Истории Антонины Найденовой 6 Федул Ветреник 2

Писатель на Лубянке

А писатель Бролер в это время сидел там, где недавно сидел на табуретке Бычков. Сидел в поту и в мокром пиджаке. «Что, если это по их заданию писали письма? Провокация? Или, того хуже, компромат собирают?»
Его колбасило.
На рабочем столе начальника, на этот раз в форме подполковника, лежала стопка книг писателя, извлеченных из портфеля, которые писатель тут же презентовал органам, как доказательство своей лояльности. Он всегда с собой таскал несколько, для подарков. Книги были не опасные: без революционного духа, без единой диссидентской мысли. Анекдоты, переделанные автором в не смешные литературные тексты. 
Вопросы чекиста оказались неожиданными.
– Какая революция? Какие прокламации? Какой Бычков? – в который раз искренне удивлялся писатель. Он и думать забыл о том, что когда-то сдуру насочиняли.
– Господин Бролер, вы кто по образованию? Историк?
– Нет. Я – литератор! Я – писатель!
– Понятно. И что, вас не печатают?
– Сейчас печатают.
– А раньше не печатали?
– Несколько лет не печатали!
– Ай-яй-яй! И вы обиделись?
– Не очень... Но вообще-то... было обидно. Кто они такие, чтобы меня не печатать?
– Это понятно. А литературную карьеру, как я понимаю, вы построили на крушении советской власти! – взял быка за рога начальник.
– Ну... это как посмотреть... – растерялся такого наскока писатель. – Можно ведь сказать, что и наоборот.
– Это в каком смысле?
– Что?
– Что крушение советской власти, как продукт вашей жизнедеятельности?
– Ну... – задумался писатель, но так и не решился ответить. С одной стороны ему было лестно, что его поставили на одну доску с Солженицыным, а с другой стороны – стрёмно: вдруг придется отвечать? Это ведь такое дело: как спросят!
– А почему вы решили стать историком?
– В каком смысле?
– Ну что в историю попали, – улыбнулся начальник и серьезно продолжил: – В смысле, что вот вы пишете в прокламации...  – чекист взял со стола листок и прочитал: «Февральская революция 1917. Это был дворцовый заговор, в котором участвовала верхушка российского генералитета и верхушка царской фамилии. Следующий был Октябрьский переворот, в котором участвовали большевики...» Так?
Писатель на всякий случай промолчал.
– Ведь есть же концепция единой революции: «Октябрьский переворот и декреты, принятые большевиками в первые месяцы после прихода к власти, были лишь завершением буржуазно-демократической революции, осуществлением того, за что восставший народ боролся в феврале». Вы об этой концепции не знаете или вам приятнее, как человеку обиженному, называть октябрьскую революцию переворотом? А? Кстати, первое время сам Ленин так же ее называл. И зачем тогда вам мутить воду?
– Да не верьте вы во всю эту ерунду, честное благородное слово! – писатель прижал ладони к груди. – Да не писал я этого! Вы посмотрите мои книги! Почитайте! Ну ладно, не читайте, просто поверьте! Ни сном ни духом! Я этого Бычкова и видел-то всего несколько раз.
– Господин Бролер! Я хотел бы вам поверить. Но как сказал Ленин, аргументы формально верны, а по сути – издевательство. Кто тогда мог текст прокламации написать? Ну не Бычков же! Если вы его, как вы говорите, и видели несколько раз, то согласитесь со мной: он, хоть и русский, но не до такой же степени!
– Что вы имеете в виду?
– Чтобы написать текст, используя сложноподчиненные предложения и деепричастные обороты. Не было у него возможности, как и у многих русских, изучать науки. Надо было работать, чтобы поднимать страну.
Писатель намек уловил.
– Но вы поймите и меня. Я тоже – человек рабочий. Головой работаю. И надо сказать, что мозговая работа по структурированию огромного массива информации в логическую цепь семантически проясненных и грамматически увязанных предложений... – на одном дыхании сказал он и закончил на последнем выдохе: – это работа! Вы понимаете меня?
– Абсолютно! Я бы даже добавил, что «ротор поля наподобие дивергенции градуирует себя вдоль спина и  там, внутре, обращает материю вопроса в спиритуальные электрические  вихри, из коих и возникает синекдоха отвечания…»
У Бролера потемнело в глазах.
– Я вижу, вы со мной не согласны.
– Категорически согласен! – замотал головой писатель. – И зачем мне революция? Зачем мне будоражить умы в этом опасном направлении? Я соблюдаю элементарную технику безопасности. Не суй яйцо в вентилятор! Вопросы и без этого есть интересные до крайности, что мы с вами всячески приветствуем... Я ведь уже как-то пристроился. Книги стали выходить. Меня на радио-телевидение приглашают. Я хорошо зарабатываю. Ну зачем мне всё терять? Что я буду делать, если что-нибудь здесь начнется?
– Но у вас же есть запасной аэродром? Паспорт и гражданство у вас чье? Вот туда и свалите быстренько. Деньги есть. Квартира есть. Жена есть. Что еще нужно человеку, чтобы спокойно встретить старость? Ха-ха-ха... – засмеялся начальник, выказав осведомленность его положением.
Писатель испугался. Надо было спасаться.
– Товарищ генерал, – обратился он к подполковнику, подумав, что подольститься не помешает, – я был бы страшно счастлив ошибиться, но я знаю, кто написал эту прокламацию!
– И кто? Только не называйте какого-нибудь алкаша, друга Бычкова.
– Как раз назову. Это друг Бычкова писал. Но он не совсем алкаш!  – и писатель смело назвал фамилию Наума. «Кто он мне в конце-концов?»
«Товарищ генерал» внимательно посмотрел на него и вызвал кого-то по телефону. Вошел еще один в форме, молодой. Писатель напрягся. За ним? Но чекист что-то тихо сказал вошедшему. Тот кивнул и вышел.
– Он-то сам не алкаш, хоть и не из рабочих. Издает какой-то журнальчик. Его и зовут Наум Абрамыч. Вот он-то и дурит голову Бычкову! – на всякий случай честно добавил факты писатель.
– Да? А его вы откуда знаете?
– Да не знаю я... Так, шапошное знакомство.
– Бывает, – кивнул подполковник. Взял со стола коробку папирос. Писателю показалось, что это «Герцеговина Флор», и он вспотел в очередной раз. Рубашка прилипла к телу. Чекист открыл коробку «Казбека», постучал гильзой по крышке коробки, дунул в гильзу и стал сминать. Раскуривая папиросу, чиркнул спичкой и внимательно посмотрел на писателя.
Помолчал, а потом сказал, как показалось писателю, с грузинским акцентом:
– Вы – умный человек и должны панымать, что рэволюции сэйчас врэдны и апасны!
И писатель заторопился во всем согласиться и если надо, в чем-то признаться:
– Я полностью согласен! Я говорил, что мне... Я буду страшно счастлив ошибаться...
– Я скажу сейчас, может быть, парадоксальную мысль, но постарайтесь понять ее правильно, – не дал ему договорить подполковник и опять помолчал, затянувшись папиросой.
–  Ну о чем вы говорите! – писателя продолжало колбасить. Пиджак был уже совсем мокрым. – Ну что вы, честное слово!
– Возможно... Я повторяю – возможно... есть какие-то возмутительные несправедливости со стороны власть предержащих. Нэ бэз этого! – подполковник испытующе посмотрел на сидевшего напротив и вмял папиросу в пепельницу. «Как же... бэз этого...» – писатель понимающе закивал головой и, следя за поднимающейся тонкой струйкой дыма угасающей папиросы, вдруг стал говорить. Слова  лились сами собой...
– Я ведь понимаю, что сейчас ни в коем случае нельзя давать людям задумываться о возможности социальных изменений. Даже не давать мечтать о них. И уж тем более, ни в коем случае не думать о возможности новой революции. Всё само-собой устроится. Я просто хотел внести, хоть ничтожный, как неразличимая пылинка, вклад в дело огромного мирового значения. В предотвращение гибели Европы и нашей цивилизации!
– Это хорошо, что вы хотели именно этого. Но внесете потом. А сейчас вы можете помочь нам в нашем деле, пусть не мирового значения, но важного для всех честных граждан нашей страны.
– Конечно-конечно! Что надо сделать?
– На вас, творческую интеллигенцию, возложена высокая миссия. Отвлечь людей от социальных вопросов. Наш народ всегда как-то сам приспосабливается к проблемам новой жизни. Не надо заострять на этом протест.
И хотя писатель всю жизнь говорил прямо противоположное, сейчас он с охотой согласился. Как русский интеллигент начала 20-го века на вопрос, говорил ли он: «Буря! Скоро грянет буря!», соглашался и раскаивался: «Да! Я цитировал Шекспира!» и добавлял интимно: «Вы же знаете, что у Шекспира есть пьеса «Буря». Вот там так и восклицают!»
– Не буду! Что от меня-то требуется?
– Заниматься написанием книжек и не будоражить население. Пишите. У вас бойкое перо. Режьте правду-матку. Доступно, бойко, остро...
– Можно поконкретнее, о чем резать?
– Можно. Сейчас нужен новый свежий взгляд на нашу историю. Начните с героического батьки Махно. А заодно покажите нашего вождя, как германского шпиона, а Троцкого, как демона...  Про Мирбаха напомните, кто его убил...
– Э-э... Кто, простите?  Вы имеете в виду Блюмкина? – уточнил писатель, имея в виду, что если надо, можно будет сделать так, что это как бы и не Блюмкин вовсе...
– Ну не левые же эсеры. Ну и про белогвардейских офицеров. Про их честь и достоинство. Они же – белая кость! Вы английским владеете?
– Нет, к сожалению.
– А какими языками?
– Мне достаточно моего отличного владения русским!
– Вклад в дело огромного мирового значения без языков сделать вам в таком случае будет затруднительно! Придется подучить.
– Это всенепременно. Уже учу!
– Хм... – начальник достал из ящика стола несколько книг. – Вот. Можете использовать эту литературу.
– Это что, простите? – осторожно спросил писатель.
– Книги о том времени. Назовем их сенсационными документами. Тут один собирался писать, – усмехнулся он в ожидании вопроса, но писатель благоразумно его не задал, и он продолжил:
– Можете модной эротики добавить. Секса подпустить. В меру! Я слышал, вы в этом деле мастер. Уже что-то написали такое... – он покрутил пальцами в воздухе.
– Да, писал... кое-что…
– И как?
– Не получило развития.
– Может и хорошо. Я думаю, что вы справитесь с поставленной вам задачей. А о проблемах с изданием не думайте. «Издательскую крышу» и «полиграфическую площадку» предоставим. Это уже наша забота. Ну как?
– Я согласен. А сроки?
– К юбилею. 
Писатель побоялся спросить, к чьему юбилею. Перебрал в уме даты. Конечно же, грядет круглая дата события, о котором шла сегодня речь.
– О гонораре не беспокойтесь, – так понял чекист его задержку с ответом.
– Будет сделано! – как солдат ответил писатель. А он и почувствовал здесь себя солдатом. Солдат – это всегда хорошо.
Получил задание. «Есть!» – и пошел выполнять. А если за это еще и гонорар обещан, то чего не служить! Мечта!
– Будут вопросы, звоните по этому телефону, – протянул подполковник картонный прямоугольничек. – И когда будет готова рукопись, тоже позвоните.
– Это – прямой? – уточнил писатель. – Спасибо! А можно просьбу... – вдруг решился он.
– Что за просьба?
– Насчет проживания. Неудобства разные... с милицией. Понимаете? – пытливо заглянул он в глаза чекиста.
– Вы гражданство хотите получить?
– Нет... Это потом. А сейчас какую-нибудь справку, чтоб не хватали. А то хватают, понимаете ли, тащат...
– Уже хватали, тащили?
– Пока нет. Но всякое...
– Вид на жительство?
– Если можно.
– Отчего ж нельзя. Подавайте документы в соответствующий орган. Рассмотрят. А мы поддержим.
– Огромное спасибо за поддержку, – прижал писатель руки к груди. – Вот такая поддержка дороже всего. Низко кланяюсь... –  склонил голову писатель, раздумывая, спрашивать про письма или нет… «А вдруг это они?», – и, вернув голову на место, спросил другое: – А долго будут рассматривать?
– А вот, как книгу закончите, почитаем и рассмотрим. Надеюсь, с положительным результатом! – засмеялся чекист.
– Спасибо! Сегодня же сажусь за работу, – не сдерживая радости, вскочил с табуретки писатель и по-военному вытянулся.
– Отлично! Распишитесь вот здесь.
И писатель, немного засуетившись – мешал портфель, согнулся над столом и расписался в неразглашении.
– Я вам верю, – глядя в глаза писателя, сказал «товарищ генерал», протянул руку, пожал руку писателя, – влажную и холодную от выброса адреналина и увеличения уровня сахара в крови, – и добавил: – Будьте осторожны с выбросом адреналина! У оппонента он может оказаться выше.
– Сам себе удивляюсь! Ораторствую, проектирую смысловые блоки, строю фразы, владею аудиторией! В этой работе током бьет!
– Один европейский деятель именно так ораторствовал. Его челюсть сейчас у нас здесь хранится.
– А череп, извините, где? Если, конечно, не секрет!
– Не секрет. В Госархиве... фрагменты.
Писатель понимающе покивал головой, вышел из кабинета, внимательно прочитал текст на пропуске, увидел фамилию чекиста, скривил губы, но тут же, оглянувшись, распрямил их и пошел по коридору, чеканя шаг.

