Рассвет русского Нового Завета Начало пути

Предисловие
В истории духовного просвещения России есть страницы, озаренные светом великих начинаний, и страницы, омраченные человеческим неразумием и противоборством. К числу первых, несомненно, относится первый перевод Нового Завета на русский язык, осуществленный трудами Российского Библейского общества в начале XIX века. Сей перевод, явившийся плодом ревности императора Александра I, князя Александра Николаевича Голицына и сонма ученых подвижников, стал тем семенем, из которого впоследствии произрос полный Синодальный перевод Библии.

Ныне, по прошествии почти двух столетий, Российское Библейское общество предприняло переиздание этого драгоценного памятника. Предлагаемый очерк, составленный доктором филологических наук, профессором Санкт-Петербургского университета и заведующим кафедрой библеистики Санкт-Петербургской Духовной Академии Анатолием Алексеевичем Алексеевым, призван ввести читателя в мир этого перевода, оценить его богословское достоинство, его стилистические особенности и его непреходящее значение для русской культуры и для всей полноты Русской Церкви.

Да будет сей труд во славу Божию и в научение всем, ищущим истины, сокрытой в Священном Писании.

I. Рассвет русского Нового Завета: Начало пути
Первый перевод Нового Завета на русский язык явился на свет в начале XIX столетия и был неразрывно связан с деятельностью Российского Библейского общества, открытого в 1812 году и просуществовавшего до 1826 года. До той поры русские люди пользовались церковнославянским переводом, восходящим к трудам святых Кирилла и Мефодия и прошедшим долгий путь переписок, редактур и изданий. В ходу были также переводы на новые европейские языки, но они не могли утолить духовную жажду народа, ибо чужой язык не говорит сердцу так, как родной.

Работа Библейского общества началась с переиздания славянской Библии, однако вопрос о переводе Священного Писания на живой русский язык встал вскоре и неотступно. Президентом общества был князь Александр Николаевич Голицын, муж, близкий к императору Александру I и разделявший его духовные устремления. Идея перевода была для них обоих делом сердечным, отвечавшим духу времени. Но, как всегда бывает при великих начинаниях, нашлись и противники: в консервативных кругах русского общества самая мысль об использовании обиходного, «вульгарного» языка для передачи высоких истин Откровения казалась святотатственной.

Подготовка к началу перевода заняла несколько лет, но была проведена с подобающей тщательностью. В феврале 1816 года князь Голицын, бывший также обер-прокурором Святейшего Синода, сообщил Синоду «искреннее и точное желание Его Величества доставить и россиянам способ читать слово Божие на природном своем российском языке, яко вразумительнейшем для них славянского наречия». При сем предлагалось, чтобы «переложение священного текста на русский язык» было издано вместе с «древним славянским текстом», предназначаясь для домашнего чтения, ибо «само собою разумеется, что церковное употребление славянского текста долженствует остаться неприкосновенным». Синод, одобряя волю государя, поручил Комиссии духовных училищ найти способных к сему делу людей в Санкт-Петербургской Духовной Академии, с тем чтобы их труды были представлены в Библейское общество для рассмотрения и одобрения «из духовных особ».

II. Инструкция для переводчиков: Путеводная звезда
В марте 1816 года Комиссия духовных училищ предложила свое постановление, которое стало, по сути, руководством для переводчиков. Оно определило характер не только первого русского перевода, но и легло в основание будущего Синодального перевода 1876 года. Составлено сие руководство было архимандритом Филаретом (Дроздовым), впоследствии митрополитом Московским, бывшим тогда ректором Санкт-Петербургской Духовной Академии. Приведем здесь важнейшие его положения.

«Поручить дело сие ректору Санкт-Петербургской Духовной академии о. архимандриту Филарету с прочими членами академии, с соблюдением следующих правил: 1) для поспешности перевод разделить на несколько лиц...; 3) переведенная книга читается сотрудниками, сколько их может собраться, как для усовершения перевода, так и для замечания некоторых слов и выражений, дабы перевод одних слов по возможности был один во всех книгах; 4) приготовленная таким образом книга представляется для окончательного рассмотрения при Библейском Обществе».

Далее следовали правила, касающиеся самого перевода: не переносить слова из одного стиха в другой, не переставлять целые члены речи, но позволительно перемещать отдельные слова, «где сего потребует свойство российского языка». О переводе слов сказано: «Одно слово переводить двумя, и обратно, позволительно в том только случае, где без сего нельзя обойтись по свойству языка».

Но самым важным был вопрос об оригинале. Инструкция предписывала: «Греческого текста, как первоначального, держаться в переводе преимущественно пред славенским; но слов, избыточествующих в славенском, не исключать из текста, а токмо отличать их знаками». Сия формулировка означала, что, при непременном обращении к греческому, настоящим подлинником все же оставался славянский текст. Однако тут же оговаривалось: «величие Священного писания состоит в силе, а не в блеске слов; из сего следует, что не должно слишком привязываться к славенским словам и выражениям, ради мнимой их важности». Таким образом, переводчикам предоставлялось право отступать от славянского ради ясности и силы речи.

