот мужик, который пришел к нему. Он и есть «переполох». Он в спящего мужа проник и испортил его, сделал бесноватым. И всё потому, что тот не закончил обряд, веник не сжег...»  И бабки на скамейке понимающе поджимали узкие сухие губы и поправляли платки. «Пить надо меньше!» – откликалась молодая соседка с коляской. «Молодежь порядки старые забывает! В народные поверья не верит! Всё спешат, всё бегом...» – укоризненно качали головой соседки.

Бычков принес из кладовки березовый веник, с которым ходил последний раз в баню, поставил в угол и, отвернувшись от него, громким шепотом стал читать заговор:
«Сила нечистая, сила неведомая, сила чужая! Кто ты, не знаю, не ведаю, ведаю только, что негоже нам с тобою в доме одном жить. Прошу тебя, сила нечистая, неведомая, ты покинь нас, оставь нас, на нас не прогневавшись...»
Попугай Ара тихонько слушал, прикрыв веком один глаз. Он верил в заговоры и в легенды. Родители рассказывали о страшном ночном попугае, который кричал при луне, про колдуна Нофуетом, который изобрел растение карай: если расклевать его и вымазаться в соке, то можно было видеть в темноте. Еще рассказывали про Васулумани Красного попугая, который жил на четвертом небе. Когда солнца с луной еще не было, свет исходил только от Красного Попугая. Все предметы тогда были белыми или черными. Васулумани не терпел пестроты и безвкусицы. Они оскорбляли его достоинство. И он мог страшно наказать за зеленые, синие, желтые цвета. Но в мире появился новый свет, исходящий от солнца и от луны. И черно-белые предметы стали цветными. И Красный Попугай перестал спускаться на землю со своего четвертого неба, чтобы не видеть безумия красок.
Бычков дочитал заговор. Вспомнилась детство, бабка. Вредная была, а внука любила. Добрая, конечно, но не ласковая. И мать была неласковой, и жена Людка тоже не ласковая, а еще и злая. Когда бабку хоронили, он не плакал, а когда собака умерла, плакал навзрыд. 
Бычков взял веник и рассеянно пошел с кухни. Задумался и повернул по коридору направо: не к входной двери, а к себе в комнату пошел. Нашли на него воспоминания. Веник в угол бросил, лег на кровать, закрыл глаза и как в яму провалился.
Проснулся поздно вечером с головной болью. Самое плохое время для сна, врачи не советуют. Комнату заполнили сумерки. И почему-то пахло баней. Надо будет сходить, попариться… веничком… – представил и – тут же вскочил! Березовый веник лежал в углу! Не сжег! Бычков повалился назад на кровать: «Ну ё-моё!..» Кровать скрипнула, и он вдруг увидел себя со стороны: жалкого, одинокого, никому не нужного. Так и лежал, смотрел на темное закатное небо сквозь чисто вымытые стекла окна и думал, думал… до сердечной боли.

Утром он отнес веник назад в кладовку. Перед соседями честно повинился:
– Не сжег до заката. Так получилось. Теперь надо ждать «переполоха»!
– Пришельца, что ли опять? 
– Нет... – поморщился Бычков. – Переполох – это...
Капитолина Кузьминишна сходила к себе в комнату и принесла Краткий словарь синонимов русского языка.
 – Синонимы слова переполох, – найдя нужную страницу, стала читать она: – аларма, балабольник, беспорядок, будорага, буча, всполох, головняк, испуг, кипиш, короставник полевой, паника, потрясение, свербижник, синявка, смятение, сполох, тревога, трезвон, чесоточная трава... Какое слово выбираешь?
– С чесоточной травой и короставником полевым как-то...
– А мне свербижник понравился! И балабольник с будорагой!
– А мне головняк!
– Пусть будет головняк!
– Придет бесноватый, вселится и каждый будет таким будорагой-переполохом!
– Надо чужих в квартиру не пускать!
– Вообще никогда?
– До лета! Все за?
– Единогласно!
– А может, еще раз прочитать заговор этот? И веник сжечь?
– Нет. Он действует только на день Федула Ветреника, – произнес Бычков, как приговор.
И написал на листке: «Чужих не пускать и в дом не приводить! До наступления лета!» Прикрепил скотчем к входной двери, где уже болтались другие: не забывать ключи… выключать свет…
Теперь – не забыть и про чужих!