***

Писатель вышел из здания на Лубянке в приподнятом настроении.
Всё складывалось как нельзя лучше. Есть заказ на книгу. Заказчик солидный. Нет проблем с ее изданием и продажей. Да и вид на жительство, считай, в кармане!
Любой другой шел бы сейчас по улице улыбаясь, радуясь неожиданной удаче, любуясь распустившейся зеленой листвой деревьев, жмурясь на теплое солнышко и разглядывая лица прохожих, вдруг ставшие такими милыми и приятными. Но не он! Он был известным писателем. И, спускаясь в переход по ступенькам, его настроение из приподнятого опустилось до привычно желчного. И вместо благодушного любования, он стал вспоминать: анализировать поведение товарища начальника, вспоминать его вопросы, свои ответы, фразы, которые теперь казались унизительными для него, его ухмылку...
«Кто он и кто я!» – возмущенно думал он: «О нем забудут, а я буду жить в памяти народной! И мне пришлось униженно просить у него милости и выслушивать его указания, что мне писать, о чем говорить! Это мне – писателю и философу! Практикующему мыслителю!»
«Практикующим мыслителем» его назвал один читатель. Может не очень умно, но всё равно приятно. Он еще, кажется, сказал: философ-практик!
Возмущенный и злой вернулся писатель в коммуналку. На кухне чинно пил чай Бычков и спокойно чистил перья попугай Ара.
Писатель налил чаю и себе, сел за стол и стал возмущенно говорить о продажности власти и милиции. Бычков с удовольствием слушал. Он любил власть, охотно ей подчинялся, но любил слушать, когда ее клеймили.
Писатель клеймил грамотно, употребляя слова, которые Бычков не знал (слова были непонятными и от этого они казались умными), откровенничал:
– Я работал на власть, которую не любил и в нее не верил!
И Бычков, который власть любил и верил, задумался, как же получается, что сходятся противоположности. И из какого-то дикого подсознания всплыло: диалектика, единство и борьба противоположностей: «Он не любит – я люблю, я верю – он не верит! Вот ведь, могу и пофилософствовать!»
Но он благоразумно промолчал, боясь произнести эти слова и стесняясь их. Как однажды, собираясь в кино, он нарядился: надел серый костюм и рубашку в тонкую полоску, такого же цвета и в полоску носки. Сначала ему понравилось, а потом, уже на улице, вдруг застеснялся. Ему казалось, что все на него пялятся, только что пальцами не показывают... и шепчут вслед: «Пи.арас!»
И сейчас он застеснялся и промолчал...
Но не промолчал попугай Ара. Трескучий голос писателя напомнил ему звуки тропического леса, который он считал родным, хотя никогда там не был. Может быть, как евреи, которые две тысячи лет не были в своих палестинах, но считали ее своей родиной. Он родился в клетке. Но знал, что там, где он не родился, было всегда тепло. Вокруг был тропический лес с пальмами, красным и розовым кедром... с пушистыми желтыми цветами мимозы, легкой светлой бальсой с нежными цветами и прохладными папортниками... Там летали красивые птицы, нарядные и желанные... Прекрасные бабочки с прозрачными крылышками... И попугай затосковал и попробовал издать звуки тропического леса:
– Ар-р-а! – закричал он.
– Будьте любезны меня не перебивать! – тут же откликнулся писатель и продолжил свой монолог.
– Ар-р-а! – опять вклинился Ара.
– Слушай, не изводи меня! – писателя аж перекосило.
– Да ладно тебе! Охота тебе препираться? Он же попугай!
– Не попугай, а курица!.. Тупая курица!.. Гриль!.. – не мог остановиться писатель. Бычков глянул на чашку с чаем в его руках, встал и шалью накрыл клетку с попугаем. На всякий случай.


Редактор на Лубянке

Вслед за писателем вызвали на Лубянку и редактора Наума Абрамыча. Вызвали повесткой, как положено. Он вошел в кабинет, где до него поочередно уже побывали его сподвижники. Этого он не знал.
В кабинете за письменным столом сидел всё тот же человек, снова в штатском, которого писатель в свой приход сюда назвал генералом. Он внимательно-изучающе посмотрел на вошедшего и, не здороваясь, сказал:
– Входите, присаживайтесь, – редактор вошел, присел на табурет и вопросительно глянул на сидящего за столом.
– Здравствуйте, Наум Абрамович! – доброжелательно сказал тот.
Наум поискал на нем какие-нибудь знаки отличия. Не нашел и поэтому лаконично ответил:
– Здравствуйте! – и попытался принять позу повольготней: закинул ногу на ногу в привычно спущенном носке, руками обхватил колено и как бы откинулся на несуществующую спинку табуретки.
«Все так начинают. Ногу закидывают. А потом сдвигают и дрожат на краешке сиденья...»  – усмехнулся начальник.
– Вы знаете, почему вас вызвали сюда?
– Не знаю.
– А догадываетесь?
– Нет.
– Поступил сигнал. От гражданина-патриота.
– И что же такое донес на меня патриот?
– Это – не донос! Сигнал! А сами вы не догадываетесь?
– Нет.
– А вот это вам не знакомо? – штатский двумя пальцами взял со стола бычковскую прокламацию и поднял ее над столом текстом к сидящему.
Абрамыч брать ее в руки не стал, а, прищурив глаза, разглядел и усмехнулся.
– Пролетарии всех стран, соединяйтесь? И при чем здесь я? Это впервые было сказано Карлом Марксом и Фридрихом Энгельсом в «Манифесте коммунистической партии». Правда, на немецком: «Proletarier aller L;nder, vereinigt euch!» Но и переводил тоже не я.
– Политика – искусство манипуляций. И правильный лозунг может повести людей на любые исторические и не исторические свершения. Вспомните! «Земля – крестьянам!», «Фабрики – рабочим!», «Мир – народам!»
– И что, дали?
– Что? – не понял начальник.
– Землю!
– Я привел примеры установления советской власти Ульяновым и его сподвижниками, а не нами! Они в полной мере демонстрируют, как используются принципы манипулирования массовым сознанием.
Наум недоуменно передернул плечами.
– Эти примеры могут показаться вам устаревшими, – продолжил штатский. – Хорошо. Возьмем свежий пример.  Под каким лозунгом началась кампания Ельцина? Правильно! – кивнул он, хотя Абрамыч молчал. – «Голосуй или проиграешь!»
– Вот! Как и обещали. Проголосовали и проиграли! Это напоминает мне предложение разбойника, который грабит на дороге: «Отдавай деньги, а то – хуже будет!»
– Не ёрничайте! Этот лозунг был успешнее американского оригинала, с которого он был взят – кампании Билла Клинтона: «Выбирай или проиграешь!»
– Неужели наши не смогли сами что-нибудь придумать?
– Наши политики учились. С ними работал сотрудник Американского Агентства Международного Развития. Он помогал разрабатывать законы об избирательном праве. Такой Майкл Капуто. Я называл его Мишкой.
Главное то, на что был направлен лозунг: если не проголосуешь, то страна вернется назад в социализм. Кампания выполнила такую, казалось, невыполнимую задачу. Стерла миф о социализме. А ведь более трех поколений деятельно воспроизводили этот миф. Он стал реальностью, то есть закрепился филогенетически. Поясню: он стал плотью и кровью социума и, казалось, что избавиться от него в обозримой исторической перспективе практически невозможно. А избавились.
– Вы в этом уверены?
– Абсолютно. И дальше будем избавляться, если такие, как вы не будут мешать! Поколения вымирают. Молодые уже ничего не помнят.
– Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное! – сказал Наум.
– Вы наверное хотели сказать: Блажен, кто верует?
– Знаете, когда это говорил Иисус Христос, то доверие к нему было чем-то совершенно логичным и правильным, а когда сегодня мне наши чиновники и политтехнологи говорят: «Верь нам!», мне начинает казаться, что я – нищий духом!
– Вы что заканчивали?
– Физтех. А вы кем были в прошлой жизни?
– Я еще живу в прошлой жизни. Моя жизнь еще впереди!
– Московский или петербургский заканчивали?
– Ленинградский!
– Ваш бы талант да на благо родины!
– Может еще, что и получится! – усмехнулся чекист. – Я думаю, что вы – умный человек и меня поняли. Не вредите себе и родным! – чекист встал, протянул руку Науму и закончил так: – Вы знаете, а я вам верю! 
И редактор встал и пожал ее.
Рука у Наума, уже имеющего опыт приводов и разговоров с органами, была крепкая и теплая.
– И вот здесь распишитесь, пожалуйста, о неразглашении нашего разговора.
– А почему? Что-нибудь не так?
– Всё так. Расписывайтесь.
Наум расписался и, подойдя к двери, спросил:
– А вам-то чем социализм помешал?
– А ничем. Я даже не против его. Но я служу власти. Как раб на их галерах! А социализм... капитализм... Мне всё равно... До свидания!
– Лучше, прощайте!
«Что-то меня сегодня мало чморили!» – подумал Абрамыч, вышагивая по длинному, бесконечному коридору. Такому длинному и бесконечному, что идти по нему хотелось всё быстрее и быстрей. А в конце его – бежать.
«Левин» – прочитал он фамилию подписавшего пропуск: «Надо же! Пойми их! Раньше Левин барин был. Сено, дурак, косил... А теперь... И как к ним относиться?»


