Истории Антонины Найденовой 6Федул Ветреник3

А писатель Бролер в это время сидел там, где недавно сидел на табуретке Бычков. Сидел в поту и в мокром пиджаке. «Что, если это по их заданию писали письма? Провокация? Или, того хуже, компромат собирают?»
Его колбасило.
На рабочем столе начальника, на этот раз в форме подполковника, лежала стопка книг писателя, извлеченных из портфеля, которые писатель тут же презентовал органам, как доказательство своей лояльности. Он всегда с собой таскал несколько, для подарков. Книги были не опасные: без революционного духа, без единой диссидентской мысли. Анекдоты, переделанные автором в не смешные литературные тексты. 
Вопросы чекиста оказались неожиданными.
 – Какая революция? Какие прокламации? Какой Бычков? – в который раз искренне удивлялся писатель. Он и думать забыл о том, что когда-то сдуру насочиняли.
 – Господин Бролер, вы кто по образованию? Историк?
 – Нет. Я – литератор! Я – писатель!
 – Понятно. И что, вас не печатают?
 – Сейчас печатают.
 – А раньше не печатали?
 – Несколько лет не печатали!
 – Ай-яй-яй! И вы обиделись?
 – Не очень... Но вообще-то... было обидно! Кто они такие, чтобы меня не печатать?
 – Это понятно. А литературную карьеру, как я понимаю, вы построили на крушении советской власти! – взял быка за рога начальник.
 – Ну... это как посмотреть! – растерялся такого наскока писатель. – Можно ведь сказать, что и наоборот.
 – Это в каком смысле?
 – Что?
 – Что крушение советской власти, как продукт вашей жизнедеятельности?
 – Ну... – задумался писатель, но так и не решился ответить. С одной стороны ему было лестно, что его поставили на одну доску с Солженицыным, а с другой стороны – стрёмно: вдруг придется отвечать? Это ведь такое дело: как спросят!
 – А почему вы решили стать историком?
 – В каком смысле?
 – Ну что в историю попали, – улыбнулся начальник и серьезно продолжил: – В смысле, что вот вы пишете в прокламации...  – чекист взял со стола листок и прочитал: «Февральская революция 1917. Это был дворцовый заговор, в котором участвовала верхушка российского генералитета и верхушка царской фамилии. Следующий был Октябрьский переворот, в котором участвовали большевики...» Так?
Писатель на всякий случай промолчал.
 – Ведь есть же концепция единой революции: «Октябрьский переворот и декреты, принятые большевиками в первые месяцы после прихода к власти, были лишь завершением буржуазно-демократической революции, осуществлением того, за что восставший народ боролся в феврале». Вы об этой концепции не знаете или вам приятнее, как человеку обиженному, называть октябрьскую революцию переворотом? А? Кстати, первое время сам Ленин так же ее называл. И зачем тогда вам мутить воду?
 – Да не верьте вы во всю эту ерунду, честное благородное слово! – писатель прижал ладони к груди. – Да не писал я этого! Вы посмотрите мои книги! Почитайте! Ну ладно, не читайте,  просто поверьте! Ни сном ни духом! Я этого Бычкова и видел-то всего несколько раз.
– Господин Бролер! Я хотел бы вам поверить. Но как сказал Ленин, аргументы формально верны, а по сути – издевательство. Кто тогда мог текст прокламации написать? Ну не Бычков же! Если вы его, как вы говорите, и видели несколько раз, то согласитесь со мной: он, хоть и русский, но не до такой же степени!
– Что вы имеете в виду?
– Чтобы написать текст, используя сложноподчиненные предложения и деепричастные обороты. Не было у него возможности, как и у многих русских, изучать науки. Надо было работать, чтобы поднимать страну.
Писатель намек уловил.
