Истории Антонины Найденовой 6Федул Ветреник2

Писатель не съехал через пару дней, как обещал Наум, а задержался в коммунальной квартире надолго. Время его проживания здесь было отмечено множеством мелких событий, которые можно определить одним словом – «переполох». Это слово, сказанное однажды Бычковым, запомнил умный попугай Ара и, всякий раз при появлении писателя, кричал: «Арар-р-ма!»
  Тот только испуганно косился на него.
Утром писатель уходил по делам.
Сначала он наносил визит в одно известное книжное издательство. Как и все начинающие, он уже «потерся» в менее известных и, как и все, кому удалось прильнуть к своей кормушке-издательству, тоже прильнул к одному, и своими визитами туда напоминал о себе, прильнувшем, и стало быть – родном и верном ему.
Потом «стариком Саббакиным» шел в редакцию газеты «Соплеменник» на интервью своему юному другу Мите Коровину. В «Соплях» можно было перекусить в буфете, что писатель и делал, а потом, в тайне от родного издательства, бежал в другое. На всякий случай. Потом надо было успеть на радио. Там обещали несколько минут эфира по актуальному вопросу политики. Потом – на телевидение, на частный канал. Там, под светом прожекторов, на телекамеру он рассуждал о судьбе России. Где, между делом, сказал, что северный Кавказ надо отделить: пропахать шестиметровую контрольно-следовую полосу, намотать два ряда колючей проволоки, установить визовый режим. Красиво сказал. Образно. Потом был еще на одной радиопередачи. Потом еще...
 Уже в сумерках возвращался он в коммуналку и представлял себя шахтером, вышедшим на поверхность из забоя. Чем он отличается от чумазого после смены шахтера? Во-первых, не чумазый. Во-вторых, тот тела людей согревает, а он – людские души. Только уголек, который шахтер в шахте нарубил, сгорел и всё, а его книги – вечны! Так думал он, идя мимо ярко освещенных витрин магазинов. Огни богатых витрин раздражали и поддерживали критический настрой его мыслей.
Писатель повернул на свою улицу, по-вечернему тускло освещенную. Неожиданно с дороги прямо перед ним на тротуар свернула машина с тонированными стеклами. Писатель напрягся. Он мог бы обойти ее по газону, но не стал. Тротуар – для пешеходов! А не для «новых русских», даже на таких навороченных «меринах». Двери, передняя и задняя открылась, из машины вышли двое бородатых мужчин с сумками и, не спеша, переговариваясь на своем, пошли к дому...
«Хозяева жизни, тоже мне!» – возмутился писатель про себя, продолжая стоять на месте. Вдруг черное стекло поползло вниз. В темноте салона стал виден орлиный профиль мужчины. Он повернулся в сторону стоящего, блеснул белок глаза, и прямо под ноги Бролера щелчком была выброшена недокуренная сигарета. Потом стекло медленно и бесшумно поднялось, и машина осталась стоять на месте. Сигарета ароматно дымилась под ногами.
– Спасибо великодушнейшее! – с иронией произнес возмущенный писатель и пошел обходить машину сзади. Зайдя в тыл «мерина», ему захотелось пнуть ногой в его зад, и он уже даже занес ногу, но взглянув на непроницаемо-темные стекла, благоразумно сдержался, обошел машину и пошел по тротуару, бормоча:
– Ну до чего наглая нация... Но люди чести, надо сказать... Интересно, почему он остановился прямо передо мной? Узнал? Может, передачу смотрел? Надо мне поаккуратнее со словами.
Сзади хлопнула дверь. Писатель обернулся, увидев мужской силуэт у машины, убыстрил шаги. И услышал, что мужчина идет за ним.
Он, чуть ли не бегом, завернул под арку, ведущую во двор дома. В проходе кто-то стоял, задумчиво прислонившись плечом к стене. Женщина. Писатель разглядел стройные ноги на каблуках, напрягся, глянул через плечо... Сзади никого не было. Тогда, держась другой стороны, он пошел как можно быстрее. Силуэт ожил, оторвался от стены, блеснули восторгом круглые кошачьи глаза.
Он узнал подругу соседки Капитолины Кузьминишны. Светлана Леонидовна, кажется. Она протянула ему букет цветов.
 – Я вас жду! Я, знаете...
 – А-а! Да-да... – не дослушав, писатель прошел вперед, во двор. Там, на свету из окон, достал из портфеля свою книгу (он всегда носил их про запас), подписал и вручил. От цветов отказался, вежливо попрощался и быстро пошел к дому, но Светка побежала за ним, вбежала в парадное. Она бежала за ним по ступенькам, бормоча что-то восхищенное и пытаясь всунуть ему цветы. Писатель был неумолим, пер молча и цветов не брал.
Дошли до двери.
 – Вы, наверное, меня не узнали? Я – Света, подруга Капы! Помните, нас знакомили?
– Да что от меня сегодня всем надо? Только сейчас вот тут, недалеко на улице какие-то кавказцы на машине загородили дорогу, окурками швыряются! Гнать их всех отсюда! Освободить город от них!
– Да-да! Надо! Обязательно! Освободим! Только сначала объясните мне... Скажите...
– Мадам! Что вы хотите, чтобы я вам сказал? – раздраженно крикнул писатель. – Читайте мои книги! Я в них всё сказал! Соображайте сами!
 – А-а... – растерялась Светка и захлопала накрашенными ресницами, чем окончательно вывела писателя из себя:
 – И не надо строить глазки! В том смысле, в каком вы хотите стать моей поклонницей, у вас не получится!
– В каком-таком смысле? – так искренне удивилась она, что писателю стало неудобно, но только на миг, потому что он был человеком осторожным и женщин боялся, не любил и не щадил их.