***

В столицу, как и полагается, пришел Первомай. Советский праздник совпал со светлым праздником Пасхи.
На этот день журналист Митя Коровин договорился привести в редакцию своего друга-наставника. Их ждал редактор Наум Абрамыч.
– Можно? Здрас-сте! – улыбающийся Митя вошел в кабинет. Следом за ним вошел незнакомец.
Незнакомец был похож на булгаковского консультанта, специалиста по черной магии. Иностранца. Немного перекошенное лицо его создавало впечатление монокля в правой глазнице. От этого выражение его лица казалось брезгливым и высокомерным.
– Здравствуйте! Проходите, – гостеприимно встретил гостей редактор.
– Писатель Бролер, – представился незнакомец.
– А по имени и отчеству, как вас, господин Бройлер? – как можно деликатнее, спросил редактор.
– Осип Михайлович Бро-лер, – подавив недовольство, четко произнес он свою фамилию. Ему было быть, чем недовольным...
Когда-то писателя Бролера не печатали и он, мечтая о тарелке супа, решил стать брокером. Но так как в вопросах экономики и финансах он был ни уха ни рыла, то проконсультировался со своим, всё знающим, приятелем. Тот предложил назвать будущую брокерскую контору «Бройлер». И, как накаркал – все стали после этого его фамилию перевирать.
Писателю тогда это бескрылое куриное название не понравилось, и даже как-то немного отвадило от желания поброкерствовать. Но кушать хотелось. «Когда человек твердо знает чего хочет – судьба идет ему навстречу»! Эту максиму придумал он сам. И судьбе ничего не оставалась, как сделать этот шаг. У писателя каждый год стали выходить по две-три книги. И про брокерство он вспоминал только в многочисленных интервью, называя биржевых спекулянтов-брокеров паразитами на трудовом теле народа: потому что они не сеют, не жнут, ничего не делают ни своими руками, ни своим умом, ни своим, каким бы то ни было иным местом. Личные удовольствия их он оставил в стороне. Наверное, в память о своей давнишней мечте. «Да, – на всякий случай обязательно добавлял он, – они необходимы для экономики (зачем они нужны для экономики он не знал: фраза была хорошая), но все-таки паразит остается паразитом, понимаете. Ну что я тут могу сделать…»  – разводил он руками, как знаменитый физик, который безмятежно выводил формулу и у него вдруг невесть откуда появлялась единица, деленная на четыре пи, и профессор поворачивался к аудитории, сконфуженно разводил руками: «Я тут не при чем!» и говорил: «Неисповедимы пути Господни!»
 
– Извините, не расслышал, – покаянно улыбнулся редактор.
Писатель благосклонно кивнул головой. Митя светился, как жених на собственной свадьбе.
– Осипа Михайловича буквально рвут на части... – расхваливал он наставника. – Издательства соревнуются за право первыми его напечатать. А «Кобыла» и «Пегас» состязаются за него между собой!
– Спасибо, что почтили... Нашли, так сказать, время, чтобы  удостоить... – поддержал редактор хвалебную песнь.
– Я же обещал вас познакомить, – скромно напомнил о себе Митя.
– Да-да… Перейдем от торжественной к официальной части. Да, совсем забыл... Кофе, чай?.. Секретаря вот у меня нет на месте.
Гости согласились на кофе. Его пили на кухне. Редактор сам сварил его.
За кофе продолжили разговор. Митя вывернул его так, что редактор как бы попросил, а писатель согласился на печатание своего рассказа в журнале. Обговорили и финансовую часть.
– Где вы остановились? Телефон ваш...
– Видите ли... я бы мог в гостинице устроиться. Но сейчас такие правила придумали, что нужна регистрация какая-то... А у меня паспорт, понимаете ли... – путано стал объяснять писатель.
Митя смотрел на него с состраданием.
Когда они ехали сюда в метро, их остановил милиция. Им, будто бы, показалось, что писатель пьяный. Потребовали документы. И Митя увидел, как испугался его кумир, как засуетился, стал открывать портфель, доставать книжку, чтобы подарить, как пытался подольститься, заговорить им зубы... Но ментам его книжка была не нужна, и они уже хотели было тащить писателя в милицию для проверки. Но Митя достал «из широких штанин дубликатом бесценного груза» свое краснокожее удостоверение журналиста и со строгим выражением на лице показал его. Помогло. Менты не стали связываться с представителем печатного слова. Их отпустили. И они пошли дальше, и наставник все повторял, что он не испугался, просто – вот дай менту паспорт, замучаешься получать обратно... А так он не испугался! И Митя делал вид, что верит: да, так и есть: замучаешься… а так – нет, чего их бояться!