– Но вы поймите и меня. Я тоже – человек рабочий. Головой работаю. И надо сказать, что мозговая работа по структурированию огромного массива информации в логическую цепь семантически проясненных и грамматически увязанных предложений... – на одном дыхании сказал он и закончил на последнем выдохе: – это работа! Вы понимаете меня?
– Абсолютно! Я бы даже добавил, что «ротор поля наподобие дивергенции градуирует себя вдоль спина и  там, внутре, обращает материю вопроса в спиритуальные электрические  вихри, из коих и возникает синекдоха отвечания...»
У Бролера потемнело в глазах.
– Я вижу, вы со мной не согласны.
– Категорически согласен! – замотал головой писатель. – И зачем мне революция? Зачем мне будоражить умы в этом опасном направлении? Я соблюдаю элементарную технику безопасности. Не суй яйцо в вентилятор! Вопросы и без этого есть интересные до крайности, что мы с вами всячески приветствуем... Я ведь уже как-то пристроился. Книги стали выходить. Меня на радио-телевидение приглашают. Я хорошо зарабатываю. Ну зачем мне всё терять? Что я буду делать, если что-нибудь здесь начнется?
– Но у вас же есть запасной аэродром? Паспорт и гражданство у вас чье? Вот туда и свалите быстренько! Деньги есть. Квартира есть. Жена есть. Что еще нужно человеку, чтобы спокойно встретить старость? Ха-ха-ха... – засмеялся начальник, выказав осведомленность его положением.
Писатель испугался. Надо было спасаться.
 – Товарищ генерал, – обратился он к подполковнику, подумав, что подольститься не помешает, – я был бы страшно счастлив ошибиться, но я знаю, кто написал эту прокламацию!
 – И кто? Только не называйте какого-нибудь алкаша, друга Бычкова!
 – Как раз назову. Это друг Бычкова писал. Но он не совсем алкаш!  – и писатель смело назвал фамилию Наума. «Кто он мне в конце-концов?»
«Товарищ генерал» внимательно посмотрел на него и вызвал кого-то по телефону. Вошел еще один в форме, молодой. Писатель напрягся. За ним? Но чекист что-то тихо сказал вошедшему. Тот кивнул и вышел.
 – Он-то сам не алкаш, хоть и не из рабочих. Издает какой-то журнальчик. Его и зовут Наум Абрамыч. Вот он-то и дурит голову Бычкову! – на всякий случай честно добавил факты писатель.
 – Да? А его вы откуда знаете?
 – Да не знаю я... Так, шапошное знакомство.
– Бывает, – кивнул подполковник. Взял со стола коробку папирос. Писателю показалось, что это «Герцеговина Флор», и он вспотел в очередной раз. Рубашка прилипла к телу. Чекист открыл коробку «Казбека», постучал гильзой по крышке коробки, дунул в гильзу и стал сминать. Раскуривая папиросу, чиркнул спичкой и внимательно посмотрел на писателя.
Помолчал, а потом сказал, как показалось писателю, с грузинским акцентом:
 – Вы – умный человек и должны панымать, что рэволюции сэйчас врэдны и апасны!
И писатель заторопился во всем согласиться и если надо, в чем-то признаться:
– Я полностью согласен! Я говорил, что мне... Я буду страшно счастлив ошибаться...
– Я скажу сейчас, может быть, парадоксальную мысль, но постарайтесь понять ее правильно, – не дал ему договорить подполковник и опять помолчал, затянувшись папиросой.
 –  Ну о чем вы говорите! – писателя продолжало колбасить. Пиджак был уже совсем мокрым. – Ну что вы, честное слово!
– Возможно... Я повторяю – возможно... есть какие-то возмутительные несправедливости со стороны власть предержащих. Нэ бэз этого! – подполковник испытующе посмотрел на сидевшего напротив и вмял папиросу в пепельницу. «Как же... бэз этого...» – писатель понимающе закивал головой и, следя за поднимающейся тонкой струйкой дыма угасающей папиросы, вдруг стал говорить. Слова  лились сами собой...