Главные качества будущего перевода были определены так: «во-первых — точность; во-вторых — ясность; в-третьих — чистоту». Требования сии, будучи справедливыми, оставляли, однако, широкий простор для их воплощения.

III. Труды и дни: Создание перевода
При Российском Библейском обществе был создан специальный Переводный комитет, который рассматривал поступающие переводы и после работы с ними передавал их в печать. Уже в 1818 году четыре Евангелия были напечатаны. Переводчиками их выступили: священник Герасим Павский (Евангелие от Матфея), ректор Петербургской семинарии архимандрит Поликарп (от Марка), ректор Киевской семинарии архимандрит Моисей (от Луки) и сам архимандрит Филарет (от Иоанна). Филарету же принадлежало и предисловие к изданию, подписанное тремя лицами: митрополитами Петербургским Михаилом и Московским Серафимом, и самим Филаретом, ставшим к тому времени архиепископом Тверским.

Работа продолжалась. В 1821 году вышли издания, содержащие, кроме Евангелий, Апостольские послания и Откровение Иоанна Богослова. К сожалению, архивы не сохранили для нас полного списка всех участников сего великого дела.

В марте 1823 года князь Голицын представил в Переводный комитет записку, предлагавшую издавать Новый Завет только на русском языке, без параллельного славянского текста. Побуждения к тому были самые практические: большинство приобретающих славяно-русские издания уже имели славянский текст; параллельное печатание делало книгу громоздкой и дорогой; большой формат не позволял иметь ее всегда при себе, на что жаловались, в частности, военные. Князь сообщил, что государь «соизволил на напечатание Нового Завета без славянского текста». Так в 1823 году вышло первое издание русского перевода Нового Завета отдельно, которое затем воспроизводилось вплоть до закрытия Общества.

IV. Богословское достоинство перевода
Первый русский перевод никогда не был предметом научного исследования, и задача сия впервые выполняется в настоящем предисловии. Оценка его не может быть сделана без сопоставления с Синодальным переводом, который, как будет видно, сформировался на его базе. Участники двух переводов совпадали по крайней мере в лице митрополита Филарета, бывшего главным действующим лицом в обоих начинаниях.

Самым общим образом библейские переводы можно разделить на два типа: таргум и собственно перевод. Таргум, возникший у ветхозаветных евреев, всегда сопровождал чтение оригинала и не мыслился самостоятельным текстом. С распространением христианства переводы стали функционировать самостоятельно, и требования к ним изменились: от них стали ожидать последовательной терминологии, точности, хорошего стиля и эмоционального воздействия.

Первый русский перевод с самого начала был задуман как таргум — подсобное разъяснение к славянскому тексту, что подчеркивалось параллельным изданием. Но конечный результат далеко вышел за эти узкие пределы. Прежде всего, бросается в глаза его богословская самодостаточность. Верное следование церковнославянскому тексту освободило переводчиков от самостоятельного решения многих богословских вопросов, но при этом усвоение традиционной терминологии дало этой терминологии права гражданства в русском языке. Мы до сих пор употребляем слова «вознесение», «воскресение», «грех», «крещение», «покаяние», «утешитель», не догадываясь, что возможны иные лингвистические оболочки.

Один из важнейших терминов был введен именно этим переводом и стал основным — это «прощение» (грехов), в Господней молитве: «и прости нам долги наши». В церковнославянском употреблялись глаголы «оставити» и «отпустити». Новый термин был взят из обиходного языка, известного с глубокой древности. Впрочем, последовательность в его употреблении еще не была полной: в Лк 1:77 оставлено «во оставлении грехов».

Интересна попытка уточнения терминологии в Лк 1:19, где архангел Гавриил говорит, что послан «возвестить» радость Захарии, тогда как и славянский, и Синодальный перевод сохраняют точную передачу греческого «благовестити». Переводчика, видимо, смутило, что здесь речь не о пришествии Христа, а о явлении Предтечи. Точно так же в Рим 10:15 при цитировании Исайи о «благовествующих мир» употреблено «проповедующих», ибо речь не о проповеди христианства.

В Рим 6:3 сделана попытка вскрыть образность таинства крещения: «погружались в смерть его», обыгрывая греческий глагол, означающий «погружать». Синодальный перевод убирает эту игру слов.

Греческое слово «эллин» в посланиях апостола Павла часто означает «язычник». Первый перевод смело ввел это слово (язычник) в Рим 1:14,16; Гал 3:28 и др., подчеркивая богословскую мысль апостола о равенстве всех во Христе. К сожалению, это было сделано не вполне последовательно, и в Кол 3:11 осталось «еллин». Синодальный перевод оставил «язычник» только в Гал 3:28.

В Ин 6:23 переводчик смело «исправил» евангелиста, заменив «воздав хвалу» на «по благословении Господнем», гармонизируя с описанием тайной вечери у Матфея и Марка. Синодальный перевод удержал это новшество, и лишь епископ Кассиан в 1970 году вернул правильное чтение.