– Так что у вас с паспортом? – уточнил редактор, уже догадываясь, о чем не хочется прямо говорить писателю. Тот приехал из бывшей союзной республики. И, по-видимому, паспорт у него уже был чужой. Тогда многие русские писатели хотели бы писать «Записки охотника» из Парижа. Да бог с ними с “Записками»: он просто не хочет привлекать внимание. Скромен.
– Я вообще-то долго колебался, тянул. Потом уже надо было определяться – туда или сюда... – всё объяснял писатель. – Я боялся, что за мной опять окажется закрытая на замок дверь, а ключи от замка будут в ЦК и в КГБ...
– Какой ЦК? Какой КГБ? Уже давно ничего нет! – удивился редактор и уточнил: – Или вы – диссидент?
– Боже упаси!
– Понимаете, Осипу Михайловичу надо где-то пожить дня два-три. В гостиницу его без регистрации не пустят... – жалобно заблеял Митя. Казалось, что сейчас он скажет, что «мы – люди не местные... отстали от поезда...» – А к себе – я никак не могу... У меня – теща...
– Да... Теща – это... – понимающе вздохнул писатель.
– Есть у меня друг. В коммуналке живет. Могу попросить его.
– Я буду вам очень благодарен! Когда вы попросите?
– Да сейчас и позвоню.
Но телефон коммуналки не отвечал.
– Никого нет. Разошлись. А друг на демонстрацию пошел. Поедем попозже.
Митя ждать не стал. Ему надо было срочно домой. Теща собиралась праздновать Пасху.

***

Наум не ошибся. Бычков пошел на демонстрацию.
Утром он поругался с Кузей. Кузя оделся неподобающим образом для праздника Первомая. Кожаные шорты, вышитые подтяжки, башмаки. А на фетровой шляпе, сдвинутой на затылок – букет из пышной кисточки, полосатого пера с острым рыжим концом и клочка серой шерсти.
 – Ну и какого хрена ты так вырядился? – недовольно скривился Бычков, разглядев Кузины вязаные гетры. – Праздник-то пролетариев всех стран, а ты, как шут гороховый!
– В цирке мероприятие. Друзья пригласили, – Кузя подтянул гетры повыше. Тогда Бычков перевел взгляд на его шляпу с икебаной из перьев и шерсти.
– И что за хреновину ты к шляпе прицепил? – продолжил он. Сам-то Бычков стоял прилично одетый для праздничного выхода: в сером плаще с приколотым алым бантом на груди и в серой шляпе с простой репсовой лентой, без всяких там перьев и бантиков.
 – Это не хреновина! – огрызнулся Кузя. Костюм он купил во время гастролей в Германии, случившихся в перестройку. – Это перо фазана и пучок шерсти из бороды горного козла. А «кисточка» сделана из хвоста козы. Такая традиция! Вообще-то, это – костюм баварца. Бавария – это в Германии, если не в курсе.
 – Козы... козла... Да всем известно, что эти твои немцы поголовно пи.орасы и тайно переодеваются в женские платья, когда их никто не видит.
 – При чем здесь это! Я же – не в платье! А в Баварии в девятнадцатом году были советы рабочих и крестьянских депутатов! И советская республика была!
 – Ну да! – не поверил Бычков и вопросительно посмотрел на Капитолину Кузьминишну. Она варила яйца в луковой шелухе. Пасхальный кулич уже стоял на столе, прикрытый салфеткой.
  – Да. Надо было уроки истории не прогуливать! – сказала она.
 – И что потом с этой республикой стало?
 – Не стало ее. Долго не продержалась.
 – Вот из-за таких порток и козлиных бород и не продержалась! Тьфу! – Бычков  вышел из кухни.
– Proletarier aller L;nder, vereinigt euch! – крикнул Кузя ему вслед, приподняв шляпу. Бычков в ответ только хлопнул входной дверью.

В девяносто третьем году бывший инспектор ГАИ Бычков первый раз осознанно пошел на первомайскую демонстрацию. Тогда в скверике еще собирались пенсионеры и среди них всегда вспыхивали споры. Спорили обо всем, в том числе и о том, правильно ли, что переименовали праздник рабочих в безликий праздник весны и труда?