У него уже был случай с одной знакомой, которая стала оказывать ему знаки внимания, которые ему решительно были не нужны. Но порвать знакомство с ней и ее мужем он не мог. Их помощь была нужна ему, начинающему литератору. И он терпеливо сносил ее искреннюю влюбленность. Но когда, наконец, появилась возможность расстаться с ними без ущерба для себя, он отомстил и ей, а заодно и ее мужу. Мужа неприлично высмеял в своем рассказе, а про его жену, свою поклонницу, так же неприлично насплетничал общим знакомым.
И сейчас писатель молча и решительно отстранил Светлану Леонидовну в сторону, прошел к двери, открыл ее запасным ключом Бычкова, вошел и захлопнул дверь за собой, даже не оглянувшись. В глазок, правда, не удержался, посмотрел...
Озадаченная поклонница растерянно стояла на площадке. Потом повернулась, сошла на ступеньку вниз и села на нее прямо в своем светлом плаще. Плачет? Нет, плечи не трясутся. Хоть бы ничего не сделала такого прямо здесь...
Но тут она встала, оглянулась на дверь, глаза недобро сверкнули...
И, швырнув цветы прямо в глазок (писатель даже отшатнулся), поскакала вниз. Застучали каблучки...
Ох, уж эти бабы!.. Любовь – это всегда коварное искушение, и тот, кто искушает тебя любовью, отнюдь не обязательно желает тебе добра! – рассуждая так, он снял плащ в прихожей, переобулся в новые бычковские тапки, большие ему по размеру и, шаркая ими, прошел на кухню.
Там, за столом сидел Бычков в очках и читал газету.
Писатель достал из портфеля бутылку водки и выставил перед ним на стол.
 – Это что, мне? – усмехнулся тот, посмотрев на нее поверх очков.
 – Ну как бы…
 – И что, теперь каждый вечер будешь приносить?
 – Ну, – неопределенно пожал плечами писатель.
 – Это как: в знак нашей дружбы или за мою услугу? – сняв очки, докапывался до истины Бычков.
 – Ну это... как бы... разрядиться после трудов праведных! 
Бутылка с водкой одиноко стояла посреди пустого стола. Пить Бычкову вдруг не захотелось: «Что ж он пожрать-то ничего не купил? Что я – алкоголик, что ли... вот так, без повода и без закуски?» Писатель сонно сидел за столом в вынужденном ожидании распития. Бычков пошел за посудой.
 – Ну что? Как день прошел? Доволен? – спросил, ставя рюмки на стол.
– Тупая литературная общественность! – уныло скривился тот.
– Ну а чего тогда ходишь, выступаешь, встречаешься? – Бычков открыл холодильник и разглядел его содержимое. – Раскручиваешься? Достал банку с любимыми солеными помидорами и тарелку с холодной вареной картошкой, поставил на стол.
– Извини, другой закуси нет! – выловив два помидора, положил на тарелку. Бутылка водки стала смотреться приличнее.
– Ну давай! Разливай!
Бролер ловко и привычно свинтил крышку, разлил. Выпили.
 – Зачем хожу, спрашиваешь? – он засосал помидор, налил по второй. – Ну, вздрогнули, и я тебе попробую ответить.
Вздрогнули, закусили холодной картошкой, и писатель начал говорить:
 – Видишь ли, писателю надо заботиться о том, чтобы его облик, его творчество, его биография, его внешний вид, его самоподача… и главное  – его умение наладить контакт с журналистами и читателями находились в некоей единой гармонии! Другими словами, я создаю себе биографию.
  – А-а... – понимающе кивнул Бычков. – Тогда, конечно. А то я думаю, вот сказал ты, что хочешь тихо сидеть и книжки писать, а сам из радио не вылезаешь, да на встречи разные бегаешь. Как это понять? А если биографию для будущего готовишь, тогда понятно. Как же иначе? Сейчас все так, каждый как может. Вон наша эстрада! Чего только не придумывают, чтобы про них не забывали. Потом конечно стыдно будет. А сейчас деньги совесть застят.
 – Я, на минуточку, о другом. Я же – не они! Сам понимаешь! Я и они! Пф-ф-ф! Они ж абсолютно ни хрена не знают. Они же необразованные, абсолютно невежественные люди! – писателя немного повело от выпитого.
 – Они – певуны! Зачем им образование? Это – лишнее, – согласился Бычков, наливая по третьей. Разговор под водочку пошел хорошо.
 – А вот, всё-таки, интересно, как писатели пишут. Вот как так слова складывают, чтобы интересно другому было? А?
 – Это, брат, наука! Вот я написал: «Бубенчик звенел в ночи – динь, динь, динь...» А ты читаешь и уже слышишь и видишь его!
– Ну давай за это! – Бычков налил по полной. Выпили. Бролер задумчиво закурил, пришли приятные мысли о вечном. Бычков тоже задумался. Он думал про бубенчик писателя, который звенит – динь-динь-динь... и не мог услышать и увидеть! Ему это не понравилось. «Что, воображения что ли у меня нет?» Представил... бубенчик, он же, как погремушка...  прислушался... Да нет, воображение есть! Просто бубенчик не звенит. Бубенчик чаще всего бренчит, побрякивает, ну... гремит, когда их много. Иногда бормочет. Звук у него не звенящий, а глухой, тусклый. Подумал так, и сразу представил!
Бычков искоса глянул на вдохновенное лицо мастера слова и вспомнил эпизод из своей юности. Друг Наум собирал почтовые марки по теме живописи. Любил похвастать и с гордостью демонстрировал Бычкову и просвещал его, рассказывая о русской живописи, рассуждал о композиции картины, о художнике. Подошла бабка Наума: «Што это вы здесь глядите?» «А вот, бабушка, картинку на марке. Видишь, пашет крестьянка.» Бабка подслеповато прищурилась: «А не скородють это?» «Бабушка!» – закричал Наум. – «Вот же написано тут: Венецианов. «На пашне»! Иди, старая, не мешай!» Бычков пригляделся: «А ведь действительно, скородят! Вон – борону тащит!» Они растерянно оглянулись на бабку, но она уже ушла.
 – А не бренчит ли бубенчик? – спросил он писателя.
 – Э-э?.. – не понял Бролер.
 – Бубенчик, говорю, не звенит, а бренчит! – сказал Бычков. Сказал и, как бабка Наума, ушел из кухни.