– Я ведь понимаю, что сейчас ни в коем случае нельзя давать людям задумываться о возможности социальных изменений. Даже не давать мечтать о них. И уж тем более, ни в коем случае не думать о возможности новой революции. Всё само-собой устроится. Я просто хотел внести, хоть ничтожный, как неразличимая пылинка, вклад в дело огромного мирового значения. В предотвращение гибели Европы и нашей цивилизации!
– Это хорошо, что вы хотели именно этого. Но внесете потом. А сейчас вы можете помочь нам в нашем деле, пусть не мирового значения, но важного для всех честных граждан нашей страны!
 – Конечно-конечно! Что надо сделать?
– На вас, творческую интеллигенцию, возложена высокая миссия. Отвлечь людей от социальных вопросов. Наш народ всегда как-то сам приспосабливается к проблемам новой жизни. Не надо заострять на этом протест.
И хотя писатель всю жизнь говорил прямо противоположное, сейчас он с охотой согласился. Как русский интеллигент начала 20-го века на вопрос, говорил ли он: «Буря! Скоро грянет буря!», соглашался и раскаивался: «Да! Я цитировал Шекспира!» и добавлял интимно: «Вы же знаете, что у Шекспира есть пьеса «Буря». Вот там так и восклицают!»
 – Не буду! Что от меня-то требуется?
 – Заниматься написанием книжек и не будоражить население. Пишите. У вас бойкое перо. Режьте правду-матку! Доступно, бойко, остро...
 – Можно поконкретнее, о чем резать?
 – Можно! Сейчас нужен новый свежий взгляд на нашу историю. Начните с героического батьки Махно. А заодно покажите нашего вождя, как германского шпиона, а Троцкого, как демона...  Про Мирбаха напомните, кто его убил...
 – Э-э... Кто, простите?  Вы имеете в виду Блюмкина? – уточнил писатель, имея в виду, что если надо, можно будет сделать так, что это как бы и не Блюмкин вовсе...
 – Ну не левые же эсеры. Ну и про белогвардейских офицеров. Про их честь и достоинство. Они же – белая кость! Вы английским владеете?
 – Нет, к сожалению.
 – А какими языками?
 – Мне достаточно моего отличного владения русским!
 – Вклад в дело огромного мирового значения без языков сделать вам в таком случае будет затруднительно! Придется подучить.
– Это всенепременно. Уже учу!
– Хм... – начальник достал из ящика стола несколько книг. – Вот. Можете использовать эту литературу.
 – Это что, простите? – осторожно спросил писатель.
 – Книги о том времени. Назовем их сенсационными документами. Тут один собирался писать, – усмехнулся он в ожидании вопроса, но писатель благоразумно его не задал, и он продолжил:
  – Можете модной эротики добавить. Секса подпустить. В меру! Я слышал, вы в этом деле мастер! Уже что-то написали такое... – он покрутил пальцами в воздухе.
– Да, писал... кое-что…
– И как?
– Не получило развития.
– Может и хорошо. Я думаю, что вы справитесь с поставленной вам задачей. А о проблемах с изданием не думайте. «Издательскую крышу» и «полиграфическую площадку» предоставим. Это уже наша забота. Ну как?
 – Я согласен. А сроки?
 – К юбилею! 
Писатель побоялся спросить, к чьему юбилею. Перебрал в уме даты. Конечно же, грядет круглая дата события, о котором шла сегодня речь.
 – О гонораре не беспокойтесь, – так понял чекист его задержку с ответом.
– Будет сделано! – как солдат ответил писатель. А он и почувствовал здесь себя солдатом. Солдат – это всегда хорошо.
Получил задание. «Есть!» – и пошел выполнять. А если за это еще и гонорар обещан, то чего не служить! Мечта!
– Будут вопросы, звоните по этому телефону, – протянул подполковник картонный прямоугольничек. – И когда будет готова рукопись, тоже позвоните.
