Истории Антонины Найденовой 6 Федул Ветреник 1

Пролог

В первый день месяца мая (после Вальпургиевой ночи) в коммунальную квартиру вошел незнакомый мужчина в черной фетровой шляпе и в черном  замшевом пиджаке с накладными ребристыми карманами. Наброшенное на плечи белое шелковое кашне напоминало талес. Не хватало только теплых бот и трости-зонта с фигурным набалдашником. Если бы была поздняя дождливая  осень, то могло показаться, что он по-рассеянности просто забыл про них.
Но на дворе стояла теплая весенняя погода. Солнечное тепло не располагало ни к черной шляпе, ни к замшевому пиджаку на теплой подкладке. Но незнакомец был одет именно так. Из этого следовало, что мужчина – приезжий. Как Тоня в своей шубе, в которой приехала в Москву зимой и в начале весны всё еще была в ней. Благо, март выдался холодным.
В апреле ходить в шубе стало жарко. Надо было срочно ехать домой сменить одежду на легкую.
Тоня взяла отпуск и купила билет на поезд.
За пару часов до него она заехала в редакцию: редактор Наум Абрамович хотел ее проводить. С того пресловутого рождественского дня между ними возникла обоюдная симпатия. Они, будто, даже сблизились между собой, когда вместо празднования, стали убирать осыпающуюся елку. Убирали в смятенной обстановке, оставшейся после ухода молодой растерянной женщины, девочки Маши с варежками на резинках и отчаянного крика: «Он умер!» секретарши Женьки. Тоне произошедшее было непонятно и от этого было неспокойно. Редактор удрученно молчал, ничего ей не объясняя.
Так они молча и убирали, думая каждый о своем, как люди, долго прожившие друг с другом. По-домашнему…
Всё объяснила Тоне найденная  в редакционной папке фотография с надписью «Семья Лариных».

Когда Тоня заглянула в кабинет редактора, то увидела там полного молодого человека яркой наружности. Вольно раскинувшись в кресле, он, аппетитно причмокивая, прихлебывал кофе из кружки.
– Поэт Митя Коровин! – представил его Наум.
Поэт поставил на стол кружку с недопитым кофе, поднялся на ноги и приложился к протянутой руке. На поэта он похож не был. С буйными черными кудрями, он был похож на парубка, азартно и аппетитно торгующего на Привозе салом с крупной солью на шкурке, или большими арбузами с глухим треском внутри.
– Выступает в литературном клубе-кафе «Пегас»! – продолжил редактор.
Тоня уважительно кивнула. Она знала этот клуб.
Клуб «Пегас» был элитным клубом. Здесь собирались поэты, где-то уже напечатавшие свои стихи и активно верящие в свой поэтический дар.
Еще она знала, что экстравагантный бизнесмен Эрнест Кушерович недавно открыл клуб-ресторан и в пику своим конкурентам из «Пегаса» назвал свое заведение «Пришей кобыле хвост» или «Кобыла», как его сразу стали называть завсегдатаи. В «Кобыле» привечали всех, слагающих в рифму. И начинающие поэты, которые надеялись быть услышанными, оцененными и напечатанными еще при жизни, устремились туда. Поэты напечатанные считались настоящими.
Таким поэтом был Митя Коровин.
Он не сразу понял свое предназначение. Его родная тетка была убеждена, что они – дальние родственники жены художника Константина Коровина, Анны Яковлевны. И поэтому Митя должен был стать художником. Но рисовальный талант у него не обнаружился. Может потому, что у жены художника, хористки из частной оперы Мамонтова, его не было? Зато голосом и активностью Митя пошел в самоотверженную Анну Яковлевну.
Голос у Мити был сильный, и мальчик он был разговорчивый, с хорошей памятью и критически мыслящий. Разглядев картины художника-родственника, он нашел их слишком пастозными. Больше ничего интересного он в них не увидел, обучение рисованию прекратил и стал писать стихи. Это и оказалось его призванием. Он выучился в институте профессиональному стихосложению и составлению текстов. И это умение, вкупе с разговорчивостью и умением остро мыслить, привели его в выросшую из комсомольского приложения газету «Соплеменник». Там он нашел и свое место и стал самым бойким критическим пером.

– Так что у вас за дело ко мне? – после представления напомнил редактор, отметив взглядом оставленный за порогом чемодан Тони. – Нам скоро уходить.
– Извините! Заболтался, забыл о цели прихода. Дело в том... – Митя обвел слушателей затуманенным взором, – что в Москву приезжает мой учитель и наставник! – и с восторженным придыханием закончил: – Писатель Бролер!
Тоня знала его. Когда-то водила с ним знакомство. В то время он был начинающим писателем, еще не учителем и наставником.
А Митя всё не мог остановиться, продолжая рассказывать про своего кумира с таким азартом, что дальнейшая жизненная картина писателя представлялась очень красочно. Митя живописал ее размашисто, широкими мазками. Пастозно. Права была тетка про их родственницу, жену живописца Коровина.
В воображении же Тони его рассказ превратился в рисованные картинки –или, по-другому, в комикс.
Итак, картинки...

Исчерпав внимание литературной провинции, писатель решил осваивать столичное пространство… В поисках связей и знакомств он, как человек умный и предприимчивый, внимательно изучил столичные газеты. Одни журналисты – зубры. Им он не нужен. У других – возраст, авторитет и свои связи. Им он тоже – ни к чему. А вот молодая, но живо раскручивающаяся газета «Соплеменник» была ему в самый раз. По зубам. Журналисты – пескари. Слоган «Наша газета поднимет вам всё!» был придуман одним из них, Митей Коровиным, который из пескарей со временем должен был превратиться, если не в акулу, то в щукаря изрядных размеров.
Писатель представил, как этаким «стариком Саббакиным», войдет он в редакцию газеты. Назовет себя, и как кто-нибудь непременно крикнет: «Это же писатель Бролер! Живой!» И как сразу со всех отделов набегут молодые, жизнерадостные сотрудники, обступят... Он достанет бутылку коньяка. Недорогого, но с красивой этикеткой. Конечно, среди них нет равных Олеше, Ильфу, Петрову. Но он-то есть. Писатель Бролер. И есть Митя Коровин с энергичным талантом. «Я стану его учителем»! И в таком тандеме можно будет завоевывать литературное пространство, сокрушая и неудобных критиков, и неприятных авторов, которых почему-то любит дурак-читатель. Митя Коровин будет моим прочным тылом. Моим другом. И в случае Платона и истины – его истина всегда будет однозначным Платоном.
И писатель рванул в столицу. Так оно и вышло. Митя уверовал, что Бролер это и есть старик Саббакин и пал в его объятия, отдав ему на откуп свое мировоззрение. Happy end.

– Он мог бы дать вам что-нибудь из своего... раннего, неизданного, зарубленного невежественными редакторами...
– У нас журнал, где печатаются писатели-непрофессионалы.
– Его высокий слог поднимет им всё! – привычно парировал Митя и продолжал с напором, как полагалось сейчас говорить, если хочешь добиться своего. – Вы должны быть заинтересованы во встрече с ним! Можно я приведу его к вам? – уже без напора закончил он.
– Можно, – разрешил редактор и протянул ему руку. – Звоните.
Довольный Митя ушел. А водитель Николаич повез Наума с Тоней на Ленинградский вокзал. Попрощались.
– Я буду скучать. Приезжай скорей! – сказал Наум.
– Хорошо!
Они обнялись. Тепло, по-домашнему.
Тоня вошла в тамбур. Наум помахал рукой.
И она уехала.


Бычков читает заговор

Был месяц... апрель. Чуть было не написалось – май. Знающий человек поймет.
В середине апреля в коммуналке затеяли генеральную уборку. Работой руководил Бычков.
Соседи с бумажным треском распахивали заклеенные на зиму окна. Пахло оконной пылью.
– Бабка моя до Федула Ветреника никогда окна не открывала. Как в народе говорят: «Пришел Федул – тепляк подул!» – образовывал Бычков. Соседи, необразованные по части народных обычаев, слушали его с интересом.
– Вода и мягкие тряпки! Как наши родительницы делали! – продолжал он их образование. Новомодные химические средства, разбрызгивающиеся по стеклу пеной с острым запахом аммиака, Бычков не признавал.
Сам он для тряпок использовал свои застиранные до старости майки и трусы. Набирал сатиновыми трусами воду из тазика и елозил ими по стеклу, потом хэбэшной майкой протирал его досуха. И только после этого, для полной прозрачности, проходил по стеклу скомканной газетой, изредка морщась от свистящего звука.
Вымыв окно, Бычков посмотрел вниз. Двор и тротуары были усыпаны золотисто-коричневой шелухой раскрывшихся тополиных почек. Их душистым запахом был наполнен теплый весенний воздух.
Он осторожно перешел с подоконника на стул и неуклюже соскочил на пол. Разбуженная теплом божья коровка села на подоконник, не до конца заправив свои  слюдяные крылышки под жесткие ярко-красные.
Грубые пальцы осторожно взяли ее и посадили на широкую ладонь...
– Божья коровка! Улети на небо, принеси нам хлеба: черного и белого, только – не горелого! – проговорил Бычков детскую присказку. Понюхал желтое пятнышко, оставленное ему на память и поморщился от резкого горького запаха. Легкий ветерок сдул его с ладони.
«Ай-да Федул! Щеки надул!»   
По поверью, ветер на Федула изгоняет из дома нечистую силу и «переполох». Для этого и открываются окна. «Переполох» – это такое живое существо, порченое и бесноватое, которое в доме может появиться и вселиться в человека, если не произнести специальный заговор. Текст заговора Бычков помнил. Бабка заставила выучить.

Бабка делала так: выставляла в угол веник, связанный из сухих прутьев и, отвернувшись, шептала заговорные слова. Потом веник из дома во двор выносила и до заката сжигала. Последнее надо было сделать обязательно, иначе заговор не подействует и разное может случиться. Бычков помнил одну страшную историю... В детстве во дворе рассказывали:
«Одна женщина в день Федула заговор прочитала и уехала к матери в деревню, а мужу велела веник вынести и сжечь. А к нему вдруг пришел чужой мужик, и они сели пить, и муж про веник забыл. А утром он проснулся – мужика нет, а в комнате чудище строит рожи. Муж как с ума сошел, орать стал и за чудищем гоняться. Выгнал его во двор – и ну по двору гонять... Гонял, пока его в психушку не увезли. Из-за помрачения. А помрачение на него навел этот мужик, который пришел к нему. Он и есть «переполох». Он в спящего мужа проник и испортил его, сделал бесноватым. И всё потому, что тот не закончил обряд, веник не сжег...»  И бабки на скамейке понимающе поджимали узкие сухие губы и поправляли платки. «Пить надо меньше!» – откликалась молодая соседка с коляской. «Молодежь порядки старые забывает! В народные поверья не верит! Всё спешат, всё бегом...» – укоризненно качали головой соседки.