                ***

 – Слушай, когда ты пишешь? – однажды спросил писателя Бычков. – Ты ж всё время где-то бегаешь. Вон наша Кузьминишна безвылазно сидит дома, пишет. Ну раз-другой сходит на встречи. А ты всё время говоришь... говоришь... на радио, и в газетах интервью твои печатают. Вон теперь – по телеку!
 – Объясняю еще раз. Во-первых, я уже всё, что надо, написал. И написал очень много. Во-вторых, всегда можно разделить два момента, которые сегодня звучат так: есть товар, а есть бренд. Самый раскрученный бренд в литературе такой: великий писатель. Отчего не попытаться? А?.. – писатель в подпитии был доверителен с Бычковым. Они выпивали уже не первый раз. И выпивка их сближала и располагала к доверительности.
 – Понимаешь, я уже завоевал репутацию неподкупного и независимого писателя. Теперь я должен конвертировать ее в коммерческий успех! – продолжил объяснять он, разливая по рюмкам.
 – Ну за успех! За этот! – Бычков понимающе потер большим пальцем об указательный. Они выпили.
 – Вот слушай: есть две темы. Я их нащупал первый. Мигранты и пи.оры. Про первых: не хрен пускать чужих и считать их «своими»! Не хрен!
 – Ну, – неуверенно сказал Бычков, удивленный преображению писателя. Ну вылитая соседка с первого этажа, толстая торговка с базара… Не старая еще, а грубая.
 – Объясняю свою концепцию, – перешел на другой язык писатель, уловив удивление собеседника. – Вот мы – христиане, так?
 – И ты тоже?
 – А кем мне еще быть?
 – Ну не знаю, – пожал плечами Бычков. В различиях религий он был не силен.
 – Раз не знаешь, тогда слушай! Есть разные цивилизации. И чем примитивнее цивилизация, тем наглее ее представители в условиях, когда им много позволяется...
Писатель говорил долго и складно. Бычков слушал и соглашался с ним. От этого единомыслия, он чувствовал себя солиднее и умнее.
 – Осип Михайлович! – уважительно обратился он к оратору по имени и отчеству. – Умный ты мужик и геройский! Не боишься правду-матку резать! Даже по радио режешь.
– Да, милый мой, дорогой, ты прав. Вот, к примеру, возьмем демократию, – воодушевился писатель, разливая по рюмкам. Бычков посерьезнел, настраиваясь на серьезную тему.
Настрой сбил веселый Наум, заглянувший на огонек. Подсел к столу, ему налили. Выпили. Посмеялись. И Бычков снова настроился на серьезный разговор.
– Ну, Осип Михайлович, давай дальше за демократию, – напомнил он. Писатель закурил и продолжил...
– Да! Так вот... Сегодня мы имеем в Европе очень интересную подмену сущности демократии кратким набором ее атрибутов.
– Конкретнее!
– Запросто. Свобода миграции, неприменение европейцем насилия ни по какому поводу, права сексуальных меньшинств и их уважение обществом.
Наум ухмыльнулся.
 – Что, несогласен? – прищурил глаза писатель. Они уже были на «ты».
 – Отчего же. Согласен.
 – Я тоже на все сто согласен. Давай за это! – Бычков налил по полной.
 – А я – только на девяносто! – Наум выпил и продолжил: – Десять процентов попробую объяснить. Насчет миграции. Ты, Ось, ведь и сам мигрант. Твоим сезонным миграциям никто не препятствовал. Да и сейчас с местом оседлостью ты не определился.
 – Вообще-то, я уже объяснил свое положение.
 – Так и каждый тоже свое объяснит. Спроси у любого. У каждого – причины. И гораздо серьезнее, чем у тебя. Теперь о «не сопротивлении злу насилием». Вот ты в Америке бывал, интервью раздавал. А Америку не понял. Страна эмигрантов, сильных и деловых людей. Оружие разрешено. С помощью его человек всегда защитит себя. Потому что в Америке человек выше государства. В Германии, о которой ты так пренебрежительно говоришь, законы таковы, что там государство защищает человека. И он знает, что всегда на него может рассчитывать, что он вызовет полицию, и дальше с преступником будут разбираться государственные органы. А у нас – государство над человеком. Человек – ничто перед ним, перед судами и правоохранительными органами.
 – Ну а про пи.арасов что скажешь? А, Абрамыч? – прищурился Бычков. – Ведь прав писатель, что они только е.утся, а не размножаются. И толку от них никакого нет для развития этой самой цивилизации. Нет ре-про-дуктивной функции! – умными словами закончил довольный оратор.
– Ага, пьяница, нашпокавший в результате механизма репродуктивной функции пятерых, и Чайковский с его музыкой! Один – нормален, другой – бессмыслен! Так, что ли?
– Я не могу спорить с тобой, ибо это лишено смысла.
– Да я и не спорю…
– Не надо пи.деть! Я этим занимаюсь всю свою жизнь! А ты мне хочешь доказать, что ты умней меня! – не на шутку разошелся Бролер.
Бычков в очередной раз удивился. Такого его он еще не видел и такой лексики от него не слышал. Правда пользовался писатель ею как-то неумело и не по делу. Бычков даже испугался: не случился бы с ним какой припадок.
Не случился.
Наум отправился домой, а Бролер – в комнату Бычкова спать.
 