В дело вступает Митрич

Митрич пришел через день, как и обещал.
Пришел, подготовленный к серьезному разговору. Разговаривали в комнате Бычкова.
– Я прочитал кое-что из ваших газетных интервью, – сразу перешел он к делу. – Послушал вас по радио и телевидению. У вас должны быть враги и недоброжелатели. Вы – отчаянный человек. А вот скажите, вас действительно так серьезно беспокоят беженцы Европы?
– Простите великодушно, но почему бы и нет?
– И чем это продиктовано?
– Это продиктовано моей любовью к Европе.
– Вы ее так хорошо знаете?
– У меня, естественно, есть о ней некоторые реальные представления.
– И вы уверены, что эти ваши представления соответствует этой самой реальности?
– Мои представления основаны на фактах и неопровержимых доказательствах! – разнервничался писатель. – Любой может их найти в интернете. Вот правильно проанализировать их сможет не всякий! Мои же когнитивные навыки и способности достаточно высоки, чтобы воспринять и переработать полученную информацию! Когниция, это вам – не бихевиоризм... Ну что вы, честное слово!
– Вы не нервничайте! Мне же нужно разобраться в вашей ситуации. Вы производите впечатление уверенного человека.
– Это не впечатление! Я и есть человек, уверенный в себе!
– А сейчас вдруг так растерялись?
– Простите великодушно, а вы бы не растерялись? Я знаю, что говорят обо мне другие: что я написал, что я сказал, что я сделал. И все в разных степенях – от восхищения до восторга. А тут такое! Как я понимаю, вы – сыщик! Как говорят обитатели коммуналки – опытный профессионал! Это так?
– Да.
– И они сказали, что вы мне можете помочь.
– Постараюсь.
– Осталось два дня! Вот об этом надо вести разговор! Я выступаю послезавтра в кафе «Пришей кобыле хвост!» А это – третий, последний день данного мне срока!
– «Пришей кобыле хвост»? Оригинально! Вам предстоят еще какие-нибудь выступления?
– Только это. От всех остальных выступлений пришлось отказаться из-за этих угроз. Но это – кстати! Потому что мне предстоит серьезная работа. Буду писать книгу. Сяду тихонько и буду писать. Вот послезавтра выступлю в клубе и всё. Но как бы эти с угрозами туда не пришли!
– Вы никого не подозреваете?
Писатель подумал, пожал плечами:
– Я вообще-то противник всякой политкорректности! Всяких создаваемых кумиров и легенд. И не скрываю этого! Очень хорошо говорить правду. Конечно, есть те, кто обиду затаил. Но мне-то что? История нас рассудит. И потом... Потом их уже нет в живых.
– Вы этому посодействовали?
– Боже упаси! – писатель вскинул ладони и продолжил говорить о свойствах собственного характера в сравнении со свойствами характера тех, о ком он честно написал. Всё это не относилось к делу, и Митрич как бы незаметно посмотрел на часы.
– Но дело не в этом! – понял писатель. – Как вы собираетесь действовать?
– Послезавтра утром я посвящу вас в свой план. А пока сидите в квартире и никуда не выходите, никого чужого не впускайте. В экстренном случае, звоните мне. Понятно?
– Еще бы!
– Письма останутся пока у меня.
– Ради бога! Все ваши издержки будут оплачены.
– Само-собой. До свидания.
Сыщик вышел. Писатель подошел к окну. Опять закурил и подумал: «Надо было сказать про ту черную машину или нет?» Эта мысль не покидала его во все время их разговора.
«Нет, – решил он, – я правильно сделал, что не сказал. Это может  навлечь только лишние угрозы». И опять перед глазами встал орлиный профиль и сверкающий белок глаза! Бр-р-р…

Митрич шел по коридору к двери, когда из кухни выглянула Капа.
– Идите сюда…
Митрич послушно вошел.
– Бролер, конечно, вас кофе не угостил?
– Нет, мы разговаривали.
– Услышала, что про «Кобылу» говорили. У Светки там блат есть. Посодействует, если что.
– Неужели блат в наши демократические времена имеет место?
– Конечно. Только он по-другому называется. Я напою вас кофе.
– Времени у меня мало.
– А я еще кое-что расскажу! Садитесь.
Митрич покорно сел. Капа налила только что сваренный кофе в маленькие чашечки себе и ему, присела к столу и участливо посмотрела на сыщика.
– Устало выглядите.
– Делом сейчас серьезным занимаюсь, – Митрич сделал глоток: «М-м-м!» – восхитился.
– Я в этом толк знаю, – благосклонно кивнула Капа. – Пейте, потом расскажу.
– Так что хотели рассказать? – допив кофе, напомнил Митрич.
– Я вот что вспомнила. Тоня как-то рассказывала, что видела в первый день приезда машину с кавказцами и женщиной-мусульманкой. Мужчины несли большие сумки, а у женщины был рюкзак. Они вошли в дом, а машина уехала.
– И что за дом?
– В квартале от нашего, недалеко, по направлению к метро. Кирпичная пятиэтажка. Интересно?
– Да, – серьезно сказал Митрич. – Еще что-нибудь?
– Есть и еще! – воодушевилась Капа и, закурив, продолжила: – Светка рассказала. Писатель тоже видел эту машину и кавказцев. И один, который сидел в машине, так на него зло посмотрел! И окурок в него бросил. Как будто предупредил. А потом за ним шли, проследили, где он живет.
– И машина тоже была около дома, что и Тоня видела?
– Да! – воскликнула Капа. – Ну как моя информация? Чего-нибудь стоит?
– Она и кофе, стоят моей глубокой благодарности! – совершенно искренне сказал Митрич.



Сеанс энергетической зарядки в „Кобыле»


Клуб-ресторан «Пришей кобыле хвост» и клуб-кафе «Пегас» соперничали друг с другом по части именитых гостей. На сей раз им удалось обоим заполучить писателя Бролера. Это было не трудно. Писатель был готов идти куда позовут.
Хозяин «Кобылы» Эрнест Кушерович оказался более энергичным, и писатель выступал у него первым. Хозяин «Пегаса» Илья Кидалло не захотел быть вторым. Он гордо отказался от услуг писателя, арендовал на вечер скрипача, и под аккомпанемент скрипки Митя Коровин, встряхивая кудрями, весь вечер читал поклонникам свои стихи. 

У входа в «Кобылу» никто не толпился. Голубой неон рекламы освещал одиноко стоящего мужчину в плаще и шляпе. В руке мужчина держал портфель. 
– Познакомьтесь, – подойдя к нему, сказал Митрич.
– Матвей Маркович, – старомодно приподнял он шляпу. Бородка делала его похожим на профессора.
– Писатель Бролер. Очень приятно.  Они пожали руки друг другу.
– Вы не возражаете, если Матвей Маркович сопроводит нас?
– Конечно-конечно... – писатель торопливо закивал головой, чтобы не заметили его недовольства. Он представлял спутника сыщика другим: помоложе и покрепче.
Входная дверь в клуб была закрыта. Писатель несколько раз уверенно нажал на кнопку звонка, и она распахнулась. На пороге стоял толстый улыбающийся мужчина. Это был Эрнест Кушерович.
– Сам хозяин! – успел шепнуть писатель Митричу.
Освещенный голубым неоном рекламы, выглядел хозяин волшебно: в жокейке медного цвета с серебром эмблемы клуба, черных брюках, фиолетовом бархатном пиджаке, с фиолетовой «бабочкой», лаковых ботинках и с тростью, напоминающей хлыст.
Эрнест с детства мечтал быть артистом. Но жизнь сложилась так, что он поступил в институт коневодства. Лошадок полюбил, но институт не закончил, хотя хорошо и активно проявил себя на комсомольской работе. После развала Союза началась благодатная пора для тех, кто стоял во главе комсомольских организаций.
Эрнест создал фирму развлечений и аттракционов, обустроил ими все парки, а для души открыл клуб-ресторан «Пришей кобыле хвост». Он был человеком веселым и любил пошутить. Вот и сегодня он приготовил для писателя розыгрыш, о котором тот пока даже не догадывался. Сюрприз! На веселый розыгрыш Эрнеста подбила его хорошая знакомая. Отказать ей он не мог в силу их личных отношений.
– Эрнест! Нижайший поклон! – высоким надтреснутым голосом закричал писатель.
– Приветствую вас, любезный друг Бролер! Только не кричите так! Распугаете лошадок! – артистично отшатнулся он, посторонился, радушно пропуская писателя и его спутников. Поймал писателя за руку, шепнул: – Сегодня не обойдется без сюрпризов!
Писатель понимающе кивнул. Эрнест подозвал метрдотеля.
Бролер пошептался с ним и жестом пожатия, вложил ему в руку купюру. Метрдотель неуловимо принял ее и исчез.
Пока гости раздевались, им приготовили столик чуть позади сцены. Оттуда хорошо был виден зал и входящие гости. Да и писатель был под присмотром, в шаге от них – на невысоком деревянном помосте для него был приготовлен стол, на котором стопкой лежали рекламные листки с фото писателя, стояли графинчик, граненая рюмка и блюдце с нарезанным соленым огурцом. Клубная традиция. 
Писатель расположился за столом, разложил на нем свои бумаги с записями, внимательно разглядел содержимое графина.
К нему тут же подскочил сам хозяин и плеснул водки в рюмку: – Откушайте!
Это было тоже уже сложившейся традицией.
Писатель лихо и привычно «откушал» и закинул в рот ломоть огурца.
Эрнест благодарно кивнул и исчез.
Митрич и Матвей Маркович уселись за столик и с любопытством оглядели пока еще пустой зал.
Дизайн зала был придуман самим Эрнестом и отмечен знаком его любви к лошадкам! Стены были обиты светлой вагонкой. В художественном беспорядке на стенах висели деревянные хомуты, старые керосиновые лампы на ржавых крюках, потертые кожаные вожжи – и даже ломовая дуга. Должно быть, так Эрнест представлял себе лошадиное стойло.
На тесно стоящих столиках тускло светились электричеством узкие керосиновые лампы. Высоко под потолком на цепях было подвешено деревянное колесо от телеги. На нем по кругу расположились несколько таких же ламп.
С другой стороны от сцены находился «загончик для лошадок», обитый от пола метра на полтора вагонкой и продолжающийся вверх железными решетками. Внутри загончика – стол с лампой и диванчики с подушечками. Уютный отдельный номерок для ВИП-ов!
По стенам зала были развешаны старые фотографии рабочих лошадей. Вот пристяжные тянут закрытый экипаж с людьми, кучер правит. Вот тяжелую двухэтажную конку с империалом тянут две пары пристяжных. Вот лошади впряжены в вагонетки с углем. Вот прогулочные конки, украшенные флажками и забитые под завязку отдыхающими, где-то на Кавказе. А вот глянцевые фотографии не рабочих, а элитных лошадок, с роскошными хвостами: длинными, густыми, блестящими.
По залу такими «лошадками» двигались, что-то раскладывая на столах, несколько официанток с «хвостами» на гладко зачесанных головках, в легких фартучках поверх коротких черных юбочек.
Любитель женщин, знаток женской красоты и эстет Матвей Маркович со знанием дела разглядывал их. Митрич тоже проявлял любопытство.
К ним подошла официантка, положила на стол две книжки меню.
Митрич с эстетом-приятелем с удовольствием оглядели и ее.
Официантка была  не «лошадкой», а «жокеем», догадались мужчины, глядя на ее одежду: белое галифе, белая кофточка с короткими рукавами и маленькая жокейка на аккуратной головке. Официантка извлекла из кармашка белого передничка крохотную книжечку и вопросительно нацелила в нее карандашик.
– Не хватает редингота и хлыста! – пошутил Митрич.
– Чего? – не поняла девушка. – У нас всё есть. Вы в меню смотрите. У нас блюда оригинальные с поэтическими названиями, – глядя поверх их голов, заученно проговорила она.
– Спасибо! – засмеялся Митрич. – Посмотрим.
Девушка засунула книжечку в кармашек передничка и ушла. Друзья открыли меню. Действительно оригинально!