Бычков принес из кладовки березовый веник, с которым ходил последний раз в баню, поставил в угол и, отвернувшись от него, громким шепотом стал читать заговор:
«Сила нечистая, сила неведомая, сила чужая! Кто ты, не знаю, не ведаю, ведаю только, что негоже нам с тобою в доме одном жить. Прошу тебя, сила нечистая, неведомая, ты покинь нас, оставь нас, на нас не прогневавшись...»
Попугай Ара тихонько слушал, прикрыв веком один глаз. Он верил в заговоры и в легенды. Родители рассказывали о страшном ночном попугае, который кричал при луне, про колдуна Нофуетом, который изобрел растение карай: если расклевать его и вымазаться в соке, то можно было видеть в темноте. Еще рассказывали про Васулумани Красного попугая, который жил на четвертом небе. Когда солнца с луной еще не было, свет исходил только от Красного Попугая. Все предметы тогда были белыми или черными. Васулумани не терпел пестроты и безвкусицы. Они оскорбляли его достоинство. И он мог страшно наказать за зеленые, синие, желтые цвета. Но в мире появился новый свет, исходящий от солнца и от луны. И черно-белые предметы стали цветными. И Красный Попугай перестал спускаться на землю со своего четвертого неба, чтобы не видеть безумия красок.
Бычков дочитал заговор. Вспомнилась детство, бабка. Вредная была, а внука любила. Добрая, конечно, но не ласковая. И мать была неласковой, и жена Людка тоже не ласковая, а еще и злая. Когда бабку хоронили, он не плакал, а когда собака умерла, плакал навзрыд. 
Бычков взял веник и рассеянно пошел с кухни. Задумался и повернул по коридору направо: не к входной двери, а к себе в комнату пошел. Нашли на него воспоминания. Веник в угол бросил, лег на кровать, закрыл глаза и как в яму провалился.
Проснулся поздно вечером с головной болью. Самое плохое время для сна, врачи не советуют. Комнату заполнили сумерки. И почему-то пахло баней. Надо будет сходить, попариться… веничком… – представил и – тут же вскочил! Березовый веник лежал в углу! Не сжег! Бычков повалился назад на кровать: «Ну ё-моё!..» Кровать скрипнула, и он вдруг увидел себя со стороны: жалкого, одинокого, никому не нужного. Так и лежал, смотрел на темное закатное небо сквозь чисто вымытые стекла окна и думал, думал… до сердечной боли.

Утром он отнес веник назад в кладовку. Перед соседями честно повинился:
– Не сжег до заката. Так получилось. Теперь надо ждать «переполоха»!
– Пришельца, что ли опять? 
– Нет... – поморщился Бычков. – Переполох – это...
Капитолина Кузьминишна сходила к себе в комнату и принесла Краткий словарь синонимов русского языка.
– Синонимы слова переполох, – найдя нужную страницу, стала читать она: – аларма, балабольник, беспорядок, будорага, буча, всполох, головняк, испуг, кипиш, короставник полевой, паника, потрясение, свербижник, синявка, смятение, сполох, тревога, трезвон, чесоточная трава... Какое слово выбираешь?
– С чесоточной травой и короставником полевым как-то...
– А мне свербижник понравился! И балабольник с будорагой!
– А мне головняк!
– Пусть будет головняк!
– Придет бесноватый, вселится и каждый будет таким будорагой-переполохом!
– Надо чужих в квартиру не пускать!
– Вообще никогда?
– До лета! Все за?
– Единогласно!
– А может, еще раз прочитать заговор этот? И веник сжечь?
– Нет. Он действует только на день Федула Ветреника, – произнес Бычков, как приговор.
И написал на листке: «Чужих не пускать и в дом не приводить! До наступления лета!» Прикрепил скотчем к входной двери, где уже болтались другие: не забывать ключи… выключать свет…
Теперь – не забыть и про чужих!

Незнакомец в редакции

В столицу, как и полагается, пришел Первомай. Советский праздник совпал со светлым праздником Пасхи.
На этот день журналист Митя Коровин договорился привести в редакцию своего друга-наставника. Их ждал редактор Наум Абрамыч.
– Можно? Здрас-сте! – улыбающийся Митя вошел в кабинет. Следом за ним вошел незнакомец.
Незнакомец был похож на булгаковского консультанта, специалиста по черной магии. Иностранца. Немного перекошенное лицо его создавало впечатление монокля в правой глазнице. От этого выражение его лица казалось брезгливым и высокомерным.
– Здравствуйте! Проходите, – гостеприимно встретил гостей редактор.
– Писатель Бролер, – представился незнакомец.
– А по имени и отчеству, как вас, господин Бройлер? – как можно деликатнее, спросил редактор.
– Осип Михайлович Бро-лер, – подавив недовольство, четко произнес он свою фамилию. Ему было чем быть недовольным...
Когда-то писателя Бролера не печатали и он, мечтая о тарелке супа, решил стать брокером. Но так как в вопросах экономики и финансах он был ни уха ни рыла, то проконсультировался со своим всё знающим приятелем. Тот предложил назвать будущую брокерскую контору «Бройлер». И, как накаркал, – все стали после этого его фамилию перевирать.
Писателю тогда это бескрылое куриное название не понравилось и даже как-то немного отвадило от желания поброкерствовать. Но кушать хотелось. «Когда человек твердо знает чего хочет – судьба идет ему навстречу»! Эту максиму придумал он сам. И судьбе ничего не оставалась, как сделать этот шаг. У писателя каждый год стали выходить по две-три книги. И про брокерство он вспоминал только в многочисленных интервью, называя биржевых спекулянтов-брокеров паразитами на трудовом теле народа: потому что они не сеют, не жнут, ничего не делают ни своими руками, ни своим умом, ни своим, каким бы то ни было иным местом. Личные удовольствия их он оставил в стороне. Наверное, в память о своей давнишней мечте. «Да, – на всякий случай обязательно добавлял он, – они необходимы для экономики (зачем они нужны для экономики он не знал: фраза была хорошая), но все-таки паразит остается паразитом, понимаете. Ну что я тут могу сделать…»  – разводил он руками, как знаменитый физик, который безмятежно выводил формулу и у него вдруг невесть откуда появлялась единица, деленная на четыре пи, и профессор поворачивался к аудитории, сконфуженно разводил руками: «Я тут не при чем!» и говорил: «Неисповедимы пути Господни!»
 
– Извините, не расслышал, – покаянно улыбнулся редактор.
Писатель благосклонно кивнул головой. Митя светился, как жених на собственной свадьбе.
– Осипа Михайловича буквально рвут на части... – расхваливал он наставника. – Издательства соревнуются за право первыми его напечатать. А «Кобыла» и «Пегас» состязаются за него между собой!
– Спасибо, что почтили... Нашли, так сказать, время, чтобы  удостоить... – поддержал редактор хвалебную песнь.
– Я же обещал вас познакомить, – скромно напомнил о себе Митя.
– Да-да… Перейдем от торжественной к официальной части. Да, совсем забыл... Кофе, чай?.. Секретаря вот у меня нет на месте.
Гости согласились на кофе. Его пили на кухне. Редактор сам сварил его.
За кофе продолжили разговор. Митя вывернул его так, что редактор как бы попросил, а писатель согласился на печатание своего рассказа в журнале. Обговорили и финансовую часть.
– Где вы остановились? Телефон ваш...
– Видите ли... я бы мог в гостинице устроиться. Но сейчас такие правила придумали, что нужна регистрация какая-то... А у меня паспорт, понимаете ли... – путано стал объяснять писатель.
Митя смотрел на него с состраданием.
Когда они ехали сюда в метро, их остановил милиция. Им, будто бы, показалось, что писатель пьяный. Потребовали документы. И Митя увидел, как испугался его кумир, как засуетился, стал открывать портфель, доставать книжку, чтобы подарить, как пытался подольститься, заговорить им зубы... Но ментам его книжка была не нужна, и они уже хотели было тащить писателя в милицию для проверки. Но Митя достал «из широких штанин дубликатом бесценного груза» свое краснокожее удостоверение журналиста и со строгим выражением на лице показал его. Помогло. Менты не стали связываться с представителем печатного слова. Их отпустили. И они пошли дальше, и наставник все повторял, что он не испугался, просто – вот дай менту паспорт, замучаешься получать обратно... А так он не испугался! И Митя делал вид, что верит: да, так и есть: замучаешься… а так – нет, чего их бояться!
– Так что у вас с паспортом? – уточнил редактор, уже догадываясь, о чем не хочется прямо говорить писателю. Тот приехал из бывшей союзной республики. И, по-видимому, паспорт у него уже был чужой. Тогда многие русские писатели хотели бы писать «Записки охотника» из Парижа. Да бог с ними с “Записками»: он просто не хочет привлекать внимание. Скромен.
– Я вообще-то долго колебался, тянул. Потом уже надо было определяться – туда или сюда... – всё объяснял писатель. – Я боялся, что за мной опять окажется закрытая на замок дверь, а ключи от замка будут в ЦК и в КГБ...
– Какой ЦК? Какой КГБ? Уже давно ничего нет! – удивился редактор и уточнил: – Или вы – диссидент?
– Боже упаси!
– Понимаете, Осипу Михайловичу надо где-то пожить дня два-три. В гостиницу его без регистрации не пустят... – жалобно заблеял Митя. Казалось, что сейчас он скажет, что «мы – люди не местные... отстали от поезда...» – А к себе – я никак не могу... У меня – теща...
– Да... Теща – это... – понимающе вздохнул писатель.
– Есть у меня друг. В коммуналке живет. Могу попросить его.
– Я буду вам очень благодарен! Когда вы попросите?
– Да сейчас и позвоню.
Но телефон коммуналки не отвечал.
– Никого нет. Разошлись. А друг на демонстрацию пошел. Поедем попозже.
Митя ждать не стал. Ему надо было срочно домой. Теща собиралась праздновать Пасху.


Певомай

Наум не ошибся. Бычков пошел на демонстрацию.
Утром он поругался с Кузей. Кузя оделся неподобающим образом для праздника Первомая. Кожаные шорты, вышитые подтяжки, башмаки. А на фетровой шляпе, сдвинутой на затылок – букет из пышной кисточки, полосатого пера с острым рыжим концом и клочка серой шерсти.
– Ну и какого хрена ты так вырядился? – недовольно скривился Бычков, разглядев Кузины вязаные гетры. – Праздник-то пролетариев всех стран, а ты, как шут гороховый!
– В цирке мероприятие. Друзья пригласили, – Кузя подтянул гетры повыше. Тогда Бычков перевел взгляд на его шляпу с икебаной из перьев и шерсти.
– И что за хреновину ты к шляпе прицепил? – продолжил он. Сам-то Бычков стоял прилично одетый для праздничного выхода: в сером плаще с приколотым алым бантом на груди и в серой шляпе с простой репсовой лентой, без всяких там перьев и бантиков.
– Это не хреновина! – огрызнулся Кузя. Костюм он купил во время гастролей в Германии, случившихся в перестройку. – Это перо фазана и пучок шерсти из бороды горного козла. А «кисточка» сделана из хвоста козы. Такая традиция! Вообще-то, это – костюм баварца. Бавария – это в Германии, если не в курсе.
– Козы... козла... Да всем известно, что эти твои немцы поголовно пи.орасы и тайно переодеваются в женские платья, когда их никто не видит.
– При чем здесь это! Я же – не в платье! А в Баварии в девятнадцатом году были советы рабочих и крестьянских депутатов! И советская республика была!
– Ну да! – не поверил Бычков и вопросительно посмотрел на Капитолину Кузьминишну. Она варила яйца в луковой шелухе. Пасхальный кулич уже стоял на столе, прикрытый салфеткой.
– Да. Надо было уроки истории не прогуливать! – сказала она.
– И что потом с этой республикой стало?
– Не стало ее. Долго не продержалась.
– Вот из-за таких порток и козлиных бород и не продержалась! Тьфу! – Бычков  вышел из кухни.
– Proletarier aller Launder, vereinigt euch! – крикнул Кузя ему вслед, приподняв шляпу. Бычков в ответ только хлопнул входной дверью.