***

          Время шло, писатель не съезжал. Однажды утром он, как всегда, убежал по делам. «Куй железо, пока горячо!» – напутствовал его Бычков.
Он уже знал, что в каком-то издательстве ему удалось уболтать кого-то главного, и тот согласился издать его старые тексты, собранные в книгу под новым свежим названием. И писатель каждый день бегал в издательство, как на свидание.
Перед тем, как уйти, он вытряс из своего портфеля кипу газет, которыми бесплатно затарился в многочисленных местах своих визитов.
Оставшись один, Бычков уселся за свой стол на кухне и с удовольствием зашуршал газетными листами. Внимательно рассмотрев обнаженку в «Соплеменнике» и, не найдя девиц красивыми, он изучил рекламу с голым мужиком в облаках: «Работайте с нами. Это поднимет вас ввысь!»
Что надо делать, чтобы подняться, объяснено не было. Бычков переворошил газеты. Одни «Сопли». Под ними затерялась серьезная газета  органа КПРФ «Политическое просвещение».
Бычков посерьезнел, достал ее из-под газетной кучи и стал читать.
«...когда говорят, что в России утвердилась диктатура капитала, с этим никто не спорит: в принципе, всё так и есть. А вот "диктатура пролетариата" в наше время как-то не выговаривается...» – прочитал Бычков и разволновался.
Он думал об этом сам, но не мог сформулировать вопрос.
А тут был сформулирован вопрос и дан ответ: «Может, из-за того, что современный российский пролетариат в таком распыле и раздрае, в таком смирении перед новыми хозяевами жизни, настолько оболванен и усмирен карманными у власти профсоюзами, что никак не тянет на роль гегемона. Страх потерять работу, остаться без средств к жизни лишает людей сил и воли к борьбе. Даже у стариков-пенсионеров боевой настрой куда выше...»
– Конечно, выше! – даже вскрикнул Бычков, вспомнив про написанную прокламацию в тетрадке. Куда он ее засунул, забыл. Пришлось искать.
Тетрадь нашлась у него на кухонном столе. Смятая, она была уже приспособлена под подставку. На ней стоял заварочный чайник. Бычков снял чайник, разгладил обложку, раскрыл тетрадь. Текст был на месте.
Он выдернул лист.
Потом он сходил в копировальный центр и на свои деньги сделал несколько десятков копий. Дома на кухне сварил клейстер, налил в баночку, завинтил крышкой. Наметил план расклейки по городу. Выбрал места, где всё еще работали старые предприятия. Новые фирмы не включал. Там один бесхозный «планктон», как их называют в газетах серьезные критики общества. Расклейку наметил на раннее утро следующих дней.

И теперь каждое утро Бычков вставал раньше всех и уходил из дому.
Со старым, ободранным дипломатом в руке, он объезжал все намеченные места и осторожно, с оглядкой расклеивал прокламации. Что будет дальше и какой прок от этого, он пока не знал. И не думал. Он чувствовал высокий боевой настрой. Для него это было, как модный сейчас «экстрим», когда можно пощекотать нервы от поступившего в кровь адреналина.
Об «экстриме» и адреналине ему рассказал Кузя. Он, как цирковой гимнаст, знал толк в этом. Но предупредил, что главное – вовремя заметить, когда заканчивается экстрим и начинается пи.дец. Бычков вспомнил его слова, когда этот самый пи.дец начался. Он, как и полагается, подкрался незаметно.
Бычкова поймал охранник предприятия при очередной акции расклеивания прокламаций. Куда-то звонил. С кем-то разговаривал. Ждал указаний. Бычков угрюмо сидел на стуле в комнате охраны.
Потом за ним приехали. Не менты. А какие-то штатские, вежливые. Посадили в легковую машину и куда-то повезли.
«Убивать?» – щекотал нервы адреналин.
Привезли на Лубянку. Бычков про это место много слышал. Когда мимо проходил, всегда думал, что не дай бог сюда попасть. Страшное место. По телеку рассказывали.
И, вот ведь, попал!