– Правильно! – кричали одни пикейные жилеты другим: – Лучше на дачи ехайте, граждане трудящиеся, грядки копать! Вам дали шесть соток — там и работайте!
  – Ага! – кричали пикейные оппоненты: –  Заб.дела власть предержащая. Ельцин с Лужковым и младорефоматоры с ними! Испугались слов о справедливом социалистическом устройстве страны!
  Бычков в спорах не участвовал. Слушал и диву давался. Надо же! Всегда дежурил в советское время на демонстрациях и никогда не думал, для чего они, и что они демонстрируют.
– Вот и просрали! – кричал крепкий старик. – Не стало этой социальной справедливости! Надо идти! Ленин правильно говорил!
 И пошли.
Так же было тепло, как в старые добрые времена. Только шли уже без благодушного пофигизма, а со смыслом неся красные знамена и лозунги, уже не прославлявшие партию и правительство. И ступали твердо и решительно. Сам Бычков шел в колонне демонстрантов плечом к плечу под красным кумачом, на котором белые буквы складывались в грозный призыв: «Долой антинародное правительство Ельцина!»               
Большой колонной направились в сторону Ленинских гор. Так ведь не дали пройти! Не пустили власти предержащие мирную колонну по Ленинскому проспекту от центра города. Глупость придумали, что демонстранты собираются громить дачу Горбачева. Ха –ха –ха!.. Хотя, конечно, вломить ему следовало бы!
Загородили проход демонстрантам, встретили щитовым строем «черепаха» омоновцы с дубинками! У них – дубинка, а у пролетариата оружие – булыжник! Даже скульптура такая есть в Третьяковке, где пролетарий выламывает булыжник...
– А что! И справились бы... Да хорошей организации не было!
  – Выхолостили, гады, праздник! Лишили живого, отбросили самое ценное и плодотворное, – возмущались потом в сквере.
 – За что боролись, кровь проливали? – возмущенно кричал и Бычков.
 – Когда это вы кровь свою проливали, Юрий Валентинович? – подначил его худой интеллигент-демократ.
  – Проливал-проливал! – засмеялся другой и похлопал Бычкова по плечу. – Только не свою проливал... чужую, когда ментом усмирял народ на праздник. Так говорю?

Кузя подождал, пока сердитый сосед отойдет от дома подальше и вышел. На лестнице он встретился и расшаркался с сердечной подругой Капитолины Кузьминишны. Подруга с бумажными белыми розами в руке чинно поднималась по ступенькам в образе серьезной дамы Светланы Леонидовны. 
Кузе она нравилась в образе Светки, отвязной веселой девчонки, которая за словом в карман не полезет. Светкой она была похожа на кошку. Глаза круглые, зеленые, любопытные, с чертовщинкой. И губы при улыбке расползались по-кошачьи – до ушей. И фамилия у нее какая-то кошачья. Брыльская. А рыжие легкие кудри на голове всегда были в каком-то затейливом беспорядке, как будто после кошачьей драки. Светка могла и подраться за справедливость. Если это касалось лично ее. И мстить она умела. Многоликая подруга.
Капитолина Кузьминишна – другая. Она – однолика. Она – всегда Капитолина Кузьминишна, даже когда ее называют Капой или Капочкой. Она, наверное, и родилась сразу Капитолиной Кузьминишной. Она старше подруги и драться не будет, но может врезать словом. Наотмашь. Всегда постоит за себя. В ней тоже присутствует агрессивное возбуждение. Только не легкомысленное, как у Светки, а серьезное. И похожа Капитолина Кузьминишна на ньюфаундленда – или, на водолаза, по-нашему.
Как подруги только уживаются вместе, такие разные?
«Не особо-то и уживаются...» Кузя стоял на остановке троллейбуса и глядел им вслед. Они что-то бурно выясняли между собой. В руке у Капитолины Кузьминишны был узелок с куличом. Светлана Леонидовна несла в одной руке корзинку с крашеными яйцами, в другой – бумажные цветы. Из-за этих цветов-яиц они и поцапались. И Светка нести их не хотела, и Капа – тоже. Две интеллигентные дамы несут крашенки с бумажными цветами! Смешно!
Да и освящать кулич они шли в церковь первый раз! И поэтому им было немного неловко, как бывает всегда, когда что-то делаешь в первый раз и не знаешь, как делать правильно и надо ли вообще это делать.