В девяносто третьем году бывший инспектор ГАИ Бычков первый раз осознанно пошел на первомайскую демонстрацию. Тогда в скверике еще собирались пенсионеры, и среди них всегда вспыхивали споры. Спорили обо всем, в том числе и о том, правильно ли, что переименовали праздник рабочих в безликий праздник весны и труда?
– Правильно! – кричали одни пикейные жилеты другим: – Лучше на дачи ехайте, граждане трудящиеся, грядки копать! Вам дали шесть соток — там и работайте!
– Ага! – кричали пикейные оппоненты: – Заб.дела власть предержащая. Ельцин с Лужковым и младорефоматоры с ними! Испугались слов о справедливом социалистическом устройстве страны!
Бычков в спорах не участвовал. Слушал и диву давался. Надо же! Всегда дежурил в советское время на демонстрациях и никогда не думал, для чего они, и что они демонстрируют.
– Вот и просрали! – кричал крепкий старик. – Не стало этой социальной справедливости! Надо идти! Ленин правильно говорил!
И пошли.
Так же было тепло, как в старые добрые времена. Только шли уже без благодушного пофигизма, а со смыслом неся красные знамена и лозунги, уже не прославлявшие партию и правительство. И ступали твердо и решительно. Сам Бычков шел в колонне демонстрантов плечом к плечу под красным кумачом, на котором белые буквы складывались в грозный призыв: «Долой антинародное правительство Ельцина!»               
Большой колонной направились в сторону Ленинских гор. Так ведь не дали пройти! Не пустили власти предержащие мирную колонну по Ленинскому проспекту от центра города. Глупость придумали, что демонстранты собираются громить дачу Горбачева. Ха –ха –ха!.. Хотя, конечно, вломить ему следовало бы!
Загородили проход демонстрантам – встретили щитовым строем «черепаха» омоновцы с дубинками! У них – дубинка, а у пролетариата оружие – булыжник! Даже скульптура такая есть в Третьяковке, где пролетарий выламывает булыжник...
– А что! И справились бы... Да хорошей организации не было!
– Выхолостили, гады, праздник! Лишили живого, отбросили самое ценное и плодотворное, – возмущались потом в сквере.
– За что боролись, кровь проливали? – возмущенно кричал и Бычков.
– Когда это вы кровь свою проливали, Юрий Валентинович? – подначил его худой интеллигент-демократ.
– Проливал-проливал! – засмеялся другой и похлопал Бычкова по плечу. – Только не свою проливал... чужую, когда ментом усмирял народ на праздник. Так говорю?

Кузя подождал, пока сердитый сосед отойдет от дома подальше и вышел. На лестнице он встретился и расшаркался с сердечной подругой Капитолины Кузьминишны. Подруга с бумажными белыми розами в руке чинно поднималась по ступенькам в образе серьезной дамы Светланы Леонидовны. 
Кузе она нравилась в образе Светки, отвязной веселой девчонки, которая за словом в карман не полезет. Светкой она была похожа на кошку. Глаза круглые, зеленые, любопытные, с чертовщинкой. И губы при улыбке расползались по-кошачьи – до ушей. И фамилия у нее какая-то кошачья. Брыльская. А рыжие легкие кудри на голове всегда были в каком-то затейливом беспорядке, как будто после кошачьей драки. Светка могла и подраться за справедливость. Если это касалось лично ее. И мстить она умела. Многоликая подруга.
Капитолина Кузьминишна – другая. Она – однолика. Она – всегда Капитолина Кузьминишна, даже когда ее называют Капой или Капочкой. Она, наверное, и родилась сразу Капитолиной Кузьминишной. Она старше подруги и драться не будет, но может врезать словом. Наотмашь. Всегда постоит за себя. В ней тоже присутствует агрессивное возбуждение. Только не легкомысленное, как у Светки, а серьезное. И похожа Капитолина Кузьминишна на ньюфаундленда – или, на водолаза, по-нашему.
Как подруги только уживаются вместе, такие разные?
«Не особо-то и уживаются...» Кузя стоял на остановке троллейбуса и глядел им вслед. Они что-то бурно выясняли между собой. В руке у Капитолины Кузьминишны был узелок с куличом. Светлана Леонидовна несла в одной руке корзинку с крашеными яйцами, в другой – бумажные цветы. Из-за этих цветов-яиц они и поцапались. И Светка нести их не хотела, и Капа – тоже. Две интеллигентные дамы несут крашенки с бумажными цветами! Смешно!
Да и освящать кулич они шли в церковь первый раз! И поэтому им было немного неловко, как бывает всегда, когда что-то делаешь в первый раз и не знаешь, как делать правильно и надо ли вообще это делать.
В коммунальной квартире после ухода соседей установилась непривычная тишина. В клетке тихо чистил свои перья попугай Ара. Лишь в открытую форточку со двора доносились детские голоса.


Писатель в коммуналке

Бычков вернулся в квартиру первый. Он уходил на первомайскую демонстрацию беспощадный к власти, как к врагам рабочего класса. А пришел вялый и сдутый, как шарик, болтающийся на веревочке в руке. В этом была виновата весна с теплыми ветрами Федула. Для настроя на беспощадность к врагам нужна зима, нужны вихри! Снежные и враждебные, хлещущие в лицо колючим снегом под грозную четвертую симфонию Чайковского, музыка которой зовет на борьбу с судьбой, зовет на сопротивление силам, мешающим счастью!.. – такие слова он услышал однажды по радио, после того как переключил песню про «зайку и глазик».
Несмотря на отсутствие у Бычкова музыкального образования, он был воспитан на советской эстраде, где хорошими голосами, грамотно пели певцы и певицы, которые сами песен не писали, а исполняли написанное профессиональными композиторами и поэтами. За душу брало! Эта культура эстрады была прочно привита с детства, и сегодняшняя попса вызывала у него отторжение. Как при трансплантации чужеродного органа.
Симфонию Бычков тогда слушал впервые. После слов диктора о борьбе с судьбой, о сопротивлении враждебным силам музыка приобретала смысл и образность. Он даже ясно представил себя, идущим в снежном вихре с алым бантом на груди. «Вот идут державным шагом… Впереди голодный пес...»
Бычков привязал шарик за веревочку к прутьям клетки. Сдутый шарик безжизненно повис. Стало еще грустнее.
– И демонстрация так себе... – безнадежно махнул он рукой. – Одни старики-пенсионеры... И какой-то пе.рила с лозунгом «Мир – Труд – Жвачка!»
Бычков достал из холодильника бутылку водки.
– Отпразднуем? 
Попугай Ара отвернулся к окну.
– Как хочешь! – Бычков выпил, занюхал букетиком кинзы, приготовленным Капой для салата, прислушался к себе. Ничего не услышал. Его неразборчивый внутренний голос заглушал громкий радостный голос радиоведущей.
– Замечательный Праздник Весны и Труда! Воздух напоен... – голос захлебывался радостью, – ... яблоня, вишня, сирень, черемуха...
Бычков подошел и выключил радио. Стало тихо.
– Черемуха… – вдруг пригорюнился он. – Помню... Кусты белой душистой черемухи у бабкиного дома в палисаднике. И я – молодой, сильный. И Людка молодая, веселая, с белым букетом. Всё помню. Казалось, совсем недавно это было. А вот уже сижу один, никому не нужный...
Стало обидно... до боли в сердце. Бычков налил еще, выпил. Боль не проходила. Он посидел, подождал и внезапно стукнул  кулаком по столу.
– Почему не нужный... – встал, прошел по кухне спортивным шагом, взмахнул сильной рукой: – Надо бороться! По-революционному! Как в кино! – настроение улучшалось. – Какие были фильмы про революционную борьбу? Был такой  старый фильм «Заре навстречу», – вспомнил Бычков. – По телику показывали. Там большевик Сапожков после окончания срока ссылки занимался в Сибири революционной пропагандой и агитацией. Ему жена помогала, Варя. Красивая актриса ее играла.
– Погоди, Ара! – Бычков сходил к себе в комнату, принес тетрадь и карандаш, уселся за свой стол, накатил еще одну рюмку, опять занюхал букетиком кинзы… И вдохновение пришло!
– Верхи не хотят управлять по-старому, а низы не хотят жить по-новому? Это что же? Революционная ситуация выходит! Так?
– Р-р-ревор-рюция! – закричал попугай и так захлопал крыльями, что красный шарик, бессильно висевший, весело взлетел.
– Молодец, Ара! Понимает. Потому что из Америки. Там тоже пролетарии есть. Рот фронт! – поднял в приветствии сжатый кулак Бычков, подошел к клетке и подлил в корытце попугая свежей водички. Тот тут же стал мыться.
– Умывается, как кошка, – полюбовался он на него. Настроение у Бычкова достигло таких высот, когда всё вокруг кажется правильным и справедливым по отношению к себе. И ты сам – сильный и смелый. И впереди у тебя светлое будущее. Ему даже захотелось запеть свою любимую: «Я в весеннем лесу пил березовый сок...»
Но Бычков поборол себя: недостаточно революционная песня! Он встал в центре кухни, как на броневике или, на худой конец, на танке Т–34 и сказал:
– То, что низы не хотят жить так, как сейчас живут, это точно. Всегда так и везде. Плохо живут рабочие. Особенно сейчас. Заводы позакрывали. Людей – на улицу. Денег нет. Конечно же, пролетарии хотят изменений своей жизни в лучшую сторону. Это понятно.
– А верхи? – показалось, что спросил попугай.
– Верхи? Наша власть?  – задумался Бычков, потом развел руками: – У нее-то как раз всё хорошо! И правят в свое удовольствие, и всё могут, и разобрали меж собой наше народное! И теперь и сыты, и деньги есть, и что бы не сделали, какую бы хрень не наворотили – всегда оправдание найдется. Журналюги за деньги всегда в их пользу всё объяснят. И суды за них. И менты продажные. И попса звездная наша. Деньги стругают! То, о чем мечтали! Ну так как, есть признаки революционной ситуации, а Ара?
– Ревор-рю... – поддержал попугай и захлопал крылья.
Тут в дверь позвонили, и Бычков пошел открывать, в раздумьях не обратив внимание на предупреждение, которое сам повесил и которое гласило:
Не впускать чужого!
Он подошел и открыл дверь…