***
 
 На Лубянке с ним беседовал начальник, строгий мужчина с короткими жесткими усами и в штатском. На массивном рабочем столе лежала стопка прокламаций, изъятых у Бычкова, когда его «приняли». Сам Бычков сидел на табуретке перед начальником и боялся пошевелиться. Его не оставляла мысль, привинчена ли табуретка к полу, и он боялся это узнать. Он пытался представить себя революционером Сапожковым из старого фильма. Не получалось, и от этого он чувствовал себя неуверенно.
– Кто вам дал эти прокламации? – кивнул на стол начальник.
– Никто не давал.
– А откуда ж они взялись?
– Не знаю, – Бычков решил все отрицать.
Начальник помолчал, побарабанил пальцами по столу, прикидывая, как разговаривать с таким «революционером» и, сменив строгий тон на участливый, спросил:.
 – Ну и зачем вам всё это нужно?
Бычков не поддался на провокацию и, вспомнив, как держался на допросе революционер Сапожков, с вызовом ответил на вопрос вопросом:
 – Что именно?
 – Призывы к революции, – спокойно объяснил штатский и по-доброму поинтересовался: – Вам что, плохо живется? Вы же – пенсионер. Пенсию получаете. Живи не хочу, в свое удовольствие!
 – Российский пролетариат в распыле и раздрае! Он оболванен и усмирен... – с трудом вспоминал Бычков слова статьи из «Политпросвещения». – Он бедствует! А власть не справляется со своими обязанностями! Революционная ситуация зреет!
 – Отнюдь. Власть неплохо со всем справляется. И революционная ситуация еще не созрела. Куда вы спешите?
 – А почему народ так плохо жить стал?
 – Ну не сразу. Не сразу, чтобы всем хорошо, – и чекист умело направил разговор в нужное русло: – Вот представьте, что вам дали власть. Что бы вы первым делом сделали? Сначала – для себя. Вам ведь что-то нужно?
– Ну... вообще-то я в коммуналке живу. Мне бы однушку какую. Только не на окраине! И от машины я б не отказался. Ну и пенсию побольше.
– Понятно, – продолжал начальник кабинета. – Итак, вы, как власть сначала  себе однушку… потом «Жигули»! Или вы уже на «Копейку» не согласны?
– Ну почему? Если не битая, то можно... – возразил Бычков и хотел спросить: «А пенсию?», но понял, что он что-то не то говорит. А начальнику этого было мало. Он решил добить уже лежащего Бычкова:
– Стало быть, блага вы начнете раздавать с себя? – сказал и потянулся к пачке «Беломора» на столе. Вытряхнул одну папиросу, продул ее и стал приминать мундштук. Сердце Бычкова ухнуло куда-то вниз и затрепетало маленьким зайчонком.
– Я ж не это имел в виду... – начал бормотать он.
– Да это понятно! – сказал чекист, прикуривая от спички и разгоняя от лица дым. – Вот видите! Власть – такие же люди, как вы. Им тоже «однушку» хочется!
– Ну да! И не только «однушку»! – снова осмелел Бычков.
– Вы же всё понимаете. Вот и они – сначала, чтобы самим хорошо жить. У них ведь тоже семьи, жены, дети, родственники, друзья, хорошие друзья и хорошенькие знакомые... – широко улыбнулся начальник. Улыбка у него была располагающая, добрая и казалось, что он всё время сдерживается, чтобы не улыбаться и чтобы казаться строгим. Такой душка-сосед по дачке в шесть соток! «Не – душка!» – выдавали его глаза: умные и проницательные.
– И этим тоже: кому – «копейку», а кому – иномарку, – уже без улыбки продолжил он. – Надо обеспечить. Кто знает, что там впереди? Обеспечат, а потом и до остального народа очередь дойдёт. И всем будет хорошо! А вы всех только путаете. Вы же сами – бывший милиционер. Не рабочий. Кто прокламацию-то сочинил? Не вы ведь? Или, может, это сочинил оболваненный и усмиренный пролетарий в распыле и раздрае? – засмеялся штатский. Лицо его расплылось, и чекист опять стал похож на добродушного соседа по даче.
 – Нет, не я. Тот, кто сочинил – не пролетарий, – Бычков подумал, собрался с духом и сказал: – Это – писатель Бролер. Сказал и тут же вспомнил киношного революционера Сапожкова. Тот молчал на допросе про своих единомышленников. Но писатель не был его единомышленником. Он был «Переполох». Вот об этом Бычков не стал говорить. Да и после вчерашнего случая, произошедшего в коммуналке, Бычков испытывал к нему неприязнь. Поэтому писателя было не жалко. Этот выкрутится. Сдаст кого-нибудь. Не самому же отвечать. Может, и съедет от меня. Надоел уже.
 – Ну вот видите! – воскликнул штатский. – Всё повторяется. И ту революцию евреи делали. Задурили головы русским мужикам. Э-эх, дорогой товарищ Бычков! И тебе тоже задурили, – вздохнул он и вызвал кого-то по телефону. Вошел еще один штатский, плечистый и молодой. Бычков напрягся. За ним? Но начальник тихо, одними губами что-то сказал вошедшему и дал какой-то листок. И тот понял! Кивнул и вышел. «Как шпионы!» – восхитился Бычков их умению отдавать команды и понимать их. Главное, что его не вывели в наручниках. Значит, отпустят.
 – А как же Ленин? – ободрился он. – Он, вроде...
 – Нет, не вроде. И он.
 – Ну да!
 – Да. Дед Ленина был Израиль Мойшевич Бланк. А прадед – Мойше Ицкович Бланк.
 – По отцу или по матери? – зачем-то спросил Бычков.
 – По матери.
 – А мать, вроде, Мария Александровна, – вспомнил Бычков фильм «Сердце матери».
 – Окрестились.
– Ну надо же! – сокрушенно покачал головой Бычков и подумал: «Еврей крещеный, что вор прощеный!» Но говорить этого не стал. Внимательно посмотрел на начальника, пытаясь обнаружить в нем семитские черты. И, не обнаружив, еще больше разволновался.
– Я думаю, что вы всё поняли, и мы с вами обо всем договорились! – серьезно сказал чекист.
– Так точно! – вскочил обработанный Бычков. Начальник смотрел строго, но – опять глаза! В глазах таилась усмешка. «Показалось!» – подумал Бычков, подписывая бумажку, что разглашать ничего не будет.
Потом начальник придвинул к себе маленький листок бумаги, что-то в нем написал, расписался и протянул Бычкову.
– Ваш пропуск!
Тот взял, облегченно вздохнул.
– Я вам верю. Будем работать, – глядя ему в глаза, задушевно сказал чекист и протянул руку. Бычков протянул свою, жаркую от возбуждения, шершавую от крахмального клейстера и в пятнах зеленки.
Чекист крепко пожал ее, и Бычкову вдруг захотелось поцеловать эту пожимающую руку. Но он сдержался. Щелкнул каблуками, с достоинством кивнул, развернулся и прошагал к двери.
Всё еще не веря своему счастью, Бычков шел по коридору к свободе. Мельком глянул на бумажку. На пропуске стояло: Бычков Ю. В. ...еще какие-то мелкие буковки... А внизу подпись: Левин!
Он покрылся холодным потом: «Хорошо, что я про евреев ничего не сказал!» Остаток пути по лубянским коридорам Бычков бежал. Ему казалось, что его догонят и отберут пропуск.
А выйдя из здания на свободу, приосанился: «Как я с ним!»