В коммунальной квартире после ухода соседей установилась непривычная тишина. В клетке тихо чистил свои перья попугай Ара. Лишь в открытую форточку со двора доносились детские голоса.

***

Бычков вернулся в квартиру первый. Он уходил на первомайскую демонстрацию беспощадный к власти, как к врагам рабочего класса. А пришел вялый и сдутый, как шарик, болтающийся на веревочке в руке. В этом была виновата весна с теплыми ветрами Федула. Для настроя на беспощадность к врагам нужна зима, нужны вихри! Снежные и враждебные, хлещущие в лицо колючим снегом под грозную четвертую симфонию Чайковского, музыка которой зовет на борьбу с судьбой, зовет на сопротивление силам, мешающим счастью!.. – такие слова он услышал однажды по радио, после того как переключил песню про «зайку и глазик».
Несмотря на отсутствие у Бычкова музыкального образования, он был воспитан на советской эстраде, где хорошими голосами, грамотно пели певцы и певицы, которые сами песен не писали, а исполняли написанное профессиональными композиторами и поэтами. За душу брало! Эта культура эстрады была прочно привита с детства и сегодняшняя попса вызывала у него отторжение. Как при трансплантации чужеродного органа.
Симфонию Бычков тогда слушал впервые. После слов диктора о борьбе с судьбой, о сопротивлении враждебным силам, музыка приобретала смысл и образность. Он даже ясно представил себя, идущим в снежном вихре с алым бантом на груди. «Вот идут державным шагом… Впереди голодный пес...»
Бычков привязал шарик за веревочку к прутьям клетки. Сдутый шарик безжизненно повис. Стало еще грустнее.
– И демонстрация так себе... – безнадежно махнул он рукой. – Одни старики-пенсионеры... И какой-то пе.рила с лозунгом «Мир – Труд – Жвачка!»
Бычков достал из холодильника бутылку водки.
  – Отпразднуем? 
 Попугай Ара отвернулся к окну.
 – Как хочешь! – Бычков выпил, занюхал букетиком кинзы, приготовленным Капой для салата, прислушался к себе. Ничего не услышал. Его неразборчивый внутренний голос заглушал громкий радостный голос радиоведущей.
 – Замечательный Праздник Весны и Труда! Воздух напоен... – голос захлебывался радостью, – ... яблоня, вишня, сирень, черемуха...
Бычков подошел и выключил радио. Стало тихо.
– Черемуха… – вдруг пригорюнился он. – Помню... Кусты белой душистой черемухи у бабкиного дома в палисаднике. И я – молодой, сильный. И Людка молодая, веселая, с белым букетом. Всё помню. Казалось, совсем недавно это было. А вот уже сижу один, никому не нужный...
Стало обидно... до боли в сердце. Бычков налил еще, выпил. Боль не проходила. Он посидел, подождал и внезапно стукнул  кулаком по столу.
– Почему не нужный... – встал, прошел по кухне спортивным шагом, взмахнул сильной рукой: – Надо бороться! По-революционному! Как в кино! – настроение улучшалось. – Какие были фильмы про революционную борьбу? Был такой  старый фильм «Заре навстречу», – вспомнил Бычков. – По телеку показывали. Там большевик Сапожков после окончания срока ссылки занимался в Сибири революционной пропагандой и агитацией. Ему жена помогала, Варя. Красивая актриса ее играла.
– Погоди, Ара! – Бычков сходил к себе в комнату, принес тетрадь и карандаш, уселся за свой стол, накатил еще одну рюмку, опять занюхал букетиком кинзы… И вдохновение пришло!
 – Верхи не хотят управлять по-старому, а низы не хотят жить по-новому? Это что же? Революционная ситуация выходит! Так?
 – Р-р-ревор-рюция! – закричал попугай и так захлопал крыльями, что красный шарик, бессильно висевший, весело взлетел.
 – Молодец, Ара! Понимает. Потому что из Америки. Там тоже пролетарии есть. Рот фронт! – поднял в приветствии сжатый кулак Бычков, подошел к клетке и подлил в корытце попугая свежей водички. Тот тут же стал мыться.
 – Умывается, как кошка, – полюбовался он на него. Настроение у Бычкова достигло таких высот, когда всё вокруг кажется правильным и справедливым по отношению к себе. И ты сам – сильный и смелый. И впереди у тебя светлое будущее. Ему даже захотелось запеть свою любимую: «Я в весеннем лесу пил березовый сок...»