– Это – прямой? – уточнил писатель. – Спасибо! А можно просьбу... – вдруг решился он.
 – Что за просьба?
 – Насчет проживания. Неудобства разные... с милицией. Понимаете? – пытливо заглянул он в глаза чекиста.
 – Вы гражданство хотите получить?
 – Нет... Это потом. А сейчас какую-нибудь справку, чтоб не хватали. А то хватают, понимаете ли, тащат...
 – Уже хватали, тащили?
 – Пока нет. Но всякое...
 – Вид на жительство?
 – Если можно.
 – Отчего ж нельзя. Подавайте документы в соответствующий орган. Рассмотрят. А мы поддержим.
 – Огромное спасибо за поддержку, – прижал писатель руки к груди. – Вот такая поддержка дороже всего. Низко кланяюсь... –  склонил голову писатель, раздумывая, спрашивать про письма или нет… «А вдруг это они?», – и, вернув голову на место, спросил другое: – А долго будут рассматривать?
 – А вот, как книгу закончите, почитаем и рассмотрим. Надеюсь, с положительным результатом! – засмеялся чекист.
 – Спасибо! Сегодня же сажусь за работу, – не сдерживая радости, вскочил с табуретки писатель и по-военному вытянулся.
 – Отлично! Распишитесь вот здесь.
И писатель, немного засуетившись – мешал портфель, согнулся над столом и расписался в неразглашении.
 – Я вам верю, – глядя в глаза писателя, сказал «товарищ генерал», протянул руку, пожал руку писателя, – влажную и холодную от выброса адреналина и увеличения уровня сахара в крови, – и добавил: – Будьте осторожны с выбросом адреналина! У оппонента он может оказаться выше!
– Сам себе удивляюсь! Ораторствую, проектирую смысловые блоки, строю фразы, владею аудиторией! В этой работе током бьет!
– Один европейский деятель именно так ораторствовал. Его челюсть сейчас у нас здесь хранится!
– А череп где? Если, конечно, не секрет!
– Не секрет. В Госархиве... фрагменты.
Писатель понимающе покивал головой, вышел из кабинета, внимательно прочитал текст на пропуске, увидел фамилию чекиста, скривил губы, но тут же, оглянувшись, распрямил их и пошел по коридору, чеканя шаг.


                ***

Писатель вышел из здания на Лубянке в приподнятом настроении.
Всё складывалось как нельзя лучше. Есть заказ на книгу. Заказчик солидный. Нет проблем с ее изданием и продажей. Да и вид на жительство, считай, в кармане!
Любой другой шел бы сейчас по улице улыбаясь, радуясь неожиданной удаче, любуясь распустившейся зеленой листвой деревьев, жмурясь на теплое солнышко и разглядывая лица прохожих, вдруг ставшие такими милыми и приятными. Но не он! Он был известным писателем. И, спускаясь в переход по ступенькам, его настроение из приподнятого опустилось до привычно желчного. И вместо благодушного любования, он стал вспоминать: анализировать поведение товарища начальника, вспоминать его вопросы, свои ответы, фразы, которые теперь казались унизительными для него, его ухмылку...
«Кто он и кто я!» – возмущенно думал он: «О нем забудут, а я буду жить в памяти народной! И мне пришлось униженно просить у него милости и выслушивать его указания, что мне писать, о чем говорить! Это мне – писателю и философу! Практикующему мыслителю!»
«Практикующим мыслителем» его назвал один читатель. Может не очень умно, но всё равно приятно. Он еще, кажется, сказал: философ-практик!
Возмущенный и злой вернулся писатель в коммуналку. На кухне чинно пил чай Бычков и спокойно чистил перья попугай Ара.
Писатель налил чаю и себе, сел за стол и стал возмущенно говорить о продажности власти и милиции. Бычков с удовольствием слушал. Он любил власть, охотно ей подчинялся, но любил слушать, когда ее клеймили.