МЕНЮ

Салаты «Ни рыба, ни мясо»: 
              
Салат c креветками
Салат с камчатским крабом
Салат с осьминогами

Холодные закуски «Лыко в строку»: 
 
Студень из говяжьих хвостов
Отварной говяжий язык с хреном               
 

Горячие блюда «Конь не валялся»: 
  
Стейк из мраморной говядины
Котлеты из телятины «Пожарские»
Щечки говяжьи тушеные
 
Десерты «Пришей-пристебай»: 
  
Чиз – кейк
Панакота
Свежие ягоды

Алкогольные напитки:

«Бред сивой кобылы в темную ночь»  – алкогольный коктейль
«Удар лошадиным копытом»  – польская водка Spirytus  95% спирта
«Узел лошадиных пут»  – спирт "Рояль" 96% спирта

Минеральная вода «Кислуша» из «Лошадиного источника» –
минеральные источники в Ессентуках первыми обнаружили лошади казаков. Они с удовольствием пили соленую воду из болотца в степи. Рядом протекала речка Кислуша, куда сливалась вода, выходя на поверхность.

Меню соответствовало обстановке лошадиного стойла.
Друзьям здесь определенно нравилось. Казалось, Митрич забыл, зачем они здесь. Об этом подумал и писатель, беспокойно оглянувшись на веселый смех. Поймал взгляд сыщика, показал глазами в сторону «загончика», встал и неспешно отправился туда. Митрич конспиративно прождав минуту, подошел к нему за «загончик».
– Вы справитесь один в случае чего? – с беспокойством спросил писатель.
– Я не один.
Писатель посмотрел на профессора, изучающего меню и скептически пожал плечами.
– Я не о нем. Мой помощник в зале.
– Кто? Кто там? Где? – писатель, вытянув шею, забегал глазами по залу.
– Не вертите головой. Спокойней!
– Всё под контролем? Я могу не волноваться?
– Идите на место, не волнуйтесь, спокойно работайте.
Когда Митрич вернулся за стол, Матвей Маркович, посмеиваясь, разглядывал вложенную в меню программку выступлений.
– Смотри! – протянул он яркий глянцевый листок.
Концертные номера программы носили не менее оригинальные названия, чем блюда. Во всем чувствовалась творческая рука Эрнеста. В комсомольское время в комитете комсомола он был ответственен за культурный досуг комсомольцев. Инициатива, опыт и задор его не прошли со временем.
 
«Отставной козы барабанщик»:  Поэтическое выступление Мити Коровина
«Ни к селу ни к городу»: Сатирические куплеты: Митяй и Михась
«От работы кони дохнут!»: Танцевальный вечер
«Ваньку валять…»: Сеанс энергетической зарядки с писателем

Подошла официантка.
– Вы нам минералочки, пожалуйста, принесите, мы у вас здесь долго сидеть
будем! – с улыбкой процитировал Митрич Шарапова из «Места встречи».
– И всё? – подняла брови официантка. «Буфетчицы со временем не меняются...»
– Ну пока всё. А там видно будет! Только в бутылках. Мы сами откроем! – закончил сцену с Шараповым уже Матвей Маркович.
Официантка громко фыркнула и ушла, стуча каблучками.
– Ей бы больше пошла роль лошадки!
– Никакого сравнения, кроме фырканья. Лошади – милые и скромные существа! – сказал Митрич, разглядывая публику. Матвей тоже оглядел зал.
Гости уже заполняли зал, занимая места за столиками.
– Обрати внимание, как меняются женщины с возрастом, – вздохнул он. – Они становятся похожи на разнопородных собак. Появляются брыли на лице, а в характере – брехливость и злость...
– Ну не у всех...
– Не у всех.
– А когда они еще молодые, на кого похожи?
– А-а… – улыбнулся Матвей, углядев смеющиеся круглые глаза, мелькнувшие между решетками «загончика». – Молодые похожи на глазастых кошек... Тоже – разной породы...
– Ох, Матвей! – засмеялся Митрич. – Ты неисправим. Мы-то на кого тогда похожи?
– Мы похожи на птиц. Они не стареют. На седых гордых орлов-стервятников!
Тут ударил гонг... зазвучала музыка, звонко застучали копыта: цок – цок – цок....
В зале добродушным и счастливым хозяином появился улыбающийся Эрнест. Он прошел между столиками, кивая знакомым, приветствуя гостей прижатой к сердцу рукой.
Приглушили свет, и из репродуктора раздался знакомый голос Утесова:
– Извозчик!
– Чавой-то?
– Извозчик! Давай сюда!
– Какой я тебе извозчик?
– А кто ты такой?
– Я – не извозчик!
– А кто?
– Я – водитель кобылы!
И Утесов запел «Песню старого извозчика».
– Это вместо трех звонков к началу. Оригинально! – улыбнулся Матвей.
– А во французских театрах сигналом к началу спектакля служат удары об пол.
– Ногами, что ли?
– Ног не напасешься. Жезлом!
Пока под звуки оркестра и перестук лошадиных копыт звучал хрипловатый голос Утесова, официантка принесла две небольшие бутылки минералки и два стакана.
Утесов допел, и тут же вступил писатель.
– Приветствую вас! Мое почтение всем! Попробуем о чем-нибудь сказать и о чем-нибудь подумать, то есть повалять Ваньку... – начал он, крепко забрав ручку микрофона в кулак.
– А писатель на кого похож? – посмотрел на него Митрич.
Писатель непрерывно говорил своим трескучим голосом, отчетливо и раздельно щелкая словами. Черный пиджак сидел на нем, как будто нахохлившись, скрывая шею.
– Похож на глухаря! – прошептал Матвей.
– Токующего! – поддержал Митрич. – Глухари в такие моменты оставляют свою обычную осторожность. Надо быть повнимательнее!
Всё было спокойно. Писатель на сцене говорил, зрители в зале слушали.
– А открывашку-то она не принесла! – Митрич взял в руки бутылку минералки, разглядел этикетку с лошадкой, пьющей воду, по-видимому, из болотца.
Писатель тем временем продолжал говорить...
– Есть несколько человек, которые отличаются, по-видимому, безупречным литературным вкусом, потому что они воспринимают хорошо всё, что я написал…
– Смотри, это кто? – настороженно шепнул Матвей.
Около сцены появился чернявый парень спортивного вида, со злым взглядом карих глаз. Он запрыгнул на сцену и громко, с угрозой в голосе сказал, обращаясь к писателю:
– У меня вопрос к вам! Я тут слушал вас по телевизору...
Писатель услышал угрозу в голосе, напрягся и незаметно глянул на Митрича.
А Митрич, кивнув кому-то в зале, уже шагнул на сцену к столу писателя, не выпуская бутылки, поставил ее перед ним – как бы, попейте! – и шепнул:
– Всё под контролем!
Тот ободрился.
– По поводу чего, сказанного мной, у вас возник вопрос? – вальяжно заговорил он, но тут около сцены возник Эрнест. Он спешил. Этот парень был, кажется, из «Пегаса». Илюша Кидалло был мастер устраивать провокации своему конкуренту.
– Оп-ля! – ловко запрыгнул он на сцену и строго обратился к чернявому провокатору:
– Гражданин! Почему вы волнуете уважаемого писателя своими вопросами? Наверняка, глупыми!
– Почему это глупыми? Серьезный вопрос! – парень не собирался сдаваться.
«Илюшина школа!»
– С серьезными вопросами – к Лёнечке, в передачу «Поле чудес»! Можете прямо сейчас! Телефон в вестибюле! – теснил Эрнест парня со сцены, продолжая свой ироничный монолог: – А лучше, к Илюше Кидалло в «Пегас». Здесь недалеко. Он ждет! – подмигивал он в зал.
Публика понимающе смеялась, по столикам прокатилось: «Кидалло... Кидалло... Как он его...» Провокатор был вытеснен со сцены и исчез из зала:  «Побежал… звонить!..»
А Эрнест уже громко объявлял:
– И враг бежит, бежит, бежит!.. А мы остаемся и начинаем... сеанс... энергетической зарядки! Если у мужчин начинают сдавать железные нервы после разговоров с тещей или женой, а у женщин – с начальником, несколько глотков минеральной воды «Кислуша», заряженной энергетически сильным писателем нашим, восстановят их! Вот она на столе нашего уважаемого писателя!
Писатель взял бутылку, чтобы налить в стакан, но она оказалась закрыта, и он стал вертеть ее в руках, рассеянно разглядывая этикетку с лошадкой…
– Есть в зале желающие что-нибудь подзарядить? Воду, крем, косметику? Или – иные предметы? Па-просим!
– Заряжает!
Обстановка в зале оживлялась. Забегали официантки, неся на подносах бутылки минералки. Женщины стали рыться в своих сумках и изящных ридикюлях. Еще была жива память о целителе-экстрасенсе по фамилии Чумак, который "заряжал" воду, мази, кремы и свечи, получавшие в результате целебные свойства. Все еще помнили очереди, выстроившиеся у киосков «Союзпечати» за номером газеты, заряженной положительной энергией целителя.
– Без всякого стеснения и церемоний! Проводится сеанс энергетической зарядки! Авек плезир! – балаганил со сцены Эрнест. Писатель не придумал, как себя вести дальше и неподвижно, в полном молчании сидел за столом с бутылкой в руках.
– Чумак тоже молчал! – вспомнил кто-то. Доверие к писателю-целителю росло с каждой минутой. И вот уже к сцене направилась дама пенсионного возраста, торжественно неся в руке бутылку «Кислуши»!
– Браво! – разорялся Эрнест. – Приветствуем!
Он сунул в руки писателя бутылку от пенсионерки. Тот взял, как загипнотизированный, повертел.
– Мадам! Ваша бутылка с заряженной водой! – Эрнест отобрал бутылку у писателя, вручил ее, спрыгнул со сцены, галантно довел даму до места, поцеловал ей ручку.
Тут же поднялись со своих мест несколько дам и мужчин, поспешили к сцене...
– В очередь, господа, в очередь! Просим соблюдать очередность! – голосом провинциального артиста вступил и Митрич, зорко оглядывая зал и подходящих к сцене.
А пошли все! Окружили, затолкались, зашумели...
Эрнест руководил ими:
– С бутылками – сюда пожалуйте! За заряженными фотографиями с автографом – налево! Не волнуйтесь! Всем всё зарядим!
И – первому, кто – налево:
– Советую на протяжении двадцати минут водить фото вдоль тела, задерживаясь на проблемных местах! Как рукой снимает!
– Так у меня проблемное… – смущенно опустил тот руку, показывая.
– Вот там и задержитесь!
Кто-то интеллигентный поймал его за рукав:
– Я прочитал его этот… эне-эво-низм! Ничего не понял. Это что такое?
– Это установка на правильную работу всех органов пищеварения! А если с подзарядкой, то – ва-аще! – азартно взмахивал руками Эрнест и совался в толпу, давал советы, объяснял, где в буфете еще купить минералку:
– Прямо – и там, куда надо!
Послышались простенькие звуки балалайки: «трень-брень»...
Черт знает откуда в зале появилась стайка воробьев. Воробьи заметались наверху у самого потолка, запутались в складках декоративного задника на стене... Упала стоявшая там трехлитровая банка с водой, из нее вывалился на пол букет, подготовленный для вручения писателю. Воробьи обрадованно загомонили, слетелись в лужу. Крутя головами, подняли брызги, потрепали цветы, поднялись вверх и опять заметались по залу...
Гармонь, вдруг появившуюся у Эрнеста в руках, он рванул в разные стороны так, что, показалось, разорвет ее пополам:
– Эх! Говори Москва, разговаривай Рассея!!!
Громко и азартно гэкая, он запел хорошо поставленным голосом:

– Розпрягайте, хлопці, коней,
Та й лягайте спочивать…
 
Он любил петь с детства.
– Маруся, раз, два, три...  – разудалым хором тут же откликнулся зал.
– Фьють, фьють, фьють… – поддержал их лихим свистом Матвей Маркович.
– Фьють… – раздалось от входа. Это засвистал опоздавший к началу встречи именитый модный фотожурналист, приглашенный писателем на свое мероприятие.
– Гениальная задумка! Общий драйв! Гениальный писатель!.. – отметил он и профессионально приступил к своей работе.
Он давно занимался фотографированием знаменитостей. Артистов, танцоров, певцов. Они позировали профессионально, да и сам фотограф был мастер своего дела, поэтому снимки получались первоклассными и их охотно принимали в разные издания, гламурные и не очень. Артистам всегда была нужна реклама. На то они и артисты, что стараются быть в центре внимания и заботятся, чтобы не быть забытыми. Писатели в этот разряд не попадали. Но пришло такое время, когда вдруг оказалось, что и они стали бояться, что их могут забыть. А это могло сказаться на их гонорарах.
И работы фотографу прибавилось.
Но на беду, это все были люди, которые не были так фотогеничны и красивы, как артисты. С ними было трудно ладить. Дамы-писательницы требовали, чтобы их душа и характер изображались на фотографиях так, чтобы на лицо и фигуру можно было засмотреться, а лучше даже влюбиться или позавидовать. Но как, к примеру, так сфотографировать даму-писательницу, похожую на своего деда, если про него написано, что он – «полный, рослый, похожий на пышно взошедший и непропеченный ситный»? Мужчины-писатели тоже были ничем не лучше дам-писательниц. Вот наш писатель всегда требует изобразить себя в шляпе, закрывающим лысину, и взглядом из-под нее, таким энергетически-сильным. Этаким мачо с критическим благородством на беспощадно честном лице!
И фотограф, профессионально пристроив камеру на животе, стал, как охотник, обходить писателя со всех сторон и ждать момента энергетического поворота его головы. Писатель боковым зрением ухватил передвижения фотографа, придал своей позе, повороту головы, взгляду энергетическое и несколько раз вовремя замер, чтобы дать возможность утвердиться этому в кадре.
Фотография получилась. Хоть сейчас – в историю. Народный писатель в окружении поющих воодушевленных и счастливых людей!
Больше других был доволен сам Эрнест. Вот ради таких моментов и стоит жить! Повержен его конкурент Илюша Кидалло! Да-да, повержен: провокация не состоялась! Завтра об этом вечере будет говорить вся Москва! Да и «Кислуша», от которой надо было освободить кладовую, была продана за час. Ай да Светка!
– Наша встреча подошла к концу. Я не успел ответить на все вопросы. Они остаются на следующую встречу. Спасибо! – автоматически учтиво кланялся писатель на все стороны.
Тут же включился финал фонограммы песни Утесова.
– Тпр-р-ру! тпр-ру! Ой! Упала, милая! Ой-ё-ёй!
Эрнест победителем взошел на сцену и с сердечной улыбкой вручил писателю потрепанный воробьями букет цветов.
– Спасибо, друзья, спасибо, что были с нами! – раскланивался он, не забывая показывать рукой на писателя: тот ведь тоже принимал участие в веселом представлении, правда, в роли статиста.
Писатель еще раз откланялся, полез в карман за платком и тут же опять вспотел... Вместе с платком он вытащил сложенный лист бумаги, развернул, прочитал и, прижимая к груди мокрый букет, подошел к Митричу: 
– Вот, в кармане... Кто-то подсунул! Кто-то из них. Черт знает что творится! – протянул он записку. Митрич развернул ее. Печатными буквами было написано:
«шайтан гуманиста строишь вместо денег ментов с собой привел да сам себя приговорил КЗБ»

Митрич прочитал, почему-то оглянулся на «загончик». Там уже никого не было. Тогда он кому-то кивнул в зал. Подошел молодой мужчина.
– Игорь, – коротко представился он испуганному писателю.
– Он доставит вас на машине домой.
– Опер? – тихо уточнил писатель и приободрился. Игорь ему понравился. Настоящих оперов-профессионалов, которым можно доверить свою жизнь, писатель представлял себе именно такими: крепкими, собранными, с такой внутренней пружиной. Приемы рукопашного боя, умение стрелять, вкупе с выдержкой и спокойным сильным характером. Временами писатель сам казался себе таким же. 
Из ресторана они вышли вместе. При выходе писатель выбросил в урну мокрый растрепанный букет, вытер руки носовым платком.
И они пошли к машине Игоря.

***

Митрич с Матвеем уехали на другой машине.
– Ну, светило психиатрии, ты уже имеешь что сказать о моем клиенте? Или еще рано?
– В самый раз. Имею. Я ведь уже составил его психоаналитический портрет по его многочисленным интервью, выступлениям, фотографиям. Мне совершенно не нужно было с ним знакомиться.
– А чего ж тогда напросился со мной?
– Как чего? Интересно было побывать в этой «Кобыле», на девчонок посмотреть!
– Ну и какое впечатление?
– Увлекательно! – засмеялся Матвей, вынул из портфеля тонкую папку и положил ее на панель автомобиля. – Здесь психоаналитический портрет твоего клиента. 
– Спасибо. Дома прочитаю. А пока устно изложи главное. Коротко.
– Попробую. Несколько лет назад я со своим американским коллегой составляли портрет одного важного человека. Заказ такой получили. Так вот, твой клиент на этого человека очень похож. Поэтому не было для меня особого труда составить и его портрет.
– Слушаю.
– Твой клиент много и добросовестно работает. Иногда халтурит, чтобы не было паузы в изданиях книг. У него нет непрофессиональных интересов. Он глубоко не знает музыку, живопись, поэзию и не отвлекается на них. Что?
– Нет, ничего... Я слушаю.
– Так. Дальше. У твоего клиента есть «комплекс Мессии». Он любит проповедовать, но жертвовать собой он не будет…
– То есть, гвозди заколачивать в себя не даст!
– Не даст, скорее сам забьет! Надо сказать, что сам «комплекс Мессии» опасен. За ним скрыт эго-мотив, пусть даже бессознательный. Я не удивлюсь, что у него в друзьях есть люди, моложе его. Ему нужны ученики... апостолы. Есть уже?
– Не знаю.
– Преувеличенные амбиции невротика связаны с глубинным чувством неполноценности и с усилиями компенсировать его амбициозными устремлениями. Он культивируют в себе уверенность.
– Конечный результат?
– Успех. Такая вот его жизненная стратегия. Гиперкомпенсация. Он должен обязательно победить. Он – нарцисс, судя по многочисленным фотографиям. Еще такая деталь: он не любит женщин, боится и сторонится их. Может обидеть.
– Интересно. Но что это мне дает для поимки этого КЗБ?
– Знаешь, мне кажется, что никакого такого КЗБ не существует. Кого-то твой клиент очень сильно обидел, можно сказать, разозлил. И этот кто-то знает тебя, как мента. И он был в зале. Никого знакомого не увидел?
– Нет. В «загончике», показалось, кто-то специально скрывался.
– Что дальше делать будешь?
– Человечка своего пошлю, чтобы проследил, кто письмо следующее принесет.
– Думаешь, будет письмо?
– Обязательно. Они писателя в напряжении должны держать.
– А если по почте пришлют?
– Сомневаюсь. По почте долго, день-два пройдет... И потом по почте как-то по-домашнему... Нет такой близкой опасности... Приехали, Матвей!
– Ну успехов тебе. В любом случае, информируй меня. Нужна будет помощь, я готов!
– В ресторане на девчонок пялиться?
– Обижаешь! Не только пялиться!
Друзья засмеялись.
– Скажи, а кто был этот важный человек, портрет которого вы с американцем составляли? – не удержался от вопроса Митрич. Матвей Маркович загадочно усмехнулся, как он умел:
– Ну, скажем так – один несостоявшийся Консультант.
– Не из-за вашего ли составленного портрета он не состоялся?
Профессор только улыбнулся и ничего не сказал. И Митрич понял, что больше ничего не узнает. Они распрощались.