Но Бычков поборол себя: недостаточно революционная песня! Он встал в центре кухни, как на броневике или, на худой конец, на танке Т–34 и сказал:
 – То, что низы не хотят жить так, как сейчас живут, это точно. Всегда так и везде. Плохо живут рабочие. Особенно сейчас. Заводы позакрывали. Людей – на улицу. Денег нет. Конечно же, пролетарии хотят изменений своей жизни в лучшую сторону. Это понятно.
– А верхи? – показалось, что спросил попугай.
– Верхи? Наша власть?  – задумался Бычков, потом развел руками: – У нее-то как раз всё хорошо! И правят в свое удовольствие, и всё могут, и разобрали меж собой наше народное! И теперь и сыты, и деньги есть, и что бы не сделали, какую бы хрень не наворотили – всегда оправдание найдется. Журналюги за деньги всегда в их пользу всё объяснят. И суды за них. И менты продажные. И попса звездная наша. Деньги стругают! То, о чем мечтали! Ну так как, есть признаки революционной ситуации, а Ара?
– Ревор-рю... – поддержал попугай и захлопал крылья.
Тут в дверь позвонили, и Бычков пошел открывать, в раздумьях не обратив внимание на предупреждение, которое сам повесил и которое гласило:
Не впускать чужого!
Он подошел и открыл дверь…

На пороге стоял веселый Наум. Одной рукой он держал бутылку водки, а другой прижимал к груди газетный сверток.
– С праздничком, что ли!
Пошли на кухню. Наум выставил бутылку на стол, разворошил сверток и осторожно извлек из него горшок с шипастым кактусом.
 – Вот держи! Подарок тебе к Первомаю! – вручил он кактус Бычкову. – На тебя похож!
 – И чем это? – Бычков осторожно взял подарок в руки.
Кактус был красивый. На остриях темно-зеленых, глянцевых ребер торчали в разные стороны мощные золотистые колючки. На верхушке кактуса они густо сливались в желтенькую шапочку.
 – Чем похож? Такой же колючий, как и ты, когда трезвый. Поэтому сразу предлагаю выпить! Кстати, у растения есть имя. Его зовут эхинокактус.
 – Эхинококк – род ленточных червей. Личинки эхинококков – опасные паразиты человека, вызывающие эхинококкозы, – вдруг сказал кто-то высоким надтреснутым голосом.
Бычков испуганно глянул за спину Наума. За ним стоял незнакомец, весь в черном и в шляпе. Как он вошел, он и не заметил. Мнительным Бычков не был. Но после слов про червей-паразитов у него в желудке появились неприятные ощущения. Он тут же поставил кактус на подоконник, брезгливо посмотрел на ладони и непроизвольно вытер их о себя.
– Познакомьтесь!
  – Осип Бролер. Писатель, – мужчина снял шляпу и с достоинством кивнул.
– Я подумал – санитарный врач. Про червей-то откуда знаете? – хмуро спросил Бычков.
– Всё знать – его кредо! – ответил за писателя Наум и пояснил: – Его поэт Митя Коровин в редакцию привел.
– Меньше знаешь – крепче спишь! А он, значит, совсем не спит? – отомстил писателю за червей нетрезвый, но всё равно, колючий Бычков.
– Спит, спит! И еще как! – опять ответил за писателя Наум. – Тебе еще предстоит в этом убедиться.
– Это как это?
– Потом... потом объясню! – махнул тот рукой, повернулся к писателю и представил Бычкова: – Это и есть мой друг, о котором я вам говорил...
– Юрий Валентиныч, – официально закончил за него все еще хмурый Бычков.
– Очень приятно, – кисло улыбнулся писатель.
– Ну, будем праздновать? Приглашай! – хлопнул Наум по плечу Бычкова. Тот поставил на стол миску с крашеными яйцами, солонку с крупной солью, хлеб и букетик кинзы.
Чокнулись крашенками. Облупили по яйцу. Выпили, закусили.
После третьей к Бычкову вернулось благодушие и, вспомнив про начатое и не завершенное им дело революционной борьбы, он повернул разговор на эту тему, коротко объяснив непонятки с «верхами». С «низами» было всем понятно.
 – Простые работяги, пролетарии умственного и физического труда, вышедшие требовать справедливости и закона, требовать избавления от власти воров-миллиардеров – мне братья! – строго сказал писатель.