Писатель клеймил грамотно, употребляя слова, которые Бычков не знал (слова были непонятными и от этого они казались умными), откровенничал:
– Я работал на власть, которую не любил и в нее не верил!
И Бычков, который власть любил и верил, задумался, как же получается, что сходятся противоположности. И из какого-то дикого подсознания всплыло: диалектика, единство и борьба противоположностей: «Он не любит – я люблю, я верю – он не верит! Вот ведь, могу и пофилософствовать!»
Но он благоразумно промолчал, боясь произнести эти слова и стесняясь их. Как однажды, собираясь в кино, он нарядился: надел серый костюм и рубашку в тонкую полоску, такого же цвета и в полоску носки. Сначала ему понравилось, а потом, уже на улице, вдруг застеснялся. Ему казалось, что все на него пялятся, только что пальцами не показывают... и шепчут вслед: «Пи.арас!»
И сейчас он застеснялся и промолчал...
Но не промолчал попугай Ара. Трескучий голос писателя напомнил ему звуки тропического леса, который он считал родным, хотя никогда там не был. Может быть, как евреи, которые две тысячи лет не были в своих палестинах, но считали ее своей родиной. Он родился в клетке. Но знал, что там, где он не родился, было всегда тепло. Вокруг был тропический лес с пальмами, красным и розовым кедром... с пушистыми желтыми цветами мимозы, легкой светлой бальсой с нежными цветами и прохладными папортниками... Там летали красивые птицы, нарядные и желанные... Прекрасные бабочки с прозрачными крылышками... И попугай затосковал и попробовал издать звуки тропического леса:
– Ар-р-а! – закричал он.
– Будьте любезны меня не перебивать! – тут же откликнулся писатель и продолжил свой монолог.
– Ар-р-а! – опять вклинился Ара.
– Слушай, не изводи меня! – писателя аж перекосило.
– Да ладно тебе! Охота тебе препираться? Он же попугай!
– Не попугай, а курица!.. Тупая курица!.. Гриль!.. – не мог остановиться писатель. Бычков глянул на чашку с чаем в его руках, встал и шалью накрыл клетку с попугаем. На всякий случай.

***

  Вслед за писателем вызвали на Лубянку и редактора Наума Абрамыча. Вызвали повесткой, как положено. Он вошел в кабинет, где до него поочередно уже побывали его сподвижники. Этого он не знал.
В кабинете за письменным столом сидел всё тот же человек, снова в штатском, которого писатель в свой приход сюда назвал генералом. Он внимательно-изучающе посмотрел на вошедшего и, не здороваясь, сказал:
 – Входите, присаживайтесь, – редактор вошел, присел на табурет и вопросительно глянул на сидящего за столом.
 – Здравствуйте, Наум Абрамович! – доброжелательно сказал тот.
Наум поискал на нем какие-нибудь знаки отличия. Не нашел и поэтому лаконично ответил:
– Здравствуйте! – и попытался принять позу повольготней: закинул ногу на ногу в привычно спущенном носке, руками обхватил колено и как бы откинулся на несуществующую спинку табуретки.
«Все так начинают. Ногу закидывают. А потом сдвигают и дрожат на краешке сиденья...»  – усмехнулся начальник.
 – Вы знаете, почему вас вызвали сюда?
 – Не знаю.
 – А догадываетесь?
 – Нет.
 – Поступил сигнал. От гражданина-патриота.
 – И что же такое донес на меня патриот?
 – Это – не донос! Сигнал! А сами вы не догадываетесь?
 – Нет.
 – А вот это вам не знакомо? – штатский двумя пальцами взял со стола бычковскую прокламацию и поднял ее над столом текстом к сидящему.
Абрамыч брать ее в руки не стал, а, прищурив глаза, разглядел и усмехнулся.