"Пятьдесят лет одиночества"

Игорь довез писателя до дома.
– Я вам очень признателен! – чинно поблагодарил Бролер, вылезая из машины.
– Я провожу вас до квартиры! Игорь тоже вышел.
– Ну что вы! Это лишнее!
– Так положено, – Игорь открыл входную дверь и, придержав ее, вошел первым, профессионально окинул круговым взглядом подъезд. – Заходите!
Он легко одной рукой держал тяжелую дверь с крепкой пружиной. Писатель скользнул взглядом по его крепкой, хорошей фигуре в белой рубашке под расстегнутым пиджаком. Наверняка, «макарыч» на боку в оперативной кобуре. Солдат. Мужчина. Охотник. Спортсмен. Рисковый человек...
Он прошел мимо него совсем близко, вдохнул его запах и вдруг поймал себя на мысли, что ему приятен этот сильный молодой мужчина, его мужской запах. Ему приятно, что он его защищает. Как в детстве защищал отец. Он был чем-то даже похож на него. Приятно идти рядом с ним по лестнице. Слышать пружинистую походку тренированного человека. Писатель медленно шел по ступенькам, как под гипнозом...
Подошли к двери, и он опомнился. «Что это со мной?» Повернулся, деловито протянул руку... опять этот запах!
Какой-то животный инстинкт пробудился в нем.
– Я буду страшно счастлив ошибаться... – зачем-то забормотал он, потом опомнился и оборвал себя: – Спасибо!
– Пожалуйста! – чуть улыбнувшись, Игорь пожал протянутую руку писателя. Рука у него была сильная и горячая. И опять у писателя сердце подпрыгнуло к горлу: «Черт, я себя не знаю!» И, неловко повернувшись, он открыл дверь и, не глядя на провожающего, нырнул в нее. Закрыл дверь, перевел дух. Прислушался к себе. Внутри было какое-то сладостное легкое возбуждение. Писатель достал сигареты, закурил... Захотелось выпить. На кухне горел свет. Бычков сидел за столом, читал газеты.
– Юр, есть что выпить? – писатель плюхнулся в каком-то изнеможении на стул.
– Ты чего здесь куришь, сейчас Ара проснется, разорется. Он и так на тебя злится!
Писатель оглянулся на клетку с попугаем. На клетку была накинута розовая шаль с фиолетовыми огурцами Капитолины Кузьминишны. Под шалью было тихо.
– Да спит он, и форточка открыта, – отмахнулся писатель. – Так есть, что выпить?
– Есть! А что это с тобой? – Бычков пошел к холодильнику. – Выступил хорошо?
– Черт, надо было книжку подписать и подарить! – писатель всё вспоминал свое состояние на лестнице.
– Кому? Поклоннице? – Бычков поставил на стол початую бутылку водки, рюмки. Принес холодные котлеты, кислую капусту, хлеб. Разлил водку по рюмкам.
– Валентиныч, давай за то, чтобы себя узнать и понять! Вдруг однажды узнать, кто ты! Что ты истинно желаешь! Чтобы родиться заново! Давай!
– Ты про себя, что ли?
– Ты пей-пей... – замотал он головой и откусил от котлеты. Бычков удивленно глядя на него, выпил, кинул в рот капусту...
– А как ты думаешь, это большой грех, жить одним человеком, и вдруг переродиться в другого? – писатель налил еще и залпом выпил.
– Это как? Фамилию, что ли сменить?
– Нет. Внутренне переродиться.
– Ты толком объясни, что случилось? Говоришь загадками. Я не понимаю. Я ж – не писатель.
– К черту писательство! Жизнь проходит! Чего-то пишу... Говорю... Возмущаюсь. Борюсь с чем? С кем? Придумываю... Из себя кого-то представляю... А себя я не знаю! Понимаешь? – он налег грудью на стол и стал говорить приглушенным и от этого страшным голосом: – Себя я придумал! Я – не тот! Я жил одним человеком, придавив внутри себя другого. Этот другой недовольно затаился во мне и внутри копилось это неосознанное недовольство. Сначала на себя, потом на других... У меня в мозгу, как у Шопенгауэра, дефектик!  – писатель закинул в себя третью и тут же налил еще.
– Э-э... ты постой! Не части! Мне-то наливать не забывай! Я ни хрена не понимаю, что ты говоришь. Какой дефектик?
– Понимаешь, Валентиныч, мысль проста, как апельсин: познай самого себя! Это еще Сократ рекомендовал. Человеку необходимо понять, что он хочет! Понимаешь, только это сделает его истинно счастливым. И не только понять, но еще и достигнуть! Понять, есть ли для этого возможности? Какие преграды существуют?
– Какие преграды? Ты же сам говорил: сдохни, но добейся! Ты ж хотел, чтоб книжки твои печатали и деньги еще за это платили и, чтоб слава была... Так и печатают, и платят. И богатый! И везде мелькаешь! Тебе ли плакаться?  Бычков сердито налил себе водки. Выпил.
– Скажи, может порок сочетаться с добродетелью? – прямо и честно глядя в глаза собутыльника, спросил писатель. Бычков покрутил головой, обдумывая вопрос и, тоже честно глядя писателю в глаза, ответил:
– Нет людей без пороков. Если эти пороки или то, что считают за пороки, не вредят другим, то это и есть, как ты говоришь, добродетель. Вот так я думаю.
– Ты думаешь, как неолиберал.
– Да пошел ты! Ты спросил – я ответил.
– Наливай!
Они выпили еще. Писатель прислушался к себе. Черт, он помнит его запах, пожатие горячей руки... Наваждение какое-то!.. – писателя бросило в краску. Он закурил и искоса глянул на Бычкова.
Тот тоже вдруг искоса глянул на писателя: Бычков вдруг вспомнил, как «заложил» писателя на Лубянке. Что это было: предательство или глупость? Он же не испугался, а зачем-то выдал. А писатель выкрутился. Интересно, как? Вернулся оттуда даже очень довольный. Или он тоже «заложил» Наума? Видно, «заложил»! Надо будет узнать у него. Все эти прокламации – глупость, конечно...
– А как думаешь, глупость – это тоже порок?
– Глупость? – пребывая в своих мыслях, переспросил писатель. – Нет!  Глупость – не порок. Глупость – это несчастье. Пошли спать!

***

Ночью писатель видел сон. Он видел отца. Отец крепко обнимал его и что-то говорил словами спокойными и надежными. А он сам, мальчик с каштановыми локонами, прижимался к широкой, теплой груди отца и, обхватив его ручонками за шею, вдыхал его запах… Сердце во сне зашлось от нежности. Она переполняла, и он заплакал. И слезы текли из глаз... Горячие, крупные... И он чувствовал страшное облегчение. Как будто вместе со слезами уходило всегдашнее напряжение, душевная боль, обида, злость... Он плакал, а отец гладил его по голове, по спине и шептал успокаивающие слова... И уже казалось, что это не отец обнимает его и гладит горячей, крепкой рукой... И внутри возникал неведомый доселе потаенный сладостный восторг...

***

Проснувшись утром, писатель медленно закурил и, выпустив ароматную струю дыма, затянулся еще и закинул руку за голову. Из-за Бычкова он давно так не делал. А первая сигарета – самая вкусная. И настраивает на самые правильные решения. 
К черту все выступления на этих радио-телевидениях-клубах-ресторанах! К черту эту политику и дураков, которые ждут моих разглагольствований по любому поводу и без повода! Хватит метать бисер! Я буду писать. Я знаю, что писать. Я напишу большой роман. Такой же, как у Маркеса. «Сто лет одиночества». У меня будет «Пятьдесят лет одиночества». Я напишу волшебную и необыкновенную картину мира одного человека. Я открою закон мира человека. И тогда ко мне придет настоящее признание миллионов читателей. Мне дадут Нобелевку! Как Маркесу! К черту заказ на батьку Махно! Я буду писать роман про себя! Я познаю себя! И может... – опять застучало сердце и разлилась внутри сладость, но дальше он не позволял себе мечтать.
Докурив, он встал, открыл окно, попружинил руками и пошел умываться. Все движения его были складные и точные.
– Проспался? – встретил его Бычков. Он стоял у клетки и кормил попугая. – Ты знаешь, а ты ночью плакал и зубами скрипел, – с любопытством посмотрел он на писателя.
– Это я во сне, – не смутился тот. – Сон необыкновенный видел.
– Я так и подумал. Садись, поедим. Ты что сегодня делать-то будешь? Митрич тебя отпускать не велел. Сегодня даже позвонил, предупредил.
– А, черт! Мне надо пишущую машинку из камеры хранения взять. Я новый роман писать буду. Я напишу про себя. Про то, о чем мы с тобой вчера говорили.
– Так давай я съезжу. Мне всё равно делать нечего. А ты вон в тетрадке рукой пиши. Потом перепечатаешь.
Писатель на это предложение согласно кивал головой.
«Я действительно изменился! – подумал он. – Как школьник подчиняюсь и чувствую себя от этого хорошо!»

После завтрака писатель устроился за бычковским столом на кухне. Дождался, когда Бычков уйдет и, готовый к работе, привычно нацелил острие карандаша в тетрадь для написания первой фразы. Она созрела в его подсознании во сне. Он чувствовал ее... Деталь… Запах… Деталь, выпяченная в первой фразе, приобретает символическое значение, ассоциативно переносимое на дальнейшее повествование… Запах... Запах мужчины, запах отца...
Первая фраза... Первая фраза…
Первая фраза не шла.
Фраза может состоять из одного слова, и может растянуться на весь толстый роман – так «Сто лет одиночества» Маркеса в оригинале – одна бесконечная фраза!
Писатель оглянулся на попугая. Попугай спокойно грыз орешки, игнорируя писателя. Главное, что не мешает. Писатель откинулся на спинку стула, закрыл глаза, потянул ноздрями. Запах исчез из памяти. А вместе с ним исчезла и первая фраза...

***

Тем временем Бычков неспешно спускался по лестнице, прислушиваясь к доносившимся снизу звонким голосам. Заслышав шаги, голоса поутихли. Бычков остановился и, глянув в лестничный пролет, увидел задранные вверх молодые лица девчонок, которые разглядев его, тут же потеряли к нему интерес и опять загалдели.
Бычков спустился вниз.
– Вы чего это здесь шумите? – поинтересовался он. Девчонки повернулись к нему и самая активная сказала с вызовом:
– Мы ждем своего кумира!
– Нам сказали, что здесь наш кумир живет! Он должен скоро выйти! – затрещали остальные. – Мы его обязательно должны увидеть! Автограф взять!
– Мы учебу прогуляли! – зачем-то сообщила активная.
Бычков был ошеломлен. «Это что же? Такая слава у писателя?»
– Идите на свою учебу. Не ждите! Не выйдет он! – замахал он на них руками.
– Откуда вы знаете? – наступала активная.
– Знаю, – небрежно сказал Бычков и не удержавшись, похвалился: – Он – мой друг.
– Ваш друг? – с недоумением спросила активистка и оглянулась на подруг. Подруги с удивлением и недоверием разглядывали Бычкова.
– А чо вы такой?
– Какой? – растерялся Бычков.
– Старый...
– А что здесь такого? Он – тоже не мальчик!
– Кто? – с возмущением закричали все девчонки разом. – Сереженька – старый?! Да вы что? – набросились на него подружки.
– Какой Сереженька? – отступил назад Бычков.
– Забирай меня скорей,
Увози за сто морей
И целуй меня везде,
Восемнадцать мне уже... – азартно запела активистка. Остальные звонко и складно подхватили:
– «Ты сегодня взрослее стала
И учебу ты прогуляла...» – и первая опять запела, что восемнадцать ей уже и, что целуй ее везде...
«Секта какая-то!» – решил Бычков, слушая девчачьи голоса.
Слушала пение и вышедшая следом за ним старенькая соседка Ольга Валерьяновна, бывшая учительница русского языка и литературы. Она стояла на лестничной площадке, кутаясь в платок, слушала и думала, что так же могли приходить поклонницы к Сереженьке Есенину, так же могли торчать в парадном... могли ждать его появления, читать его стихи... Может быть, даже эти:
 
Когда-то у той вон калитки
Мне было шестнадцать лет,
И девушка в белой накидке
Сказала мне ласково: «Нет!..»  – шепотом прочитала она из своей любимой «Анны Снегиной».