 – Р-р-работ-тяг-га! Пр-р-роретар-р-рий! Бр-р-ат! – поддержал его Ара.
 – И тебе большое спасибо, дорогой! – привычно откликнулся писатель на лесть, даже не поняв, что это сказал попугай.
 – А вот ты, Юрок, к пролетарию какого труда себя причисляешь? Умственного или физического? – хитро поинтересовался Наум.
– И того, и другого! – замотал головой Бычков и объяснил: – Мне, как менту-гаишнику, пусть бывшему, нужны и голова, и сила, и чистые…
– ...ноги! – подначил Наум.
–  А-а… – отмахнулся от него Бычков и спросил у писателя: – А вы к кому себя причисляете?
На что тот ответил сразу, отчеканив:
 – Я – люмпен-интеллигент! Я – маргинал! Я – свободный художник-мыслитель.
– Это как это? – растерялся Бычков.
– Это значит – ни вашим ни нашим, ни туда ни сюда, – ухмыльнулся Наум.
– А как же, что брат, говорили? – осторожно напомнил Бычков.
– Порядочный человек всегда может назвать себя братом другого порядочного человека, – объяснил гость так убедительно, что Бычков решил с ним не спорить.
– А вот то, что вы про простых работяг говорили, которые вам братья – давайте напишем! Честный текст прокламации! – взволнованно предложил он и налил всем по полной. Выпили и стали сочинять. Сочиняли друг Наум с писателем Осипом, а Бычков еле успевал записывать.
Если бы он знал, чем обернется ему эта прокламация, не стал бы этого делать. Но он был в азарте! Когда всё записал, перечитал вслух и предложил подписаться под текстом: «Чтоб всё серьезно было!»
И все втроем подмахнули свои подписи. Рядом с каждой Бычков написал фамилии печатными буквами, поставил число и время.
– Этот день и час войдет в историю! – потряс он бумагой.
В это время из коридора раздался звук открываемой двери, громкие раздраженные голоса, и на кухне появились подруги, взвинченные и недовольные. Сердечные подруги умудрились поругаться даже в церкви.
 – Ой! – по-кошачьи округлила зеленые глаза Светлана Леонидовна, тут же превратившаяся в Светку. – Это что же? Сам Бролер?
– Знаешь его, что ли? – удивился Бычков.
– Да! Это – властитель дум! – восторженно сверкала кошачьими глазами Светка.
– Ну да! – открыл тот рот.
– Ну уж и властитель, – усмехнулась всё еще недовольная Капитолина Кузьминишна.
Писатель поблагодарил защитницу кислой улыбкой. Удивительно, но эта кислая улыбка очень подходила к его внешности.
Светка ответила улыбкой счастливой.
Тут в коридоре затопали и на кухню заглянул вернувшийся из цирка Кузя.
– С праздником, соседи!
– И тебя, сосед! – откликнулся Бычков и представил его: – Это наш Кузя!
Писатель неодобрительно скользнув взглядом по его шортам.
Кузя кивнул и исчез.
– Странно ваш Кузя одет! – усмехнулся писатель.
– Чего тут странного? Он – цирковой артист. Это костюм, как его... баварца, – тут же вступился за Кузю Бычков и пояснил: – С выступления...
– Так из одного сообщества одеваются.
– Не нравится? Не любите это сообщество? – тут же вступила в разговор Капитолина.
– Простите великодушно, но эти бедные ребята…  Они – просто психи ненормальные. Нормальные, это – такие, как мы с вами!
– Кузя – не пи.арас, он этот… трансвестит, потому что в бабском кимоно ходит, и еще – пролетарий физического труда! – опять заступился Бычков за соседа, с которым сам еще утром собачился почем зря. «Сосед – свой! А своих не сдаем!» – и недобро посмотрел на писателя.
Наум кашлянул. Писатель взглянул на него и, вспомнив про обещанное проживание у Бычкова, тут же быстро заговорил:
– Одна секундочка! Извините, Юрий… э-э...Валентинович! Вы меня не поняли! Ваш... Кузя, как вы говорите? Трансвестит?
– Да! – с гордостью сказал Бычков.
– Но это же совсем другое дело! – воскликнул писатель.
– Стало быть, тоже брат?
– Ну... В каком-то смысле!