 – Пролетарии всех стран, соединяйтесь? И при чем здесь я? Это впервые было сказано Карлом Марксом и Фридрихом Энгельсом в «Манифесте коммунистической партии». Правда, на немецком: «Proletarier aller L;nder, vereinigt euch!» Но и переводил тоже не я.
 – Политика – искусство манипуляций. И правильный лозунг может повести людей на любые исторические и не исторические свершения. Вспомните! «Земля – крестьянам!», «Фабрики – рабочим!», «Мир – народам!»
 – И что, дали?
 – Что? – не понял начальник.
 – Землю!
 – Я привел примеры установления советской власти Ульяновым и его сподвижниками, а не нами! Они в полной мере демонстрируют, как используются принципы манипулирования массовым сознанием.
Наум недоуменно передернул плечами.
– Эти примеры могут показаться вам устаревшими, – продолжил штатский. – Хорошо. Возьмем свежий пример.  Под каким лозунгом началась кампания Ельцина? Правильно! – кивнул он, хотя Абрамыч молчал. – «Голосуй или проиграешь!»
– Вот! Как и обещали. Проголосовали и проиграли! Это напоминает мне предложение разбойника, который грабит на дороге: «Отдавай деньги, а то – хуже будет!»
– Не ёрничайте! Этот лозунг был успешнее американского оригинала, с которого он был взят – кампании Билла Клинтона: «Выбирай или проиграешь!»
– Неужели наши не смогли сами что-нибудь придумать?
– Наши политики учились. С ними работал сотрудник Американского Агентства Международного Развития. Он помогал разрабатывать законы об избирательном праве. Такой Майкл Капуто. Я называл его Мишкой.
Главное то, на что был направлен лозунг: если не проголосуешь, то страна вернется назад в социализм. Кампания выполнила такую, казалось, невыполнимую задачу. Стерла миф о социализме. А ведь более трех поколений деятельно воспроизводили этот миф. Он стал реальностью, то есть закрепился филогенетически. Поясню: он стал плотью и кровью социума и, казалось, что избавиться от него в обозримой исторической перспективе практически невозможно. А избавились.
– Вы в этом уверены?
– Абсолютно. И дальше будем избавляться, если такие, как вы не будут мешать! Поколения вымирают. Молодые уже ничего не помнят.
– Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное! – сказал Наум.
– Вы наверное хотели сказать: Блажен, кто верует?
– Знаете, когда это говорил Иисус Христос, то доверие к нему было чем-то совершенно логичным и правильным, а когда сегодня мне наши чиновники и политтехнологи говорят: «Верь нам!», мне начинает казаться, что я – нищий духом!
– Вы что заканчивали?
– Физтех. А вы кем были в прошлой жизни?
– Я еще живу в прошлой жизни. Моя жизнь еще впереди!
– Московский или петербургский заканчивали?
– Ленинградский!
– Ваш бы талант да на благо родины!
– Может еще, что и получится! – усмехнулся чекист. – Я думаю, что вы – умный человек и меня поняли. Не вредите себе и родным! – чекист встал, протянул руку Науму и закончил так: – Вы знаете, а я вам верю! 
И редактор встал и пожал ее.
Рука у Наума, уже имеющего опыт приводов и разговоров с органами, была крепкая и теплая.
– И вот здесь распишитесь, пожалуйста, о неразглашении нашего разговора.
– А почему? Что-нибудь не так?
– Всё так. Расписывайтесь.
Наум расписался и, подойдя к двери, спросил:
– А вам-то чем социализм помешал?
– А ничем. Я даже не против его. Но я служу власти. Как раб на их галерах! А социализм... капитализм... Мне всё равно... До свидания!
– Лучше, прощайте!
«Что-то меня сегодня мало чморили!» – подумал Абрамыч, вышагивая по длинному, бесконечному коридору. Такому длинному и бесконечному, что идти по нему хотелось всё быстрее и быстрей. А в конце его – бежать.