***

Домой Бычков вернулся с загадочной улыбкой и в приподнятом настроении. Как двенадцатилетняя девчонка, которую мальчишки зажали между сараями и долго тискали. И она пришла домой, уверенная, что она теперь знает любовь.
Бычкову не терпелось поделиться своими впечатлениями. Но на кухне был только попугай Ара. Сидел в клетке, что-то грыз. Не попугаю же рассказывать!
Когда Кузя пришел на кухню, Бычков, уже окончательно истомившийся, начал сразу:
 – А ты знаешь, что Ленин был евреем?
 – У него много кровей намешано: и немецкая, и шведская, и калмыцкая, и еврейская. А что?
 – Как это – что? А русская кровь есть?
 – Тоже есть. По отцовской линии.
 – Да? Так чего же этот, который из органов говорит, что Ленин – еврей? Чего он позорит Ленина?
 – А что в этом позорного?
 – Тебе не понять! – махнул он рукой.
 – А кто говорит-то? Из каких органов?
Бычков многозначительно показал пальцем в потолок. Потом подумал и рассказал, что с ним произошло.
 – И что, вы писателя заложили?
– Ну-у... Так прямо сказать нельзя... Мы просто разговаривали. Он – с подходцами своими. Я ничего такого! Он сам как-то догадался. Я и не заметил как, – уклончиво оправдывался Бычков, осознав, что всё-таки поступил нехорошо. Проболтался. Осознанно – там, и неосознанно – здесь, сейчас... Кузе. Вот язык-то! А главное забыл, что у писателя и так неприятности. Забыл о происшествии, которое случилось с ним. Из-за чего руки Бычкова были в зеленке и из-за чего возникла неприязнь к писателю.
 А произошло вот что…

***
 
Ежедневно почтовый ящик жителей коммуналки забивался макулатурой. Бычков каждый день ревизовал содержимое почтового ящика и радовался, что нет писем. Никому ничего от тебя не надо. Письма родным и знакомым уже заменил мобильный телефон и электронная почта. Это у тех – у кого были деньги на этот мобильный и на компьютер. И кто умел с ними управляться.
А настоящие письма, те, что в конвертах и на бумаге, слали разные расплодившиеся организации со всевозможными напоминаниями о чем-нибудь неприятном, требовавшем включиться в навязываемый ими процесс, чтобы не оказаться виновным в каком-нибудь несоблюдении новых условий обслуживания, прошедшего мимо внимания. За это полагались санкции и трепались нервы. Юристы в этих организациях уже насобачились действовать жестко, с позиции силы. Хотя законной силы и власти не представляли. Как с ними тягаться, если не научены бороться за свои права и законов не знаем? – думал в таких ситуациях Бычков. Пристанут, как банный лист к .опе!
И вот, как-то возвращаясь из магазина, он привычно открыл почтовый ящик, и среди пестрых рекламных листков и бесплатных серых газет, увидел конверт. Давно забытый вид его заставил забиться сердце. Опять за что-то платить надо?
Он взял конверт в руки, перевернул. И удивился. Писателю Бролеру. Без обратного адреса. Надо же! Без году неделя прожил, а уже пишут! И адрес узнали! Наверное, поклонники. Если бы из редакции, то стоял бы их обратный адрес.