На пороге стоял веселый Наум. Одной рукой он держал бутылку водки, а другой прижимал к груди газетный сверток.
– С праздничком, что ли!
Пошли на кухню. Наум выставил бутылку на стол, разворошил сверток и осторожно извлек из него горшок с шипастым кактусом.
– Вот держи! Подарок тебе к Первомаю! – вручил он кактус Бычкову. – На тебя похож!
– И чем это? – Бычков осторожно взял подарок в руки.
Кактус был красивый. На остриях темно-зеленых, глянцевых ребер торчали в разные стороны мощные золотистые колючки. На верхушке кактуса они густо сливались в желтенькую шапочку.
– Чем похож? Такой же колючий, как и ты, когда трезвый. Поэтому сразу предлагаю выпить! Кстати, у растения есть имя. Его зовут эхинокактус.
– Эхинококк – род ленточных червей. Личинки эхинококков – опасные паразиты человека, вызывающие эхинококкозы, – вдруг сказал кто-то высоким надтреснутым голосом.
Бычков испуганно глянул за спину Наума. За ним стоял незнакомец, весь в черном и в шляпе. Как он вошел, он и не заметил. Мнительным Бычков не был. Но после слов про червей-паразитов у него в желудке появились неприятные ощущения. Он тут же поставил кактус на подоконник, брезгливо посмотрел на ладони и непроизвольно вытер их о себя.
– Познакомьтесь!
– Осип Бролер. Писатель, – мужчина снял шляпу и с достоинством кивнул.
– Я подумал – санитарный врач. Про червей-то откуда знаете? – хмуро спросил Бычков.
– Всё знать – его кредо! – ответил за писателя Наум и пояснил: – Его поэт Митя Коровин в редакцию привел.
– Меньше знаешь – крепче спишь! А он, значит, совсем не спит? – отомстил писателю за червей нетрезвый, но всё равно, колючий Бычков.
– Спит, спит! И еще как! – опять ответил за писателя Наум. – Тебе еще предстоит в этом убедиться.
– Это как это?
– Потом... потом объясню! – махнул тот рукой, повернулся к писателю и представил Бычкова: – Это и есть мой друг, о котором я вам говорил...
– Юрий Валентиныч, – официально закончил за него все еще хмурый Бычков.
– Очень приятно, – кисло улыбнулся писатель.
– Ну, будем праздновать? Приглашай! – хлопнул Наум по плечу Бычкова. Тот поставил на стол миску с крашеными яйцами, солонку с крупной солью, хлеб и букетик кинзы.
Чокнулись крашенками. Облупили по яйцу. Выпили, закусили.
После третьей к Бычкову вернулось благодушие, и, вспомнив про начатое и не завершенное им дело революционной борьбы, он повернул разговор на эту тему, коротко объяснив непонятки с «верхами». С «низами» было всем понятно.
– Простые работяги, пролетарии умственного и физического труда, вышедшие требовать справедливости и закона, требовать избавления от власти воров-миллиардеров – мне братья! – строго сказал писатель.
– Р-р-работ-тяг-га! Пр-р-роретар-р-рий! Бр-р-ат! – поддержал его Ара.
– И тебе большое спасибо, дорогой! – привычно откликнулся писатель на лесть, даже не поняв, что это сказал попугай.
– А вот ты, Юрок, к пролетарию какого труда себя причисляешь? Умственного или физического? – хитро поинтересовался Наум.
– И того, и другого! – замотал головой Бычков и объяснил: – Мне, как менту-гаишнику, пусть бывшему, нужны и голова, и сила, и чистые…
– ...ноги! – подначил Наум.
– А-а… – отмахнулся от него Бычков и спросил у писателя: – А вы к кому себя причисляете?
На что тот ответил сразу, отчеканив:
– Я – люмпен-интеллигент! Я – маргинал! Я – свободный художник-мыслитель.
– Это как это? – растерялся Бычков.
– Это значит – ни вашим ни нашим, ни туда ни сюда, – ухмыльнулся Наум.
– А как же, что брат, говорили? – осторожно напомнил Бычков.
– Порядочный человек всегда может назвать себя братом другого порядочного человека, – объяснил гость так убедительно, что Бычков решил с ним не спорить.
– А вот то, что вы про простых работяг говорили, которые вам братья – давайте напишем! Честный текст прокламации! – взволнованно предложил он и налил всем по полной. Выпили и стали сочинять. Сочиняли друг Наум с писателем Осипом, а Бычков еле успевал записывать.
Если бы он знал, чем обернется ему эта прокламация, не стал бы этого делать. Но он был в азарте! Когда всё записал, перечитал вслух и предложил подписаться под текстом: «Чтоб всё серьезно было!»
И все втроем подмахнули свои подписи. Рядом с каждой Бычков написал фамилии печатными буквами, поставил число и время.
– Этот день и час войдет в историю! – потряс он бумагой.
В это время из коридора раздался звук открываемой двери, громкие раздраженные голоса, и на кухне появились подруги, взвинченные и недовольные. Сердечные подруги умудрились поругаться даже в церкви.
– Ой! – по-кошачьи округлила зеленые глаза Светлана Леонидовна, тут же превратившаяся в Светку. – Это что же? Сам Бролер?
– Знаешь его, что ли? – удивился Бычков.
– Да! Это – властитель дум! – восторженно сверкала кошачьими глазами Светка.
– Ну да! – открыл тот рот.
– Ну уж и властитель, – усмехнулась всё еще недовольная Капитолина Кузьминишна.
Писатель поблагодарил защитницу кислой улыбкой. Удивительно, но эта кислая улыбка очень подходила к его внешности.
Светка ответила улыбкой счастливой.
Тут в коридоре затопали, и на кухню заглянул вернувшийся из цирка Кузя.
– С праздником, соседи!
– И тебя, сосед! – откликнулся Бычков и представил его: – Это наш Кузя!
Писатель неодобрительно скользнув взглядом по его шортам.
Кузя кивнул и исчез.
– Странно ваш Кузя одет! – усмехнулся писатель.
– Чего тут странного? Он – цирковой артист. Это костюм, как его... баварца, – тут же вступился за Кузю Бычков и пояснил: – С выступления...
– Так из одного... сообщества одеваются.
– Не нравится? Не любите это сообщество? – тут же вступила в разговор Капитолина.
– Простите великодушно, но эти бедные ребята…  Они – просто психи ненормальные. Нормальные, это – такие, как мы с вами!
– Кузя – не пи.арас, он этот… трансвестит, потому что в бабском кимоно ходит, и еще – пролетарий физического труда! – опять заступился Бычков за соседа, с которым сам еще утром собачился почем зря. «Сосед – свой! А своих не сдаем!» – и недобро посмотрел на писателя.
Наум кашлянул. Писатель взглянул на него и, вспомнив про обещанное проживание у Бычкова, тут же быстро заговорил:
– Одна секундочка! Извините, Юрий… э-э...Валентинович! Вы меня не поняли! Ваш... Кузя, как вы говорите? Трансвестит?
– Да! – с гордостью сказал Бычков.
– Но это же совсем другое дело! – воскликнул писатель.
– Стало быть, тоже брат?
– Ну... В каком-то смысле!
– Писатель умнеет на глазах! – с иронией воскликнула Капитолина, выкладывая из корзинки освященные крашенки. Развязала узелок с куличом. Светка поставила бумажные цветы в вазу и вышла в коридор к зеркалу, чтобы проверить прическу и накрасить губы.
– Насчет умнеет... – писатель выразительно посмотрел на Наума: «Про просьбу мою помнишь?» – «Помню-помню...» кивнул тот.
– Извините. Я – на минуту… Писатель вышел из кухни.
– Юр, к тебе просьба, – сказал Наум. – Можно он переночует у тебя пару дней? У меня нельзя – семья брата в гостях.
– А этот... твой поэт Митя, что к себе не взял?
– У него – теща.
– А-а... А в гостиницу? Сейчас в любой места есть.
– Он говорит, что сейчас такие правила придумали, что нужна регистрация какая-то! А он того...
– Что – того? Он что, диссидент?
– Да нет! Его от одного этого слова в дрожь бросает. Юрок! Ну на пару дней всего!
– На пару... – всё еще сомневался Бычков, потом пожал плечами. – Ладно.
– Что значит ладно, Валентиныч? – возмутилась Капитолина. – А у нас спросить? Мы – соседи и тоже право имеем сказать: можно или нельзя! Сам же объявление на дверь про чужих повесил.
– Что за объявление? – не понял Наум.
– А-а... Это... Это да... Понимаешь... – и Бычков, как можно связно, рассказал про Федула, про заговор, про забытый веник, про Переполоха.
– Юр! Ха-ха-ха... Не могу... – захохотал Наум. – Ты что, серьезно?
– Тебе ничего не грозит, вот ты и ха-ха-ха! А нам грозит! – обиделся Бычков и сказал твердо: – Нет.
– Нет! – сказала Капа. – Кузя тоже будет против.
Вошла Светка с радостным лицом. Она только что в коридоре видела писателя, который прошмыгнул мимо нее в туалет.
– А давайте мы ему проверку устроим? – предложил находчивый Наум. – Нечистый или чистый? Переполох он или нет?
– А что за проверка? Кому?
– Кому надо!
– Свеча есть?
– У меня есть, – сказала Капитолина. – Но не дам! Сретенская! Для особых случаях при испрашивании помощи в решении жизненных проблем.
– Кузьминишна! Это как раз наш случай!
Недовольная Капа сходила к себе, принесла свечу.
– Проверка такая! – тут же начал Наум. – Нужно подержать зажженную свечу у писателя за спиной. Если пламя начнет чадить, а писатель не будет отбрасывать тень, то значит... в нем есть нечистая сила.
– И что с ним тогда делать?
– Ничего. Просто у себя его не оставите.
– В писателе должно быть немножко нечистой силы! – воскликнула Светка.
– Глупости, подруга, не городи! Ты во мне, как в писателе, ее наблюдала?
– Сравнила! Ты и он?! – задохнулась подруга. – Он – пророк! Он гениален, беспощаден, большинством не понят!
– Светлана Леонидовна, вы – гнида!
– Дамы! Заткнулись! – прикрикнул на них Бычков. – Судьба решается.
– Чья? Бролера?
– Моя! Наум, зажигай!
Наум чиркнул спичкой. Потрескивая, свеча разгорелась. Пламя было ровное и высокое. Запахло, как в церкви. Позвали писателя. Он вошел и даже поежился от этой мистической картины. «Точно, сумасшедший дом! Может, не оставаться в этом бедламе?» – подумал, но взял себя в руки и спросил:
– Что, лампочка перегорела?
– Повернитесь, пожалуйста, к нам спиной! – сказала Светка.
– Зачем?
– Давай-давай, поворачивайся! Проблему твою решаю! – с напускной грубоватостью сказал Наум. Писатель повернулся лицом к стене.
Светка взяла зажженную свечу и осторожно подошла к нему. Свеча горела ровно и спокойно. Без черного дыма. А на стене, наползая на потолок, согнулась черная  писательская тень. Вроде бы даже с рогами. Тьфу-тьфу-тьфу...
– Есть тень! – радостно показала на стену Светка и быстро задула свечу.
– Он – не Переполох! – Наум щелкнул выключателем.
– Арар-р-р-ма! – услышав знакомое слово, заорал попугай Ара. Писатель испуганно глянул на него: «Точно сумасшедший дом!»
– Можешь пожить у меня, – недовольно сказал Бычков. – Пару дней.