– Писатель умнеет на глазах! – с иронией воскликнула Капитолина, выкладывая из корзинки освященные крашенки. Развязала узелок с куличом. Светка поставила бумажные цветы в вазу и вышла в коридор к зеркалу, чтобы проверить прическу и накрасить губы.
– Насчет умнеет... – писатель выразительно посмотрел на Наума: «Про просьбу мою помнишь?» – «Помню-помню...» кивнул тот.
– Извините. Я – на минуту… Писатель вышел из кухни.
– Юр, к тебе просьба, – сказал Наум. – Можно он переночует у тебя пару дней? У меня нельзя – семья брата в гостях.
– А этот... твой поэт Митя, что к себе не взял?
– У него – теща.
– А-а... А в гостиницу? Сейчас в любой места есть.
– Он говорит, что сейчас такие правила придумали, что нужна регистрация какая-то! А он того...
– Что – того? Он что, диссидент?
– Да нет! Его от одного этого слова в дрожь бросает. Юрок! Ну на пару дней всего!
– На пару... – всё еще сомневался Бычков, потом пожал плечами. – Ладно.
– Что значит ладно, Валентиныч? – возмутилась Капитолина. – А у нас спросить? Мы – соседи и тоже право имеем сказать: можно или нельзя! Сам же объявление на дверь про чужих повесил.
– Что за объявление? – не понял Наум.
– А-а... Это... Это да... Понимаешь... – и Бычков, как можно связно, рассказал про Федула, про заговор, про забытый веник, про Переполоха.
– Юр! Ха-ха-ха... Не могу... – захохотал Наум. – Ты что, серьезно?
– Тебе ничего не грозит, вот ты и ха-ха-ха! А нам грозит! – обиделся Бычков и сказал твердо: – Нет.
– Нет! – сказала Капа. – Кузя тоже будет против.
Вошла Светка с радостным лицом. Она только что в коридоре видела писателя, который прошмыгнул мимо нее в туалет.
– А давайте мы ему проверку устроим? – предложил находчивый Наум. – Нечистый или чистый? Переполох он или нет?
– А что за проверка? Кому?
– Кому надо!
– Свеча есть?
– У меня есть, – сказала Капитолина. – Но не дам! Сретенская! Для особых случаях при испрашивании помощи в решении жизненных проблем.
– Кузьминишна! Это как раз наш случай!
Недовольная Капа сходила к себе, принесла свечу.
– Проверка такая! – тут же начал Наум. – Нужно подержать зажженную свечу у писателя за спиной. Если пламя начнет чадить, а писатель не будет отбрасывать тень, то значит... в нем есть нечистая сила.
– И что с ним тогда делать?
– Ничего. Просто у себя его не оставите.
– В писателе должно быть немножко нечистой силы! – воскликнула Светка.
– Глупости, подруга, не городи! Ты во мне, как в писателе, ее наблюдала?
– Сравнила! Ты и он?! – задохнулась подруга. – Он – пророк! Он гениален, беспощаден, большинством не понят!
– Светлана Леонидовна, вы – гнида!
– Дамы! Заткнулись! – прикрикнул на них Бычков. – Судьба решается.
– Чья? Бролера?
– Моя! Наум, зажигай!
Наум чиркнул спичкой. Потрескивая, свеча разгорелась. Пламя было ровное и высокое. Запахло, как в церкви. Позвали писателя. Он вошел и даже поежился от этой мистической картины. «Точно, сумасшедший дом! Может, не оставаться в этом бедламе?» – подумал, но взял себя в руки и спросил:
– Что, лампочка перегорела?
– Повернитесь, пожалуйста, к нам спиной! – сказала Светка.
– Зачем?
– Давай-давай, поворачивайся! Проблему твою решаю! – с напускной грубоватостью сказал Наум. Писатель повернулся лицом к стене.
Светка взяла зажженную свечу и осторожно подошла к нему. Свеча горела ровно и спокойно. Без черного дыма. А на стене, наползая на потолок, согнулась черная  писательская тень. Вроде бы даже с рогами. Тьфу-тьфу-тьфу...
– Есть тень! – радостно показала на стену Светка и быстро задула свечу.
– Он – не Переполох! – Наум щелкнул выключателем.
– Арар-р-р-ма! – услышав знакомое слово, заорал попугай Ара. Писатель испуганно глянул на него: «Точно сумасшедший дом!»
– Можешь пожить у меня, – недовольно сказал Бычков. – Пару дней.