«Левин» – прочитал он фамилию подписавшего пропуск: «Надо же! Пойми их! Раньше Левин барин был. Сено, дурак, косил... А теперь... И как к ним относиться?»

***

Митрич пришел через день, как и обещал.
Пришел, подготовленный к серьезному разговору. Разговаривали в комнате Бычкова.
– Я прочитал кое-что из ваших газетных интервью, – сразу перешел он к делу. – Послушал вас по радио и телевидению. У вас должны быть враги и недоброжелатели. Вы – отчаянный человек. А вот скажите, вас действительно так серьезно беспокоят беженцы Европы?
– Простите великодушно, но почему бы и нет?
– И чем это продиктовано?
– Это продиктовано моей любовью к Европе.
– Вы ее так хорошо знаете?
– У меня, естественно, есть о ней некоторые реальные представления.
– И вы уверены, что эти ваши представления соответствует этой самой реальности?
– Мои представления основаны на фактах и неопровержимых доказательствах! – разнервничался писатель. – Любой может их найти в интернете. Вот правильно проанализировать их сможет не всякий! Мои же когнитивные навыки и способности достаточно высоки, чтобы воспринять и переработать полученную информацию! Когниция, это вам – не бихевиоризм... Ну что вы, честное слово!
– Вы не нервничайте! Мне же нужно разобраться в вашей ситуации. Вы производите впечатление уверенного человека.
– Это не впечатление! Я и есть человек, уверенный в себе!
– А сейчас вдруг так растерялись?
– Простите великодушно, а вы бы не растерялись? Я знаю, что говорят обо мне другие: что я написал, что я сказал, что я сделал. И все в разных степенях – от восхищения до восторга. А тут такое! Как я понимаю, вы – сыщик! Как говорят обитатели коммуналки – опытный профессионал! Это так?
– Да.
– И они сказали, что вы мне можете помочь.
– Постараюсь.
– Осталось два дня! Вот об этом надо вести разговор! Я выступаю послезавтра в кафе «Пришей кобыле хвост!» А это – третий, последний день данного мне срока!
– «Пришей кобыле хвост»? Оригинально! Вам предстоят еще какие-нибудь выступления?
– Только это. От всех остальных выступлений пришлось отказаться из-за этих угроз. Но это – кстати! Потому что мне предстоит серьезная работа. Буду писать книгу. Сяду тихонько и буду писать. Вот послезавтра выступлю в клубе и всё. Но как бы эти с угрозами туда не пришли!
– Вы никого не подозреваете?
Писатель подумал, пожал плечами:
– Я вообще-то противник всякой политкорректности! Всяких создаваемых кумиров и легенд. И не скрываю этого! Очень хорошо говорить правду. Конечно, есть те, кто обиду затаил. Но мне-то что? История нас рассудит. И потом... Потом их уже нет в живых.
– Вы этому посодействовали?
– Боже упаси! – писатель вскинул ладони и продолжил говорить о свойствах собственного характера в сравнении со свойствами характера тех, о ком он честно написал. Всё это не относилось к делу, и Митрич как бы незаметно посмотрел на часы.
– Но дело не в этом! – понял писатель. – Как вы собираетесь действовать?
– Послезавтра утром я посвящу вас в свой план. А пока сидите в квартире и никуда не выходите, никого чужого не впускайте. В экстренном случае, звоните мне. Понятно?
– Еще бы!
– Письма останутся пока у меня.
– Ради бога! Все ваши издержки будут оплачены.
– Само-собой. До свидания.
Сыщик вышел. Писатель подошел к окну. Опять закурил и подумал: «Надо было сказать про ту черную машину или нет?» Эта мысль не покидала его во все время их разговора.
«Нет, – решил он, – я правильно сделал, что не сказал. Это может  навлечь только лишние угрозы». И опять перед глазами встал орлиный профиль и сверкающий белок глаза! Бр-р-р…