Ночные разговоры

Писатель не съехал через пару дней, как обещал Наум, а задержался в коммунальной квартире надолго. Время его проживания здесь было отмечено множеством мелких событий, которые можно определить одним словом – «переполох». Это слово, сказанное однажды Бычковым, запомнил умный попугай Ара и всякий раз при появлении писателя кричал: «Арар-р-ма!»
Тот только испуганно косился на него.
Утром писатель уходил по делам.
Сначала он наносил визит в одно известное книжное издательство. Как и все начинающие, он уже «потерся» в менее известных и, как и все, кому удалось прильнуть к своей кормушке-издательству, тоже прильнул к одному и своими визитами туда напоминал о себе, прильнувшем, и стало быть – родном и верном ему.
Потом «стариком Саббакиным» шел в редакцию газеты «Соплеменник» на интервью к своему юному другу Мите Коровину. В «Соплях» можно было перекусить в буфете, что писатель и делал, а потом, в тайне от родного издательства, бежал в другое. На всякий случай. Потом надо было успеть на радио. Там обещали несколько минут эфира по актуальному вопросу политики. Потом – на телевидение, на частный канал. Там, под светом прожекторов, на телекамеру он рассуждал о судьбе России. Где, между делом, сказал, что северный Кавказ надо отделить: пропахать шестиметровую контрольно-следовую полосу, намотать два ряда колючей проволоки, установить визовый режим. Красиво сказал. Образно. Потом был еще на одной радиопередаче. Потом еще...
Уже в сумерках возвращался он в коммуналку и представлял себя шахтером, вышедшим на поверхность из забоя. Чем он отличается от чумазого после смены шахтера? Во-первых, не чумазый. Во-вторых, тот тела людей согревает, а он – людские души. Только уголек, который шахтер в шахте нарубил, сгорел и всё, а его книги – вечны!
Так думал он, идя мимо ярко освещенных витрин магазинов. Огни богатых витрин раздражали и поддерживали критический настрой его мыслей.
Писатель повернул на свою улицу, по-вечернему тускло освещенную. Неожиданно с дороги прямо перед ним на тротуар свернула машина с тонированными стеклами. Писатель напрягся. Он мог бы обойти ее по газону, но не стал. Тротуар – для пешеходов! А не для «новых русских», даже на таких навороченных «меринах». Двери, передняя и задняя открылась, из машины вышли двое бородатых мужчин с сумками и, не спеша, переговариваясь на своем, пошли к дому...
«Хозяева жизни, тоже мне!» – возмутился писатель про себя, продолжая стоять на месте. Вдруг черное стекло поползло вниз. В темноте салона стал виден орлиный профиль мужчины. Он повернулся в сторону стоящего, блеснул белок глаза, и прямо под ноги Бролера щелчком была выброшена недокуренная сигарета. Потом стекло медленно и бесшумно поднялось, и машина осталась стоять на месте. Сигарета ароматно дымилась под ногами.
– Спасибо великодушнейшее! – с иронией произнес возмущенный писатель и пошел обходить машину сзади. Зайдя в тыл «мерина», ему захотелось пнуть ногой в его зад, и он уже даже занес ногу, но взглянув на непроницаемо-темные стекла, благоразумно сдержался, обошел машину и пошел по тротуару, бормоча:
– Ну до чего наглая нация... Но люди чести, надо сказать... Интересно, почему он остановился прямо передо мной? Узнал? Может, передачу смотрел? Надо мне поаккуратнее со словами.
Сзади хлопнула дверь. Писатель обернулся, увидев мужской силуэт у машины, убыстрил шаги. И услышал, что мужчина идет за ним.
Он, чуть ли не бегом, завернул под арку, ведущую во двор дома. В проходе кто-то стоял, задумчиво прислонившись плечом к стене. Женщина. Писатель разглядел стройные ноги на каблуках, напрягся, глянул через плечо... Сзади никого не было. Тогда, держась другой стороны, он пошел как можно быстрее. Силуэт ожил, оторвался от стены, блеснули восторгом круглые кошачьи глаза.
Он узнал подругу соседки Капитолины Кузьминишны. Светлана Леонидовна, кажется. Она протянула ему букет цветов.
– Я вас жду! Я, знаете...
– А-а! Да-да... – не дослушав, писатель прошел вперед, во двор. Там, на свету из окон, достал из портфеля свою книгу (он всегда носил их про запас), подписал и вручил. От цветов отказался, вежливо попрощался и быстро пошел к дому, но Светка побежала за ним, вбежала в парадное. Она бежала за ним по ступенькам, бормоча что-то восхищенное и пытаясь всунуть ему цветы. Писатель был неумолим, пер молча и цветов не брал.
Дошли до двери.
– Вы, наверное, меня не узнали? Я – Света, подруга Капы! Помните, нас знакомили?
– Да что от меня сегодня всем надо? Только сейчас вот тут, недалеко на улице какие-то кавказцы на машине загородили дорогу, окурками швыряются! Гнать их всех отсюда! Освободить город от них!
– Да-да! Надо! Обязательно! Освободим! Только сначала объясните мне... Скажите...
– Мадам! Что вы хотите, чтобы я вам сказал? – раздраженно крикнул писатель. – Читайте мои книги! Я в них всё сказал! Соображайте сами!
– А-а... – растерялась Светка и захлопала накрашенными ресницами, чем окончательно вывела писателя из себя:
– И не надо строить глазки! В том смысле, в каком вы хотите стать моей поклонницей, у вас не получится!
– В каком-таком смысле? – так искренне удивилась она, что писателю стало неудобно, но только на миг, потому что он был человеком осторожным и женщин боялся, не любил и не щадил их.
У него уже был случай с одной знакомой, которая стала оказывать ему знаки внимания, которые ему решительно были не нужны. Но порвать знакомство с ней и ее мужем он не мог. Их помощь была нужна ему, начинающему литератору. И он терпеливо сносил ее искреннюю влюбленность. Но когда, наконец, появилась возможность расстаться с ними без ущерба для себя, он отомстил и ей, а заодно и ее мужу. Мужа неприлично высмеял в своем рассказе, а про его жену, свою поклонницу, так же неприлично насплетничал общим знакомым.
И сейчас писатель молча и решительно отстранил Светлану Леонидовну в сторону, прошел к двери, открыл ее запасным ключом Бычкова, вошел и захлопнул дверь за собой, даже не оглянувшись. В глазок, правда, не удержался, посмотрел...
Озадаченная поклонница растерянно стояла на площадке. Потом повернулась, сошла на ступеньку вниз и села на нее прямо в своем светлом плаще. Плачет? Нет, плечи не трясутся. Хоть бы ничего не сделала такого прямо здесь...
Но тут она встала, оглянулась на дверь, глаза недобро сверкнули...
И, швырнув цветы прямо в глазок (писатель даже отшатнулся), поскакала вниз. Застучали каблучки...
Ох, уж эти бабы!.. Любовь – это всегда коварное искушение, и тот, кто искушает тебя любовью, отнюдь не обязательно желает тебе добра! – рассуждая так, он снял плащ в прихожей, переобулся в новые бычковские тапки, большие ему по размеру и, шаркая ими, прошел на кухню.
Там, за столом сидел Бычков в очках и читал газету.
Писатель достал из портфеля бутылку водки и выставил перед ним на стол.
– Это что, мне? – усмехнулся тот, посмотрев на нее поверх очков.
– Ну как бы…
– И что, теперь каждый вечер будешь приносить?
– Ну, – неопределенно пожал плечами писатель.
– Это как: в знак нашей дружбы или за мою услугу? – сняв очки, докапывался до истины Бычков.
– Ну это... как бы... разрядиться после трудов праведных! 
Бутылка с водкой одиноко стояла посреди пустого стола. Пить Бычкову вдруг не захотелось: «Что ж он пожрать-то ничего не купил? Что я – алкоголик, что ли... вот так, без повода и без закуски?» Писатель сонно сидел за столом в вынужденном ожидании распития. Бычков пошел за посудой.
– Ну что? Как день прошел? Доволен? – спросил, ставя рюмки на стол.
– Тупая литературная общественность! – уныло скривился тот.
– Ну а чего тогда ходишь, выступаешь, встречаешься? – Бычков открыл холодильник и разглядел его содержимое. – Раскручиваешься? Достал банку с любимыми солеными помидорами и тарелку с холодной вареной картошкой, поставил на стол.
– Извини, другой закуси нет! – выловив два помидора, положил на тарелку. Бутылка водки стала смотреться приличнее.
– Ну давай! Разливай!
Бролер ловко и привычно свинтил крышку, разлил. Выпили.
– Зачем хожу, спрашиваешь? – он засосал помидор, налил по второй. – Ну, вздрогнули, и я тебе попробую ответить.
Вздрогнули, закусили холодной картошкой, и писатель начал говорить:
– Видишь ли, писателю надо заботиться о том, чтобы его облик, его творчество, его биография, его внешний вид, его самоподача… и главное  – его умение наладить контакт с журналистами и читателями находились в некоей единой гармонии! Другими словами, я создаю себе биографию.
– А-а... – понимающе кивнул Бычков. – Тогда, конечно. А то я думаю, вот сказал ты, что хочешь тихо сидеть и книжки писать, а сам из радио не вылезаешь, да на встречи разные бегаешь. Как это понять? А если биографию для будущего готовишь, тогда понятно. Как же иначе? Сейчас все так, каждый как может. Вон наша эстрада! Чего только не придумывают, чтобы про них не забывали. Потом конечно стыдно будет. А сейчас деньги совесть застят.
– Я, на минуточку, о другом. Я же – не они! Сам понимаешь! Я и они! Пф-ф-ф!
Они ж абсолютно ни хрена не знают. Они же необразованные, абсолютно невежественные люди! – писателя немного повело от выпитого.
– Они – певуны! Зачем им образование? Это – лишнее, – согласился Бычков, наливая по третьей. Разговор под водочку пошел хорошо.
– А вот, всё-таки, интересно, как писатели пишут. Вот как так слова складывают, чтобы интересно другому было? А?
– Это, брат, наука! Вот я написал: «Бубенчик звенел в ночи – динь, динь, динь...» А ты читаешь и уже слышишь и видишь его!
– Ну давай за это! – Бычков налил по полной. Выпили. Бролер задумчиво закурил, пришли приятные мысли о вечном. Бычков тоже задумался. Он думал про бубенчик писателя, который звенит – динь-динь-динь... и не мог услышать и увидеть! Ему это не понравилось. «Что, воображения что ли у меня нет?» Представил... бубенчик, он же, как погремушка...  прислушался... Да нет, воображение есть! Просто бубенчик не звенит. Бубенчик чаще всего бренчит, побрякивает, ну... гремит, когда их много. Иногда бормочет. Звук у него не звенящий, а глухой, тусклый. Подумал так, и сразу представил!
Бычков искоса глянул на вдохновенное лицо мастера слова и вспомнил эпизод из своей юности. Друг Наум собирал почтовые марки по теме живописи. Любил похвастать и с гордостью демонстрировал Бычкову и просвещал его, рассказывая о русской живописи, рассуждал о композиции картины, о художнике. Подошла бабка Наума: «Што это вы здесь глядите?» «А вот, бабушка, картинку на марке. Видишь, пашет крестьянка.» Бабка подслеповато прищурилась: «А не скородють это?» «Бабушка!» – закричал Наум. – «Вот же написано тут: Венецианов. «На пашне»! Иди, старая, не мешай!» Бычков пригляделся: «А ведь действительно, скородят! Вон – борону тащит!» Они растерянно оглянулись на бабку, но она уже ушла.
– А не бренчит ли бубенчик? – спросил он писателя.
– Э-э?.. – не понял Бролер.
– Бубенчик, говорю, не звенит, а бренчит! – сказал Бычков. Сказал и, как бабка Наума, ушел из кухни.