Вечером Бычков отдал конверт писателю. Тот внимательно изучил надписи на конверте, аккуратно вскрыл его, достал сложенный листок, стал читать. Дочитал и картинно засмеялся каркающим смехом.
 – Ерунда какая-то! – отсмеявшись, хрипло сказал он. Но по его лицу было видно, что писатель испуган.
 – Что? – не выдержал Бычков.
– Угрозы какие-то! Какой-то КЗБ... Что это? – пожал плечами писатель и брезгливо бросил листок на стол. Бычков надел очки, взял письмо.
Написано оно было печатными буквами, без знаков препинания и неграмотно. Но Бычков всё понял.
«шайтан ты самый умный да оградить колючей проволокой поставить забор нормальный человек скажет давайте жить по закону международному как человеки ты беженцу не помог наши КЗБ есть везде не спрячешься шайтан трепло ты заплатишь за свой поганый язык тысяч долларов даем тебе 3 дни жди сообщим куда деньги нести опоздаешь ставим на счетчик не принесешь кирдык к ментам не суйся да КЗБ»
 Бычков оторвался от письма и посмотрел на писателя.
– Конкретно, что хотят? – нервно сглотнул тот. Бычков опять уткнулся в бумагу.
– Денег! На деньги тебя поставили! Дали три дня!
– Почему три? А если не дам денег? То, что?
– Кирдык. Во, попал ты, писатель! Что делать-то будешь?
– Ну знаете... Это, знаете, нехорошо! Это, знаете, нечестно! – возмущенно произнес писатель. – Откуда у меня такие деньги?
 – Ой, Бролер, уж миллион-то ты свой заработал, – на кухню выплыла Капитолина Кузьминишна варить кофе. – Что прибедняться-то?
 – Я бы вас попросил! – начал писатель, но продолжать не стал.
– Надо в милицию! – предложил Кузя, поедая яичницу. Пока жарил ее, всё слышал.
– Ему в милицию нельзя. У него паспорт не русский, – напомнил Бычков.
– Тогда езжайте по паспорту к себе. Там не достанут.
 – Но у меня здесь работа!
– Вот видишь! – укоризненно сказал Бычков Кузе. – Что он там делать будет?
– Ну, как и здесь, – не отступал Кузя. – Книги издавать, встречи, выступления. Ля-ля-тополя...
 – Кому он там нужен? – разошелся Бычков. – Он сам говорит, что за границей писатели, в сущности, на хрен никому не нужны!
 – А Бродский? Он-то оказался нужен! Даже Нобелевку получил!
 – Я его терпеть не могу! – тут же скривился писатель.
– Об этом вашем отношении Нобелевский комитет не знал. Иначе бы не дали! – Капитолина Кузьминишна саркастически помешала ложкой закипевший кофе.
– Он – пустое место в русской поэзии. Вы-то должны понимать! – осадил ее сарказм писатель. Капитолина возмущенно передернула плечами и чуть было не упустила закипевший кофе.
– А ты бери русское гражданство! – предложил Бычков.
– Ага! Ты видишь, что здесь творится? Угрозы! – неубедительно отговаривался писатель.
– Ну и езжай к себе. Затихарись. Вливайся там в писательские ряды!
– Ну я не очень-то с языком... Я могу, конечно, найти свою нишу… Я, честно говоря, довольно низкого мнения об их литературе, – вдруг ни к месту сказал писатель. Он еще не определился, что надо говорить про свое положение.
Выслушав объяснения, Капитолина усмехнулась и стала наливать вскипевший кофе в чашку.
  – Слушай сюда, – вступил Бычков, – репутация неподкупного и независимого писателя у тебя уже есть! Поезжай! Будут везде приглашать. Деньги платить.
 – Будете там за русских переживать, как здесь по телеку переживаете! – ехидно молвил Кузя.
– А что там за русских переживать? Им там хорошо! – неуверенно возразил писатель.
 – Да ну?
 Писатель расправил плечи, приготовившись словесно забить оппонента.
 – Бролер, давай без лишней говорильни! Что делать будешь? – остановил его Бычков.
Тот опомнился и растерянно пожал плечами...
 – Тоже мне, мачо! – опять усмехнулась Капа, взяла чашку с кофе и ушла к себе.

***

На следующий день  в почтовом ящике лежало еще одно письмо, в котором опять без знаков препинания и заглавных букв стояло: «не надо прятаться да деньги готовь а то кирдык будет тебе место скажем кзб» 
– Опять этот КЗБ! Вообще, что это такое?
 – Может, какие-нибудь таджики пишут?
 – Нет, те так не смогут.
– Чечены? Они так говорят: добавляют в конце «да?». Эти могут. И зарезать могут.
– Им-то что? Они ж здесь не беженцы. Они – свои.
 – А может, арабы? Они евреев не любят. Эти, сразу в мешок, а потом голову: хр-ррясь! И нет ее!
 – Х-хр-р-ряс-сь! Х-хр-р-ряс-сь! – заскрипел и защелкал клювом попугай. Всем стало как-то не по себе.
 – Что делать-то будешь, писатель? Ведь прознали, где ты живешь! Значит, следят!
Писатель молчал. Думал. Все ждали.
 – А хрен его знает, что делать! – наконец сказал он.
 – Надо Митричу звонить, раз в ментовку нельзя!
 – А кто это?
 – Знаменитый сыщик. Наш друг.
 – И что, платить ему надо?
 – А ты как думал? Мозги напрягать и ноги топтать он бесплатно будет?
 – Нет. Я просто так спросил... Конечно.
 – Просто так. Просто так ничего не бывает.
Позвонили Митричу. Он обещал прийти через день.