– «Ты целуй меня везде...» – звонко выводил девичий голос. Учительница вздохнула и ушла к себе.
– И какого Сереженьку вы ждете? – спросил Бычков, когда закончилось пение.
– Мы из фан-клуба певца Сереженьки! Он – наш кумир!
– В нашем доме нет певца! Не живет здесь ваш Сереженька!
– Как не живет? Нам же точно сказали.
– Нет здесь такого! Обманули вас! Зря пели! Так что давайте, девоньки, на улицу! – Бычков, расставив руки, потеснил их к выходу из парадной. Подружки растерянно затолкались и потянулись на выход. Последним вышел симпатичный парень в кожаной куртке, которого Бычков в этом «цветнике» сразу не заметил. На улице девчонки разом заговорили, что их обманули, и они напрасно покупали цветы и напрасно пропустили учебу. Парень в кожане тоже участвовал в разговоре и интересовался, кто это сделал, чтобы пойти и набить морду. Девчонки галдели, что-то рассказывая и перебивая друг друга...
Бычков больше не обращал на них внимание. Вышел со двора и пошел на троллейбусную остановку, чтобы ехать выполнять поручение писателя.

Писатель смотрел из окна на галдящих во дворе девчонок и раздраженно думал о беспечности глупой молодости.
И еще – о так и не придуманной первой фразе, перечеркнувшей желание писать.
И про случай, происшедший с ним, который так и не оплодотворил его потенциальную писательскую возможность. И про запах, послуживший толчком к пониманию себя, анализу своей жизни. Это было именно то, что могло воплотиться в литературу. А он не воплотил, не оплодотворил... – с досадой думал он, стараясь не думать о главной причине неудачи.
Потому что она заключалась в том, что он понял, что он не сможет написать роман, не сможет поднять такую большую тему. Неужели исписался? Или большие формы – не его? У него – «короткое дыхание»? Он отгонял от себя эту неприятную и страшную правду. Стало не по себе. Тошнило. Он сделал глубокий вздох у открытого окна. И полез в портфель за валидолом. Портфель был забит книгами.
«Я же заказ получил!..» Кажется, он даже вскрикнул от радости. И радостный крик подхватил его, вернул к жизни и заставил забыть про лекарства. Тут же появился писательский зуд и знакомая радость творчества. Книги были вытащены, брошены на кровать. Писатель плюхнулся на нее, вытянул ноги, взял верхнюю книгу, раскрыл... и приступил к исполнению заказа.
«Партия сказала – надо! Комсомол ответил – есть!»

Вскоре вернулся с пишущей машинкой Бычков.
Писатель, поставил машинку перед собой на стул, вставил белые листы, взмахнул руками, нацеливаясь и обдумывая, а затем виртуозно и привычно ударил по клавишам…
Бычков вышел и услышал из-за двери непрерывный стрекот…

Возвращаясь домой с писательской машинкой, он по привычке заглянул в почтовый ящик. Там лежало письмо. Писателю. Опять печатными буквами и с угрозами. Писателю говорить ничего не стал, а как и договаривались, позвонил и сообщил о нем Митричу.
               

КЗБ раскрыт

– Ну что же ты, Гриша, не уследил, кто письмо принес? Я же говорил, чтобы начеку был!
– Так они, как ворвались во двор гурьбой, закрутились, в подъезд ворвались. Я – за ними. А они всё крутятся, почтовые ящики загородили. Не уследишь. «Сереженька, Сереженька...»  Броуновское движение какое-то! Но, дядя Леша, я сумел кое-что вызнать! Когда поняли, что их развели... претензии у них к одной девчонке, симпатичной такой: «Что ты нас притащила!» Она говорит: «Откуда я знала, что это туфта? Мне сказали!» Я – ей: «Кто сказал? Пойду морду набью!» Про морду зря сказал. Она тут же: «Один человек». А кто – не говорит. Но я провожать ее пошел и выяснил, что этот человек в доме ее живет. Вот адрес.
– А вот это – молодец!
– Я еще фамилии жильцов переписал. Там у них домофон.
– Вдвойне молодец! – Митрич взял лист со списком жильцов, пробежал глазами и усмехнулся: – Ну вот и раскрыта тайна КЗБ. Я знаю, кто стоит за этим.

***

– Ну и зачем вы всё это затеяли?
– Он первый начал.
– Что?
– Он оскорбил и унизил меня. Это не прощается. За это надо наказывать!
– А деньги зачем требовали? Деньги нужны?
– Не оскорбляйте меня этим меркантильным вопросом. На что они мне сдались? Куда мне их тратить? В парикмахерские не хожу. Кудри дома делаю. На ночь на бумажки накручиваю. За косметикой по модным салонам не бегаю. Черный карандаш для бровей еще от бабушки остался. Красная помада, почти полтюбика – от мамы. Колготки в сеточку уже который год ношу. Удобно – дырки не видны!
– Но тогда, чего же вы от него хотели? – Митрич не смог сдержать улыбку от веселого  нахальства.
– Неужели вы думаете, что любви? Я – не Коля Остен-Бакен, а он – не польская красавица Инга Зайонц! И потом любовь и заботу мне уже предложил пожилой слесарь третьего разряда из нашего ЖКО. «Если вы не против, – сказал он, – то я могу переехать к вам жить, ведь вам нужна мужская рука и любовь!»
– И что?
– Я думаю и уже почти согласна.
Митрич рассмеялся:
– Ну а если серьезно?
– А если серьезно, то я вам уже сказала. Он оскорбил меня. Я им восхищалась! А он даже не дал мне ничего сказать, оскорблять начал.
– Ну за письменные угрозы вам придется ответить.
– А я не угрожала. Я его предупреждала! Угроза – это «замочу писателя!»,  а у меня – «чтобы тебя не мочили, думай, что несешь!» Это – предупреждение! И потом, вы ничего не докажете. У вас ничего против меня нет.
– Да нет, есть. 
– Что?
– Свидетели есть. Представление с энергетической зарядкой в «Кобыле» придумали вы. Эрнест рассказал.
– Тоже мне, влюбленный рыцарь! Выдал.
– Не выдавал. Просто я умею расспрашивать. В толпе зрителей в карман писателю записку вы подложили. И девчонок-поклонниц, послали к Сереженьке через свою соседку, чтобы незаметно письмо положить в ящик. Знали, что следить буду.
– Лизка проболталась?
– Нет. Вычислили. Но Лизка может стать свидетелем. Так что?
– Но ведь он меня оскорбил! Не могу же я его на дуэль вызывать! А без ответа его оскорбление не могла оставить. Вот и придумала.
– Проще было пощечину влепить.
– Растерялась. Меня еще никто так не унижал. Митрич, милый! Ну ведь он заслужил это! Не надо мне «дело шить»! А я больше не буду. Честное слово.
– Ты сама, Светлана Леонидовна сшила его белыми нитками.
– Ну и что же мне теперь делать?
– Не знаю.
– А скажите ему, что вы их поймали!
– Нет. Писателю нужны будут доказательства, что к нему больше претензий у этого КЗБ нет. Кстати, что это за аббревиатура?
– А я и сама не знаю.
 
***

– Алексей Дмитрич, я получил письмо от этого КЗБ. Они больше от меня ничего не хотят. Пишут, что я человек умный и понимаю, к чему могут привести мои высказывания, мои личные претензии. Всё-таки, я был прав, эти  люди – люди чести! У меня ведь много поклонников, моих читателей, последователей. Мне верят. В этом – КЗБ, конечно, прав. Я – умелый полемист. Так что, простите великодушно, но я больше не нуждаюсь в ваших услугах. Выпишите мне счет. Я оплачу. Хотя вы, как бы сказать, ничего не успели сделать. Но договор есть договор, даже если он устный. Я в этом смысле зануда, каких мало и...
– Вы правы, ничего не успел сделать, – согласился Митрич с писателем. – Так что мне вы ничего не должны. Оплатите только билет в клуб «Кобылу» моего помощника. Он-то выполнял мое поручение. А в вашей «Кобыле» цены какие-то запредельные!
– Да-да… Ему – большое спасибо... – покраснел писатель. – Это само собой разумеется...
– Как вам удобно, чтобы вы сами лично заплатили или через меня передадите?
– Нет-нет!.. Только через вас!.. Сколько там? – справившись с собой, деловито спросил он. Мысль о том, что увидев еще раз Игоря, могут вернуться прежние ощущения и опять поколеблют его моральные устои, показалось невыносимой и страшной.
Митрич достал из папки отчет Игоря и назвал сумму. Писатель заплатил. И они расстались. Дело «КЗБ» было закончено.
    

"Батька"

Писатель работал. Непрерывно стрекотала пишущая машинка.
Бычков на цыпочках приносил крепкий сладкий чай с лимоном в стакане с подстаканником. Ставил на стол и так же на цыпочках уходил.
Из-за двери пахло сигаретным дымом. Бычков замечания не делал. Варил картошку, жарил котлеты, кормил писателя. Ему хотелось приобщения к процессу создания важной книги. Пусть даже таким образом. Ночевать он уходил к Кузе.
– Переполох перешел в головняк, – прокомментировал тот первую совместную ночевку. – И как долго это будет продолжаться?
– Кузя, для дела можно и потерпеть. Потом гордиться будешь!
– Чем? Я-то каким боком?
– Хоть каким-то. Книга важная. Про обретение и понимание себя. Она будет лучше, чем у Льва нашего Толстого! Так что, терпи!
Прошла неделя. И писатель, изможденный и похудевший, вышел на кухню:
– «Летопись окончена моя!»  – подняв папку над головой, потряс он ею.
– «Исполнен долг, завещанный от Бога...»  – ядовито продекламировала Капитолина Кузьминишна.
– Вот именно! – согласился писатель, положил папку на стол и отправился в коридор к телефону. Окончив разговор с кем-то важным жаркими словами благодарности и договорившись о встрече, он вернулся на кухню радостный и окрыленный, аккуратно убирая во внутренний карман картонный прямоугольник с номером телефона.
– Будут печатать! Валентиныч! Я упомяну тебя в своих молитвах!
– Книжку-то подаришь? – обрадовался Бычков. – Или на листах дашь почитать? Мне ж интересно!
– И как же она называется? – поинтересовалась Капа.
– «Пятьдесят лет одиночества»! Это он – про себя! – выдохнул Бычков и поставил чайник на огонь, собираясь готовить писателю завтрак.
– А здесь написано: «Батька»! – прочитала она на обложке папки.
– Где? – подскочил к папке Бычков. Растерянно прочитал и посмотрел на писателя...
– Да. Заказ. Видишь ли в чем дело... – бодро начал тот. Оправдываться он не собирался. Не перед кем.
– Знаешь, ты кто? – не слушая его, спросил Бычков.
– Кто?
– Переполох! – сказал, и взгляд его стал безразличным.
– Арар-р-р-ма! – подтвердил попугай Ара и, отвернувшись, в знак презрения стал чистить перья хвоста. А Бычков выключил газ под чайником и ушел с кухни.
Писатель остался. Идти в комнату и встречаться с Бычковым не хотелось. Оставаться здесь тоже. Дальше уж он без них. Его ждет помощь серьезных влиятельных людей.
Вскоре Бычков в костюме и шляпе прошел мимо кухни по коридору. Писатель услышал, как хлопнула входная дверь. Тогда он быстро прошел в комнату, сложил свои вещи в сумку, закрыл пишущую машинку. Лист с названием романа «Пятьдесят лет одиночества» порвал.
Незачем рыться в себе. Он воспитывал себя и стал таким, каким хотел стать. Таким мачо с пронзительным взглядом и острым умом. Писателем. Практикующим мыслителем. А после этой своей слабости он стал еще злее и тверже. Он справился. 
Писатель остановился около зеркала. Надел шляпу, надвинул ее на лоб, прищурил глаза. Красавчик. Он больше не допустит пробивающегося ростка другого человека. «Это какая-то сладостная боль, – признавался он себе и гнал от себя эти мысли: – Я уже построил свою жизнь, и она не может быть другой. Это – мое твердое решение!»
Писатель взял в руки сумку, пишущую машинку, положил бычковские ключи на тумбочку рядом с растрепанным эхитокактусом в миске, на цыпочках прошел по коридору, вышел из квартиры и бесшумно закрыл за собой входную дверь.
Ушел по-английски.
Потом поблагодарит.
Зайдет, как-нибудь…