                ***

– Слушай, когда ты пишешь? – однажды спросил писателя Бычков. – Ты ж всё время где-то бегаешь. Вон наша Кузьминишна безвылазно сидит дома, пишет. Ну раз-другой сходит на встречи. А ты всё время говоришь... говоришь... на радио, и в газетах интервью твои печатают. Вон теперь – по телеку!
– Объясняю еще раз. Во-первых, я уже всё, что надо, написал. И написал очень много. Во-вторых, всегда можно разделить два момента, которые сегодня звучат так: есть товар, а есть бренд. Самый раскрученный бренд в литературе такой: великий писатель. Отчего не попытаться? А?.. – писатель в подпитии был доверителен с Бычковым. Они выпивали уже не первый раз. И выпивка их сближала и располагала к доверительности.
– Понимаешь, я уже завоевал репутацию неподкупного и независимого писателя. Теперь я должен конвертировать ее в коммерческий успех! – продолжил объяснять он, разливая по рюмкам.
– Ну за успех! За этот! – Бычков понимающе потер большим пальцем об указательный. Они выпили.
– Вот слушай: есть две темы. Я их нащупал первый. Мигранты и пи.оры. Про первых: не хрен пускать чужих и считать их «своими»! Не хрен!
– Ну, – неуверенно сказал Бычков, удивленный преображению писателя. Ну вылитая соседка с первого этажа, толстая торговка с базара… Не старая еще, а грубая.
– Объясняю свою концепцию, – перешел на другой язык писатель, уловив удивление собеседника. – Вот мы – христиане, так?
– И ты тоже?
– А кем мне еще быть?
– Ну не знаю, – пожал плечами Бычков. В различиях религий он был не силен.
– Раз не знаешь, тогда слушай! Есть разные цивилизации. И чем примитивнее цивилизация, тем наглее ее представители в условиях, когда им много позволяется...
Писатель говорил долго и складно. Бычков слушал и соглашался с ним. От этого единомыслия, он чувствовал себя солиднее и умнее.
 – Осип Михайлович! – уважительно обратился он к оратору по имени и отчеству. – Умный ты мужик и геройский! Не боишься правду-матку резать! Даже по радио режешь.
– Да, милый мой, дорогой, ты прав. Вот, к примеру, возьмем демократию, – воодушевился писатель, разливая по рюмкам. Бычков посерьезнел, настраиваясь на серьезную тему.
Настрой сбил веселый Наум, заглянувший на огонек. Подсел к столу, ему налили. Выпили. Посмеялись. И Бычков снова настроился на серьезный разговор.
– Ну, Осип Михайлович, давай дальше за демократию, – напомнил он. Писатель закурил и продолжил...
– Да! Так вот... Сегодня мы имеем в Европе очень интересную подмену сущности демократии кратким набором ее атрибутов.
– Конкретнее!
– Запросто. Свобода миграции, неприменение европейцем насилия ни по какому поводу, права сексуальных меньшинств и их уважение обществом.
Наум ухмыльнулся.
– Что, несогласен? – прищурил глаза писатель. Они уже были на «ты».
– Отчего же. Согласен.
– Я тоже на все сто согласен. Давай за это! – Бычков налил по полной.
– А я – только на девяносто! – Наум выпил и продолжил: – Десять процентов попробую объяснить. Насчет миграции. Ты, Ось, ведь и сам мигрант. Твоим сезонным миграциям никто не препятствовал. Да и сейчас с местом оседлостью ты не определился.
– Вообще-то, я уже объяснил свое положение.
– Так и каждый тоже свое объяснит. Спроси у любого. У каждого – причины. И гораздо серьезнее, чем у тебя. Теперь о «не сопротивлении злу насилием». Вот ты в Америке бывал, интервью раздавал. А Америку не понял. Страна эмигрантов, сильных и деловых людей. Оружие разрешено. С помощью его человек всегда защитит себя. Потому что в Америке человек выше государства. В Германии, о которой ты так пренебрежительно говоришь, законы таковы, что там государство защищает человека. И он знает, что всегда на него может рассчитывать, что он вызовет полицию, и дальше с преступником будут разбираться государственные органы. А у нас – государство над человеком. Человек – ничто перед ним, перед судами и правоохранительными органами.
 – Ну а про пи.арасов что скажешь? А, Абрамыч? – прищурился Бычков. – Ведь прав писатель, что они только е.утся, а не размножаются. И толку от них никакого нет для развития этой самой цивилизации. Нет ре-про-дуктивной функции! – умными словами закончил довольный оратор.
– Ага, пьяница, нашпокавший в результате механизма репродуктивной функции пятерых, и Чайковский с его музыкой! Один – нормален, другой – бессмыслен! Так, что ли?
– Я не могу спорить с тобой, ибо это лишено смысла.
– Да я и не спорю…
– Не надо пи.деть! Я этим занимаюсь всю свою жизнь! А ты мне хочешь доказать, что ты умней меня! – не на шутку разошелся Бролер.
Бычков в очередной раз удивился. Такого его он еще не видел и такой лексики от него не слышал. Правда пользовался писатель ею как-то неумело и не по делу. Бычков даже испугался: не случился бы с ним какой припадок.
Не случился.
Наум отправился домой, а Бролер – в комнату Бычкова спать.
 

Бычков пишет прокламацию

Время шло, писатель не съезжал. Однажды утром он, как всегда, убежал по делам. «Куй железо, пока горячо!» – напутствовал его Бычков.
Он уже знал, что в каком-то издательстве ему удалось уболтать кого-то главного, и тот согласился издать его старые тексты, собранные в книгу под новым свежим названием. И писатель каждый день бегал в издательство, как на свидание.
Перед тем, как уйти, он вытряс из своего портфеля кипу газет, которыми бесплатно затарился в многочисленных местах своих визитов.
Оставшись один, Бычков уселся за свой стол на кухне и с удовольствием зашуршал газетными листами. Внимательно рассмотрев обнаженку в «Соплеменнике» и, не найдя девиц красивыми, он изучил рекламу с голым мужиком в облаках: «Работайте с нами. Это поднимет вас ввысь!»
Что надо делать, чтобы подняться, объяснено не было. Бычков переворошил газеты. Одни «Сопли». Под ними затерялась серьезная газета  органа КПРФ «Политическое просвещение».
Бычков посерьезнел, достал ее из-под газетной кучи и стал читать.
«...когда говорят, что в России утвердилась диктатура капитала, с этим никто не спорит: в принципе, всё так и есть. А вот "диктатура пролетариата" в наше время как-то не выговаривается...» – прочитал Бычков и разволновался.
Он думал об этом сам, но не мог сформулировать вопрос.
А тут был сформулирован вопрос и дан ответ: «Может, из-за того, что современный российский пролетариат в таком распыле и раздрае, в таком смирении перед новыми хозяевами жизни, настолько оболванен и усмирен карманными у власти профсоюзами, что никак не тянет на роль гегемона. Страх потерять работу, остаться без средств к жизни лишает людей сил и воли к борьбе. Даже у стариков-пенсионеров боевой настрой куда выше...»
– Конечно, выше! – даже вскрикнул Бычков, вспомнив про написанную прокламацию в тетрадке. Куда он ее засунул, забыл. Пришлось искать.
Тетрадь нашлась у него на кухонном столе. Смятая, она была уже приспособлена под подставку. На ней стоял заварочный чайник. Бычков снял чайник, разгладил обложку, раскрыл тетрадь. Текст был на месте.
Он выдернул лист.
Потом он сходил в копировальный центр и на свои деньги сделал несколько десятков копий. Дома на кухне сварил клейстер, налил в баночку, завинтил крышкой. Наметил план расклейки по городу. Выбрал места, где всё еще работали старые предприятия. Новые фирмы не включал. Там один бесхозный «планктон», как их называют в газетах серьезные критики общества. Расклейку наметил на раннее утро следующих дней.

И теперь каждое утро Бычков вставал раньше всех и уходил из дому.
Со старым, ободранным дипломатом в руке, он объезжал все намеченные места и осторожно, с оглядкой расклеивал прокламации. Что будет дальше и какой прок от этого, он пока не знал. И не думал. Он чувствовал высокий боевой настрой. Для него это было, как модный сейчас «экстрим», когда можно пощекотать нервы от поступившего в кровь адреналина.
Об «экстриме» и адреналине ему рассказал Кузя. Он, как цирковой гимнаст, знал толк в этом. Но предупредил, что главное – вовремя заметить, когда заканчивается экстрим и начинается пи.дец. Бычков вспомнил его слова, когда этот самый пи.дец начался. Он, как и полагается, подкрался незаметно.
Бычкова поймал охранник предприятия при очередной акции расклеивания прокламаций. Куда-то звонил. С кем-то разговаривал. Ждал указаний. Бычков угрюмо сидел на стуле в комнате охраны.
Потом за ним приехали. Не менты. А какие-то штатские, вежливые. Посадили в легковую машину и куда-то повезли.
«Убивать?» – щекотал нервы адреналин.
Привезли на Лубянку. Бычков про это место много слышал. Когда мимо проходил, всегда думал, что не дай бог сюда попасть. Страшное место. По телеку рассказывали.
И, вот ведь, попал!