                ***

Рано утром следующего дня Бычков, как всегда умотал куда-то со своим старым, драным дипломатом.
Писатель остался в комнате один. Лежал на раскладушке, заложив руки за голову и пытался думать о литературе. Хотелось курить. Но Бычков курил на балконе. И эта писательница, как ее там, тоже. Вылезать из теплой постели, одеваться и идти на утреннюю прохладу не хотелось.
Не думалось. Эти чертовы угрозы не выходили из головы. Вспомнилась черная машина с затемненными стеклами. Орлиный профиль. Блестящий белок глаза. Недокуренная сигарета, брошенная ему под ноги. Вспомнил и тоже закурил. Потом проветрит. Затянулся. Пришли привычные мысли:
– А как бы поступил на моем месте герой – честный и храбрый человек? Желательно, бывший десантник. В образе героя он представлял, разумеется, себя.
Писатель привычно начал сочинять.
Мой герой сначала изменил бы внешность: черные усики, вороной парик, кепарь... В таком виде он устроил бы слежку за подъездом, увидел бы того, кто принесет письмо.
Так. Дальше...
  Как только тот появится в следующий раз, он войдет в подъезд первым, перед ним. Дождется его, и – «к-ха!» по темечку. Тот сразу – брык с ног. Такой рауш... наркоз недолгий. Дальше... Стащить его в подвал (предварительно открыть замок!) – и там уже устроить допрос с пристрастием. Всё скажет гад! Что это за КЗБ, мать твою? Что за организация? Где она обретается? – фантазировал писатель, уже сочиняя сюжет для новой книги. – Или – лучше так: тот письмо бросит, повернется от почтового ящика, а он ему в челюсть! Красивый удар, как в боксе! Свинг! Нет, хук! – продолжал сочинять писатель.
«Надо записать!» – он поискал глазами блокнот. Нигде нет. Забыл на кухне. Он встал, сунул ноги в бычковские тапки, большие, не по размеру, прошмыгал в них к двери, открыл ее... И вдруг… слух его уловил тихий скрежет металлического замка. Как будто кто-то осторожно пробовал его открыть.
Придуманный сюжет начинал самостоятельную жизнь. Мгновенно вспотели ладони... Все спят. Кто это может быть? Между тем, стало слышно, как медленно, чуть скрипнув, открывается входная дверь. Писатель, придерживая тапки пальцами ног, тихонько попятился назад в комнату. Так же тихо притворил дверь.
«Они? Из КЗБ? Закрыть на ключ!» Ключа в замке не было! Мысли заметались... «Три дня-то не прошли... С угрозами? Или? Надо так... Хук... Свинг... К-ха! – по темечку... – как мячики прыгали мысли в голове. – Нет! Это тебе не описывать, тут надо будет самому – этот хук и это «к-ха!..»  – отмел он невозможное. Прислушался: шаги приближались. «Если... с глушителем? Никто и не услышит!» Перед глазами опять возник орлиный профиль и сверкающий белок глаза! Писатель схватил с тумбочки горшок с кактусом, скинул тапки, на цыпочках подбежал к огромному шкафу Бычкова, открыл широкую правую дверцу и впрыгнул внутрь, на ворох бычковских вещей, зарылся в них, стянул на себя с вешалки зимнее пальто на вате и затих...
«Как обнаружат: сразу же швырнуть горшок с кактусом в рожу и тут же бежать из комнаты!»
Он прислушался. Через вату, набитую в подкладку пальто, слышно было плохо. Писатель освободил ухо. Кто-то ходил по комнате. Противно заскрежетали по полу железные ножки кровати. Отодвинул. Ищет. Сердце запрыгало... «Черт, как всё некстати! И что я с этой шестиметровой полосой на границе и с проволокой привязался? На кой они мне все сдались? Что они мне? Родные, что ли? Дурак! Идиот!..» – беззвучно ругал он себя, прислушиваясь к звукам в комнате.
Раздался звук открываемого окна. «Через окно уходить будет... там рядом пожарная лестница...» – понял писатель и замер, засунув ухо назад под шубу. Скрипнула левая дверца шкафа, та, что рядом. «Сейчас откроет мою!» Писатель прижал горшок с кактусом к себе. Колючки кололи руки и подбородок, но он этого не замечал. «Вот сейчас! Вот сейчас!» – жалкий страх сковал писателя. Было темно, ничего не видно и не слышно, но он почувствовал, как потянули с него пальто, как забрезжил свет в шкафу!
Всё! Кирдык!!!
 – К-ха! – заорал писатель и, зажмурившись, швырнул кактус вперед вверх, прямо в открытую дверцу шкафа. Кактус отделился от горшка и полетел вперед, а горшок с землей и мелкими камнями упал на пол, раскололся, и камни рассыпались по полу...
– А-а-а!.. – заорал убийца, поймав кактус руками, прямо у лица и отпрянув назад.
– А-а-а!.. – заорал писатель, выпрыгнул из шкафа и с диким ревом помчался из комнаты в коридор, куда из своих комнат тоже с криками: «А?.. Что?.. Что случилось?..»  – выскочили проснувшиеся от криков жильцы коммуналки.
«Арар-р-ма!» – громко орал попугай на кухне.
Из комнаты Бычкова слышались вой и ругань...
 – Звоните!!! В милицию! Где телефон? Пришли убивать! Меня! – на писателе не было лица. Одежды – тоже. Одни трусы и майка.
 – Капитолина! Быстро в комнату! Живо! И запритесь! – крикнул Кузя и кинулся к телефону. Капитолина исчезла, но не закрылась, а с интересом подглядывала в дверную щелку.
 – Какого хрена! Какого на ... хрена!.. – раздалась в коридоре чудовищная ругань, и в коридор из бычковской комнаты вылетел разъяренный... Бычков с расцарапанным лицом и с шипами на поднятых вверх ладонях.
 – Бычкокактус! – заржал Кузя, бросая трубку. Капитолина уже спешила на помощь. Шипы из Бычкова аккуратно вынули, смазали ладони зеленкой. Писатель суетился рядом.
 – Ну надо же, а? Как я тебя не узнал? Хорошо еще, что под мой хук не попал. У меня удар не просто сильный, не просто красивый и удачный...
 – Слушай, помолчи, а? – попросил Бычков, и писатель на время умолк. Но под взглядом, который бросала на него Капитолина, он опять заплясал в боксерской стойке: 
 – Зубы-то целы? У меня удар зубодробительный!
 – Целы! Хорошо горшок вниз упал…
 – Вы бы оделись!
 – Великодушно извините! Не заметил! – писатель поспешил в ванную. Вышел оттуда уже в спортивном костюме, приглаживая расческой мокрые редкие волосины поперек темечка.
 – А чего ты вернулся? Чего искал? – строго спросил он несчастного Бычкова в зеленке.
 – Да баночку с клеем забыл взять.
 – А в шкаф зачем полез?
 – Ну... думал в кармане пальто оставил, – нехотя отвечал Бычков, морщась и дуя на руки.
 – А окно зачем открыл?
 – Накурил потому что! На балконе кури!
 – Юрий Валентиныч, вы не эту баночку искали? – показал Кузя на кухонный подоконник.
 – А, черт... Забыл, где оставил.
 – А что в ней?
 – Что надо! – отрезал недовольный Бычков. И все от него отстали.

Вот такое происшествие случилось с писателем.
А теперь еще такую подлянку Бычков ему кинул. Тот еще от старого испуга не отошел.
Кузя посмотрел на Бычкова.
– Надо сказать писателю! Предупредить, что вы его заложили!
– Заметут, думаешь? – забеспокоился Бычков.
– А вы как думали?
– Может, обойдется?
– Надо предупредить! А где он сейчас?
– Кто ж его знает! Бегает, наверное, по издательствам.