Возвращение Тони

Тоня приехала в Москву утром. На метро доехала до своей остановки, вышла и отправилась знакомой дорогой к дому.
Шла по тротуару, катила за ручку чемодан на колесиках, смотрела под ноги... Внезапно путь ей преградил незнакомый мужчина.
– Пройдите по другой стороне! – сказал мужчина глухим жестким голосом.
– А в чем дело? – удивилась Тоня, отступив и разглядывая его. Обычный парень в джинсовом костюме и кроссовках. И что он хочет? Как-то в этом месте ей уже преграждала дорогу черная машина. Она глянула за его плечо.
За невысоким заборчиком виднелась кирпичная пятиэтажка. Вдоль нее, прижавшись к стене и согнувшись, цепью стояли люди в пятнистых камуфляжных костюмах, черных бронежилетах и зеленых касках... с автоматами. А с крыши на веревках спускались двое, застыв на стене, как пауки. Отряд спецназа. Тоня вспомнила, что в этот дом зимой входила женщина в платке с кожаным черным рюкзачком, и за ней – двое бородатых мужчин с сумками.
– Террористы, что ли?
– Я сказал: возвращайтесь и идите другой дорогой!
Молодой мужчина нетерпеливо и даже как-то грубо подтолкнул ее. И она, недовольно передернув плечами, осталась стоять, раздумывая уходить или настоять на своем праве идти.
Но тут из подъезда начали выходить люди. Жильцы дома. Вернее, их начали выводить цепочкой, прикрывая с обеих сторон, спецназовцы. Они двигались спиной, держа перед собой автоматы и, не сводя глаз с верхних окон правой стороны дома. Люди выходили на тротуар, отходили в безопасное место.
И вдруг Тоня увидела среди выходящих знакомые черные глаза и «полумесяцем бровь»... и черный рюкзачок, ремни которого были застегнуты на поясе впереди.
Оглянувшись на дом, женщина незаметно подняла к лицу руку с двумя вытянутыми пальцам: «V».
– Я ее видела! Она с кавказцами входила в дом! – Тоня почти шептала, не сводя глаз с женщины. Та, наклонив голову, положила руки на замок ремней. Тоня увидела побелевшие косточки пальцев и закричала:
– Все на землю! Падайте!
Показалось, что закричала громко. На самом деле – сипло. Дыхание перехватило. Мужчина услышал. Глянул на нее... Тоня показывала рукой на женщину с рюкзаком. Она стояла недалеко от них. Рядом были люди.
– Лож-жи-ись! – закричал мужчина и, с силой оттолкнув ее, в каком-то немыслимом прыжке прыгнул на женщину и свалил ее с ног, закрыв собой!
Тоня от его толчка, споткнувшись о чемодан сзади, упала, чемодан опрокинулся на нее. И тут грохнул взрыв! Заложило уши..
Она приподнялась, сбросила с себя чемодан, села. Дальше всё было, как в кино. Распахнулись окна где-то на третьем-четвертом этаже справа и одновременно бойцы-«пауки» проскользили вниз. Сделали это мгновенно, не реагируя на взрыв. Остальные бойцы повернулись на него. Как в «Белом солнце пустыни»… – пришло на ум. Этим и воспользовались блокированные боевики. «Женщина показала не «Викторию», а что наверху два спецназовца!» – голова уже соображала. Раздались беспорядочные частые хлопки... Тук-тук-тук-тук... Тоня зажала уши пальцами, помотала головой, оперлась о чемодан, приподнялась. И замерла. На тротуаре рядом лежала окровавленная нога в синей джинсовой брючине и кроссовке…
Стрельба стихла. Раздался воющий сигнал скорой помощи. Из окна свешивался руками вниз убитый боевик.

***

Вечером сидели на кухне.
Тоня уже пришла в себя. Но внутреннее напряжение не проходило.
– И кто это были?
– Террористы. Одна из групп, – Митрич старался говорить спокойно. – Полгода назад прошла информация… Группы мобильные. Хорошо законспирированные. – Значит, я помогла, когда рассказала про машину? – вспомнила Капа.
– Да. Спасибо. Повезло еще, что Тоня женщину узнала. Иначе было бы столько жертв! Там и дети были!
– А этот парень, что закрыл своим телом. Кто он?
– Сотрудник ФСБ.
– А я еще плечами передергивала, что он меня назад отправлял. А он меня спас! Толкнул. И чемодан меня прикрыл, не то... – в который раз заходилось сердце…
– Выходит, что наш писатель прав, что надо двумя рядами проволоки оградить их от нас? – спросил Бычков.
– Сейчас уже не оградишь! Это надо было раньше делать, прежде чем Союз распался. Когда они у себя свободную Ичкерию заявляли с созданием тайпового парламента и тайпового правительства.
– Тайпового?
– Тайп – род, племя. Они живут еще в родо-племенном клановом строе.
– А сейчас что, поздно оградить?
– А сейчас как? Они – граждане России! Такие, как ты и я. Или ты хочешь, чтобы поступили, как прибалты, которые граждан своих республик объявили не гражданами? По сути, лишили гражданства?
– Убийцы требуют свободу для себя, убивая ни в чем не повинных людей! И те, кто имел власть и возможность не допустить этого – преступники!
– Господи, как все страшно! – прижала Капа руки к полной груди. – А как-то можно с ними договориться?..
– Как? Россия живет по европейской шкале в девятнадцатом веке, а они живут в десятом-одиннадцатом веке. Как тут договоришься? Мы по-разному понимаем одни те же слова, одни и те же понятия.
– А что дальше?
– Думаю, что уже в этом году что-то произойдет. Всё идет к этому.
– Что?
– Информация не для общего пользования! – усмехнулся Митрич.
– Так к чему готовиться-то? – опять прижала Капа руки к груди.
– Сухари сушить! – сказал Бычков.
– А я вот думаю... кому он нужен наш журнал, этот «Аматер»! – с досадой сказал Наум. – Надо издавать общественно-политический журнал. Просвещать народ. Не очернять нашу историю.
– Вы предлагаете поменять название на «Искру»? – сыронизировала Капа.
– Нет! Не надо волновать народ. Я вот обещал революционными делами больше не заниматься, – вспомнил Бычков свое обещание большому начальнику.
– Кому обещал? – проницательно взглянул на него Наум. Бычков смутился.
– Тоже мне – рэволюционэр! – обидно засмеялась Капа.
– Я, пожалуй, пойду... – Наум встал и вышел в коридор. Тоня вышла следом.
– Наум! Ну ты что! – догнала его, взяла за руку.
– Прости. Не встретил тебя. Не смог тебя защитить.
– Ну ты что! –  заклинило Тоню, она попыталась представить, как бы он ее защищал. Потом собралась с мыслями, спросила: – Так мне приходить завтра в редакцию? Или... Ты не хочешь больше заниматься журналом?
– Приходи. Подумаем вместе, что делать. Не боишься теперь по улицам ходить? Опасно.
– Дома тоже опасно. Вон те люди тоже были дома... – Тоня вспомнила лежащих на тротуаре, и у нее опять навернулись слезы. Наум ласково обнял ее.

***

Ночью Тоне не спалось. Как только закрывала глаза, сразу возникала картина смерти... кровь... оторванная нога... Она лежала с открытыми глазами и думала о несовершенстве мира, о жизни людей, о своей жизни… О том, что несмотря на сегодняшние перемены в нравственных ценностях, остались еще люди чести, верные своему долгу. Настоящие люди. Значит ли это, что они будут всегда? Или, может, это остатки советского государства, того воспитания? Дети или внуки тех, кто воевал, защищал Родину, верил в нее и любил?
Она осталась жива. Для чего кто-то там наверху сохранил ей жизнь? Что ей предстоит сделать? Что совершить? Что такое нужное, большое, важное? Что?
Или нужно просто честно жить и работать, как жили ее родители? Не зачеркивать и не чернить прошлое своей страны. Иначе и их жизнь будет зачеркнута.
Может, в этом и есть то большое, нужное, важное?
В такую цель, когда «вся жизнь и все силы отданы самому прекрасному в мире – борьбе за освобождение человечества…», она искренне верила в детстве.
И опять вспомнилось…
Однажды она была одна дома, и ей вдруг показалось, что в квартире кто-то есть.
"Это – вор", решила она. Воровать у них было особо нечего. Самым ценным была маленькая пионерка Тоська да еще пачка облигаций государственного займа, завязанная в тряпочку. Обещанные выплаты по ним всё откладывались, а потом были отсрочены на двадцать пять лет. Решение правительства народ одобрил и отдал облигации детям – играть.
Тоська тихо подкралась к двери комнаты и заперла ее на ключ. Прислушалась.
С той стороны, в коридоре, стоял вор. Она слышала его дыхание.
И тогда она громко, наизусть, с выражением стала читать слова Павки Корчагина о том, что «жизнь дается человеку один раз и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы...»
Она читала и представляла себе вора. Как он стоит, слушает...
И ему становится мучительно стыдно за то, что он делает. Стыдно за свою бесцельную жизнь. И он уходит, не ограбив квартиру.
И больше никогда не идет на грабеж.

– Я так и осталась пионеркой Тоськой, – грустно усмехнулась Тоня.
Она закрыла глаза.
Спокойной ночи.