Бычков на Лубянке
 
 На Лубянке с ним беседовал начальник, строгий мужчина с короткими жесткими усами и в штатском. На массивном рабочем столе лежала стопка прокламаций, изъятых у Бычкова, когда его «приняли». Сам Бычков сидел на табуретке перед начальником и боялся пошевелиться. Его не оставляла мысль, привинчена ли табуретка к полу, и он боялся это узнать. Он пытался представить себя революционером Сапожковым из старого фильма. Не получалось, и от этого он чувствовал себя неуверенно.
– Кто вам дал эти прокламации? – кивнул на стол начальник.
– Никто не давал.
– А откуда ж они взялись?
– Не знаю, – Бычков решил все отрицать.
Начальник помолчал, побарабанил пальцами по столу, прикидывая, как разговаривать с таким «революционером» и, сменив строгий тон на участливый, спросил:.
– Ну и зачем вам всё это нужно?
Бычков не поддался на провокацию и, вспомнив, как держался на допросе революционер Сапожков, с вызовом ответил на вопрос вопросом:
– Что именно?
– Призывы к революции, – спокойно объяснил штатский и по-доброму поинтересовался: – Вам что, плохо живется? Вы же – пенсионер. Пенсию получаете. Живи не хочу, в свое удовольствие!
– Российский пролетариат в распыле и раздрае! Он оболванен и усмирен... – с трудом вспоминал Бычков слова статьи из «Политпросвещения». – Он бедствует! А власть не справляется со своими обязанностями! Революционная ситуация зреет!
– Отнюдь. Власть неплохо со всем справляется. И революционная ситуация еще не созрела. Куда вы спешите?
– А почему народ так плохо жить стал?
– Ну не сразу. Не сразу, чтобы всем хорошо, – и чекист умело направил разговор в нужное русло: – Вот представьте, что вам дали власть. Что бы вы первым делом сделали? Сначала – для себя. Вам ведь что-то нужно?
– Ну... вообще-то я в коммуналке живу. Мне бы однушку какую. Только не на окраине! И от машины я б не отказался. Ну и пенсию побольше.
– Понятно, – продолжал начальник кабинета. – Итак, вы, как власть сначала  себе однушку… потом «Жигули»! Или вы уже на «Копейку» не согласны?
– Ну почему? Если не битая, то можно... – возразил Бычков и хотел спросить: «А пенсию?», но понял, что он что-то не то говорит. А начальнику этого было мало. Он решил добить уже лежащего Бычкова:
– Стало быть, блага вы начнете раздавать с себя? – сказал и потянулся к пачке «Беломора» на столе. Вытряхнул одну папиросу, продул ее и стал приминать мундштук. Сердце Бычкова ухнуло куда-то вниз и затрепетало маленьким зайчонком.
– Я ж не это имел в виду... – начал бормотать он.
– Да это понятно! – сказал чекист, прикуривая от спички и разгоняя от лица дым. – Вот видите! Власть – такие же люди, как вы. Им тоже «однушку» хочется!
– Ну да! И не только «однушку»! – снова осмелел Бычков.
– Вы же всё понимаете. Вот и они – сначала, чтобы самим хорошо жить. У них ведь тоже семьи, жены, дети, родственники, друзья, хорошие друзья и хорошенькие знакомые... – широко улыбнулся начальник. Улыбка у него была располагающая, добрая и казалось, что он всё время сдерживается, чтобы не улыбаться и чтобы казаться строгим. Такой душка-сосед по дачке в шесть соток! «Не – душка!» – выдавали его глаза: умные и проницательные.
– И этим тоже: кому – «копейку», а кому – иномарку, – уже без улыбки продолжил он. – Надо обеспечить. Кто знает, что там впереди? Обеспечат, а потом и до остального народа очередь дойдёт. И всем будет хорошо! А вы всех только путаете. Вы же сами – бывший милиционер. Не рабочий. Кто прокламацию-то сочинил? Не вы ведь? Или, может, это сочинил оболваненный и усмиренный пролетарий в распыле и раздрае? – засмеялся штатский. Лицо его расплылось, и чекист опять стал похож на добродушного соседа по даче.
– Нет, не я. Тот, кто сочинил – не пролетарий, – Бычков подумал, собрался с духом и сказал: – Это – писатель Бролер. Сказал и тут же вспомнил киношного революционера Сапожкова. Тот молчал на допросе про своих единомышленников. Но писатель не был его единомышленником. Он был «Переполох». Вот об этом Бычков не стал говорить. Да и после вчерашнего случая, произошедшего в коммуналке, Бычков испытывал к нему неприязнь. Поэтому писателя было не жалко. Этот выкрутится. Сдаст кого-нибудь. Не самому же отвечать. Может, и съедет от меня. Надоел уже.
– Ну вот видите! – воскликнул штатский. – Всё повторяется. И ту революцию евреи делали. Задурили головы русским мужикам. Э-эх, дорогой товарищ Бычков! И тебе тоже задурили, – вздохнул он и вызвал кого-то по телефону. Вошел еще один штатский, плечистый и молодой. Бычков напрягся. За ним? Но начальник тихо, одними губами что-то сказал вошедшему и дал какой-то листок. И тот понял! Кивнул и вышел. «Как шпионы!» – восхитился Бычков их умению отдавать команды и понимать их. Главное, что его не вывели в наручниках. Значит, отпустят.
– А как же Ленин? – ободрился он. – Он, вроде...
– Нет, не вроде. И он.
– Ну да!
– Да. Дед Ленина был Израиль Мойшевич Бланк. А прадед – Мойше Ицкович Бланк.
– По отцу или по матери? – зачем-то спросил Бычков.
– По матери.
– А мать, вроде, Мария Александровна, – вспомнил Бычков фильм «Сердце матери».
– Окрестились.
– Ну надо же! – сокрушенно покачал головой Бычков и подумал: «Еврей крещеный, что вор прощеный!» Но говорить этого не стал. Внимательно посмотрел на начальника, пытаясь обнаружить в нем семитские черты. И, не обнаружив, еще больше разволновался.
– Я думаю, что вы всё поняли, и мы с вами обо всем договорились! – серьезно сказал чекист.
– Так точно! – вскочил обработанный Бычков. Начальник смотрел строго, но – опять глаза! В глазах таилась усмешка. «Показалось!» – подумал Бычков, подписывая бумажку, что разглашать ничего не будет.
Потом начальник придвинул к себе маленький листок бумаги, что-то в нем написал, расписался и протянул Бычкову.
– Ваш пропуск!
Тот взял, облегченно вздохнул.
– Я вам верю. Будем работать, – глядя ему в глаза, задушевно сказал чекист и протянул руку. Бычков протянул свою, жаркую от возбуждения, шершавую от крахмального клейстера и в пятнах зеленки.
Чекист крепко пожал ее, и Бычкову вдруг захотелось поцеловать эту пожимающую руку. Но он сдержался. Щелкнул каблуками, с достоинством кивнул, развернулся и прошагал к двери.
Всё еще не веря своему счастью, Бычков шел по коридору к свободе. Мельком глянул на бумажку. На пропуске стояло: Бычков Ю. В. ...еще какие-то мелкие буковки... А внизу подпись: Левин!
Он покрылся холодным потом: «Хорошо, что я про евреев ничего не сказал!» Остаток пути по лубянским коридорам Бычков бежал. Ему казалось, что его догонят и отберут пропуск.
А выйдя из здания на свободу, приосанился: «Как я с ним!»

***

Домой Бычков вернулся с загадочной улыбкой и в приподнятом настроении. Как двенадцатилетняя девчонка, которую мальчишки зажали между сараями и долго тискали. И она пришла домой, уверенная, что она теперь знает любовь.
Бычкову не терпелось поделиться своими впечатлениями. Но на кухне был только попугай Ара. Сидел в клетке, что-то грыз. Не попугаю же рассказывать!
Когда Кузя пришел на кухню, Бычков, уже окончательно истомившийся, начал сразу:
– А ты знаешь, что Ленин был евреем?
– У него много кровей намешано: и немецкая, и шведская, и калмыцкая, и еврейская. А что?
– Как это – что? А русская кровь есть?
– Тоже есть. По отцовской линии.
– Да? Так чего же этот, который из органов говорит, что Ленин – еврей? Чего он позорит Ленина?
– А что в этом позорного?
– Тебе не понять! – махнул он рукой.
– А кто говорит-то? Из каких органов?
Бычков многозначительно показал пальцем в потолок. Потом подумал и рассказал, что с ним произошло.
– И что, вы писателя заложили?
– Ну-у... Так прямо сказать нельзя... Мы просто разговаривали. Он – с подходцами своими. Я ничего такого! Он сам как-то догадался. Я и не заметил как, – уклончиво оправдывался Бычков, осознав, что всё-таки поступил нехорошо. Проболтался. Осознанно – там, и неосознанно – здесь, сейчас... Кузе. Вот язык-то! А главное забыл, что у писателя и так неприятности. Забыл о происшествии, которое случилось с ним. Из-за чего руки Бычкова были в зеленке и из-за чего возникла неприязнь к писателю.
А произошло вот что…

КЗБ
 
Ежедневно почтовый ящик жителей коммуналки забивался макулатурой. Бычков каждый день ревизовал содержимое почтового ящика и радовался, что нет писем. Никому ничего от тебя не надо. Письма родным и знакомым уже заменил мобильный телефон и электронная почта. Это у тех – у кого были деньги на этот мобильный и на компьютер. И кто умел с ними управляться.
А настоящие письма, те, что в конвертах и на бумаге, слали разные расплодившиеся организации со всевозможными напоминаниями о чем-нибудь неприятном, требовавшем включиться в навязываемый ими процесс, чтобы не оказаться виновным в каком-нибудь несоблюдении новых условий обслуживания, прошедшего мимо внимания. За это полагались санкции и трепались нервы. Юристы в этих организациях уже насобачились действовать жестко, с позиции силы. Хотя законной силы и власти не представляли. Как с ними тягаться, если не научены бороться за свои права и законов не знаем? – думал в таких ситуациях Бычков.
Пристанут, как банный лист к .опе!
И вот, как-то возвращаясь из магазина, он привычно открыл почтовый ящик, и среди пестрых рекламных листков и бесплатных серых газет, увидел конверт. Давно забытый вид его заставил забиться сердце. Опять за что-то платить надо?
Он взял конверт в руки, перевернул. И удивился. Писателю Бролеру. Без обратного адреса. Надо же! Без году неделя прожил, а уже пишут! И адрес узнали! Наверное, поклонники. Если бы из редакции, то стоял бы их обратный адрес.

Вечером Бычков отдал конверт писателю. Тот внимательно изучил надписи на конверте, аккуратно вскрыл его, достал сложенный листок, стал читать. Дочитал и картинно засмеялся каркающим смехом.
– Ерунда какая-то! – отсмеявшись, хрипло сказал он. Но по его лицу было видно, что писатель испуган.
– Что? – не выдержал Бычков.
– Угрозы какие-то! Какой-то КЗБ... Что это? – пожал плечами писатель и брезгливо бросил листок на стол. Бычков надел очки, взял письмо.
Написано оно было печатными буквами, без знаков препинания и неграмотно. Но Бычков всё понял.
«шайтан ты самый умный да оградить колючей проволокой поставить забор нормальный человек скажет давайте жить по закону международному как человеки ты беженцу не помог наши КЗБ есть везде не спрячешься шайтан трепло ты заплатишь за свой поганый язык тысяч долларов даем тебе 3 дни жди сообщим куда деньги нести опоздаешь ставим на счетчик не принесешь кирдык к ментам не суйся да КЗБ»
Бычков оторвался от письма и посмотрел на писателя.
– Конкретно, что хотят? – нервно сглотнул тот. Бычков опять уткнулся в бумагу.
– Денег! На деньги тебя поставили! Дали три дня!
– Почему три? А если не дам денег? То, что?
– Кирдык. Во, попал ты, писатель! Что делать-то будешь?
– Ну знаете... Это, знаете, нехорошо! Это, знаете, нечестно! – возмущенно произнес писатель. – Откуда у меня такие деньги?
– Ой, Бролер, уж миллион-то ты свой заработал, – на кухню выплыла Капитолина Кузьминишна варить кофе. – Что прибедняться-то?
– Я бы вас попросил! – начал писатель, но продолжать не стал.
– Надо в милицию! – предложил Кузя, поедая яичницу. Пока жарил ее, всё слышал.
– Ему в милицию нельзя. У него паспорт не русский, – напомнил Бычков.
– Тогда езжайте по паспорту к себе. Там не достанут.
– Но у меня здесь работа!
– Вот видишь! – укоризненно сказал Бычков Кузе. – Что он там делать будет?
– Ну, как и здесь, – не отступал Кузя. – Книги издавать, встречи, выступления. Ля-ля-тополя...
– Кому он там нужен? – разошелся Бычков. – Он сам говорит, что за границей писатели, в сущности, на хрен никому не нужны!
– А Бродский? Он-то оказался нужен! Даже Нобелевку получил!
– Я его терпеть не могу! – тут же скривился писатель.
– Об этом вашем отношении Нобелевский комитет не знал. Иначе бы не дали! – Капитолина Кузьминишна саркастически помешала ложкой закипевший кофе.
– Он – пустое место в русской поэзии. Вы-то должны понимать! – осадил ее сарказм писатель. Капитолина возмущенно передернула плечами и чуть было не упустила закипевший кофе.
– А ты бери русское гражданство! – предложил Бычков.
– Ага! Ты видишь, что здесь творится? Угрозы! – неубедительно отговаривался писатель.
– Ну и езжай к себе. Затихарись. Вливайся там в писательские ряды!
– Ну я не очень-то с языком... Я могу, конечно, найти свою нишу… Я, честно говоря, довольно низкого мнения об их литературе, – вдруг ни к месту сказал писатель. Он еще не определился, что надо говорить про свое положение.
Выслушав объяснения, Капитолина усмехнулась и стала наливать вскипевший кофе в чашку.
– Слушай сюда, – вступил Бычков, – репутация неподкупного и независимого писателя у тебя уже есть! Поезжай! Будут везде приглашать. Деньги платить.
– Будете там за русских переживать, как здесь по телеку переживаете! – ехидно молвил Кузя.
– А что там за русских переживать? Им там хорошо! – неуверенно возразил писатель.
– Да ну?
 Писатель расправил плечи, приготовившись словесно забить оппонента.
– Бролер, давай без лишней говорильни! Что делать будешь? – остановил его Бычков.
Тот опомнился и растерянно пожал плечами...
– Тоже мне, мачо! – опять усмехнулась Капа, взяла чашку с кофе и ушла к себе.

***

На следующий день  в почтовом ящике лежало еще одно письмо, в котором опять без знаков препинания и заглавных букв стояло: «не надо прятаться да деньги готовь а то кирдык будет тебе место скажем кзб» 
– Опять этот КЗБ! Вообще, что это такое?
– Может, какие-нибудь таджики пишут?
– Нет, те так не смогут.
– Чечены? Они так говорят: добавляют в конце «да?». Эти могут. И зарезать могут.
– Им-то что? Они ж здесь не беженцы. Они – свои.
– А может, арабы? Они евреев не любят. Эти, сразу в мешок, а потом голову: хр-ррясь! И нет ее!
– Х-хр-р-ряс-сь! Х-хр-р-ряс-сь! – заскрипел и защелкал клювом попугай. Всем стало как-то не по себе.
– Что делать-то будешь, писатель? Ведь прознали, где ты живешь! Значит, следят!
Писатель молчал. Думал. Все ждали.
– А хрен его знает, что делать! – наконец сказал он.
– Надо Митричу звонить, раз в ментовку нельзя!
– А кто это?
– Знаменитый сыщик. Наш друг.
– И что, платить ему надо?
– А ты как думал? Мозги напрягать и ноги топтать он бесплатно будет?
– Нет. Я просто так спросил... Конечно.
– Просто так. Просто так ничего не бывает.
Позвонили Митричу. Он обещал прийти через день.

                ***

Рано утром следующего дня Бычков, как всегда умотал куда-то со своим старым, драным дипломатом.
Писатель остался в комнате один. Лежал на раскладушке, заложив руки за голову и пытался думать о литературе. Хотелось курить. Но Бычков курил на балконе. И эта писательница, как ее там, тоже. Вылезать из теплой постели, одеваться и идти на утреннюю прохладу не хотелось.
Не думалось. Эти чертовы угрозы не выходили из головы. Вспомнилась черная машина с затемненными стеклами. Орлиный профиль. Блестящий белок глаза. Недокуренная сигарета, брошенная ему под ноги. Вспомнил и тоже закурил. Потом проветрит. Затянулся. Пришли привычные мысли:
– А как бы поступил на моем месте герой – честный и храбрый человек? Желательно, бывший десантник. В образе героя он представлял, разумеется, себя.
Писатель привычно начал сочинять.
Мой герой сначала изменил бы внешность: черные усики, вороной парик, кепарь... В таком виде он устроил бы слежку за подъездом, увидел бы того, кто принесет письмо.
Так. Дальше...
Как только тот появится в следующий раз, он войдет в подъезд первым, перед ним. Дождется его, и – «к-ха!» по темечку. Тот сразу – брык с ног. Такой рауш... наркоз недолгий. Дальше... Стащить его в подвал (предварительно открыть замок!) – и там уже устроить допрос с пристрастием. Всё скажет гад! Что это за КЗБ, мать твою? Что за организация? Где она обретается? – фантазировал писатель, уже сочиняя сюжет для новой книги. – Или – лучше так: тот письмо бросит, повернется от почтового ящика, а он ему в челюсть! Красивый удар, как в боксе! Свинг! Нет, хук! – продолжал сочинять писатель.
«Надо записать!» – он поискал глазами блокнот. Нигде нет. Забыл на кухне. Он встал, сунул ноги в бычковские тапки, большие, не по размеру, прошмыгал в них к двери, открыл ее... И вдруг… слух его уловил тихий скрежет металлического замка. Как будто кто-то осторожно пробовал его открыть.
Придуманный сюжет начинал самостоятельную жизнь. Мгновенно вспотели ладони... Все спят. Кто это может быть? Между тем, стало слышно, как медленно, чуть скрипнув, открывается входная дверь. Писатель, придерживая тапки пальцами ног, тихонько попятился назад в комнату. Так же тихо притворил дверь.
«Они? Из КЗБ? Закрыть на ключ!» Ключа в замке не было! Мысли заметались... «Три дня-то не прошли... С угрозами? Или? Надо так... Хук... Свинг... К-ха! – по темечку... – как мячики прыгали мысли в голове. – Нет! Это тебе не описывать, тут надо будет самому – этот хук и это «к-ха!..»  – отмел он невозможное. Прислушался: шаги приближались. «Если... с глушителем? Никто и не услышит!» Перед глазами опять возник орлиный профиль и сверкающий белок глаза! Писатель схватил с тумбочки горшок с кактусом, скинул тапки, на цыпочках подбежал к огромному шкафу Бычкова, открыл широкую правую дверцу и впрыгнул внутрь, на ворох бычковских вещей, зарылся в них, стянул на себя с вешалки зимнее пальто на вате и затих...
«Как обнаружат: сразу же швырнуть горшок с кактусом в рожу и тут же бежать из комнаты!»
Он прислушался. Через вату, набитую в подкладку пальто, слышно было плохо. Писатель освободил ухо. Кто-то ходил по комнате. Противно заскрежетали по полу железные ножки кровати. Отодвинул. Ищет. Сердце запрыгало... «Черт, как всё некстати! И что я с этой шестиметровой полосой на границе и с проволокой привязался? На кой они мне все сдались? Что они мне? Родные, что ли? Дурак! Идиот!..» – беззвучно ругал он себя, прислушиваясь к звукам в комнате.
Раздался звук открываемого окна. «Через окно уходить будет... там рядом пожарная лестница...» – понял писатель и замер, засунув ухо назад под шубу. Скрипнула левая дверца шкафа, та, что рядом. «Сейчас откроет мою!» Писатель прижал горшок с кактусом к себе. Колючки кололи руки и подбородок, но он этого не замечал. «Вот сейчас! Вот сейчас!» – жалкий страх сковал писателя. Было темно, ничего не видно и не слышно, но он почувствовал, как потянули с него пальто, как забрезжил свет в шкафу!
Всё! Кирдык!!!
– К-ха! – заорал писатель и, зажмурившись, швырнул кактус вперед вверх, прямо в открытую дверцу шкафа. Кактус отделился от горшка и полетел вперед, а горшок с землей и мелкими камнями упал на пол, раскололся, и камни рассыпались по полу...
– А-а-а!.. – заорал убийца, поймав кактус руками, прямо у лица и отпрянув назад.
– А-а-а!.. – заорал писатель, выпрыгнул из шкафа и с диким ревом помчался из комнаты в коридор, куда из своих комнат тоже с криками: «А?.. Что?.. Что случилось?..»  – выскочили проснувшиеся от криков жильцы коммуналки.
«Арар-р-ма!» – громко орал попугай на кухне.
Из комнаты Бычкова слышались вой и ругань...
– Звоните!!! В милицию! Где телефон? Пришли убивать! Меня! – на писателе не было лица. Одежды – тоже. Одни трусы и майка.
– Капитолина! Быстро в комнату! Живо! И запритесь! – крикнул Кузя и кинулся к телефону. Капитолина исчезла, но не закрылась, а с интересом подглядывала в дверную щелку.
– Какого хрена! Какого на ... хрена!.. – раздалась в коридоре чудовищная ругань, и в коридор из бычковской комнаты вылетел разъяренный... Бычков с расцарапанным лицом и с шипами на поднятых вверх ладонях.
– Бычкокактус! – заржал Кузя, бросая трубку. Капитолина уже спешила на помощь. Шипы из Бычкова аккуратно вынули, смазали ладони зеленкой. Писатель суетился рядом.
– Ну надо же, а? Как я тебя не узнал? Хорошо еще, что под мой хук не попал. У меня удар не просто сильный, не просто красивый и удачный...
– Слушай, помолчи, а? – попросил Бычков, и писатель на время умолк. Но под взглядом, который бросала на него Капитолина, он опять заплясал в боксерской стойке: 
– Зубы-то целы? У меня удар зубодробительный!
– Целы! Хорошо горшок вниз упал…
– Вы бы оделись!
– Великодушно извините! Не заметил! – писатель поспешил в ванную. Вышел оттуда уже в спортивном костюме, приглаживая расческой мокрые редкие волосины поперек темечка.
– А чего ты вернулся? Чего искал? – строго спросил он несчастного Бычкова в зеленке.
– Да баночку с клеем забыл взять.
– А в шкаф зачем полез?
– Ну... думал в кармане пальто оставил, – нехотя отвечал Бычков, морщась и дуя на руки.
– А окно зачем открыл?
– Накурил потому что! На балконе кури!
– Юрий Валентиныч, вы не эту баночку искали? – показал Кузя на кухонный подоконник.
– А, черт... Забыл, где оставил.
– А что в ней?
– Что надо! – отрезал недовольный Бычков. И все от него отстали.

Вот такое происшествие случилось с писателем.
А теперь еще такую подлянку Бычков ему кинул. Тот еще от старого испуга не отошел.
Кузя посмотрел на Бычкова.
– Надо сказать писателю! Предупредить, что вы его заложили!
– Заметут, думаешь? – забеспокоился Бычков.
– А вы как думали?
– Может, обойдется?
– Надо предупредить! А где он сейчас?
– Кто ж его знает! Бегает, наверное, по издательствам.