Эти примеры показывают, что переводчики вышли далеко за рамки простого таргума. Они стремились обновить восприятие устоявшихся образов. Приведем лишь несколько сопоставлений Первого перевода (ПП) и общего чтения церковнославянского и Синодального (СП):

Мф 1:19 — добр (об Иосифе) : праведен;
Мф 6:13 — не предай (искушению) : не введи;
Мф 9:25 — воскресла (девица) : встала;
Мф 11:12 — достигают (царства) : восхищают;
Лк 1:37 — нет ничего невозможного для Бога : у Бога не останется бессильным никакой глагол;
Ин 5:22 — всякий суд : весь суд.

Первый перевод исправил и одну ошибку церковнославянского текста в Ин 8:56, где условное наклонение («рад бы был») заменено на «рад был», что соответствует ответу иудеев и богословскому смыслу. В Ин 8:25 перевод предлагает естественное: «Я то, что Я и говорил вам о Себе сначала», тогда как Синодальный предпочел богословски насыщенное, но менее обоснованное «от начала Сущий».

V. Отношение к греческому оригиналу
Инструкция требовала держаться греческого текста, но в начале XIX века еще не существовало стройной теории новозаветной текстологии. Она была создана лишь к третьей четверти века английскими учеными Хортом и Весткоттом. Переводчики пользовались доступными изданиями, в первую очередь Textus Receptus, но также и древними кодексами.

Добросовестность их проявилась в том, что все места, для которых не нашлось соответствия в греческом тексте и которые были переведены с церковнославянского, они заключили в квадратные скобки. Анализ этих скобок показывает, что они отмечали пять категорий чтений:

Чтения, отсутствующие в Textus Receptus, но присутствующие в Александрийском кодексе (Лк 8:15; Деян 4:25; 1 Ин 3:1 и др.).

Чтения, присутствующие в TR, но отсутствующие в Александрийском (Деян 21:8; Откр 1:11 и др.).

Чтения, отсутствующие в обоих изданиях (Мф 1:11; Деян 15:34; Иуд 14 и др.), но встречающиеся в поздних греческих рукописях.

Чтения, присутствующие в обоих изданиях (Мф 4:18; Ин 21:7 и др.), — здесь скобки, возможно, ошибочны.

Вставки слов, отсутствующих в оригинале, для ясности (аналог курсива).

Некоторые расхождения не отмечены. Так, в Иак 3:12 Первый перевод воспроизводит чтение Александрийского кодекса без оговорок, а Синодальный возвращается к TR. В 1 Ин 5:7-8 Первый перевод не отмечает отсутствие в древних кодексах так называемой Comma Johanneum (свидетельство о Троице), которая попала в славянский текст лишь в XVII веке.

VI. Стилистика и язык: Между буквой и духом
В сфере стилистики Первый перевод также не остался простым воспроизведением славянского текста. Он избегает излишнего буквализма, стремится к лаконичности и благозвучию. Синодальный же перевод, как правило, возвращается к буквальным, привычным по славянскому тексту оборотам.

Синтаксические упрощения: «по отшествии же их» (слав.) — «когда же они отошли» (ПП); «под вечер» — «когда же настал вечер». Отход от буквального воспроизведения синтаксиса: «увидя, что он осмеян» (слав.) — «увидя себя осмеянным» (ПП); «когда же они были там» (ПП) вместо «в бытность их там» (слав.).

Первый перевод широко использует формы глаголов многократного значения, делающие речь выразительной: «хаживали» вместо «ходили», «не видал» вместо «не видел», «не слыхали» вместо «не слышали». Синодальный перевод, по прошествии полувека, устранил эти формы, сочтя их, вероятно, слишком простонародными.

Особенно заметна разница в выборе лексики. Первый перевод предпочитает конкретные слова, точно обозначающие явления: «сапоги» вместо «обувь», «полушка» вместо «кодрант», «кафтан» вместо «верхняя одежда», «верста» вместо «поприще», «воробьи» вместо «малые птицы». Синодальный перевод, следуя славянской традиции, возвращается к более общим, иконичным образам. Спор о «воробьях» вызвал некогда критику архиепископа Иннокентия Херсонского, полагавшего, что русский читатель не поверит, что за воробьев в Палестине платили деньги. Но воробьи — самые распространенные птицы в Палестине, и дело здесь не в кулинарии, а в детской забаве. За этим спором стоит глубинный вопрос: должен ли перевод переносить нас в историческую Палестину, или создавать иконический образ, отрешенный от бытовых деталей?

Иногда при небрежном редактировании Синодальный перевод вносил и смысловые искажения. Так, в Рим 8:10 фраза «тело мертво по причине греха» была заменена на «тело мертво для греха», что совершенно меняет смысл, представляя дело так, будто тело уже не подвержено греху. Епископ Кассиан исправил это на «тело мертво чрез грех».

VII. Судьба и значение
Судьба Первого русского перевода была несчастна. Он стал жертвой борьбы вокруг Российского Библейского общества и после его закрытия в 1826 году исчез из обращения. За рубежом было предпринято несколько переизданий, но они достигали России в ничтожном количестве. Известно, что одним из владельцев экземпляра 1823 года был Ф.М. Достоевский, и его религиозная мысль, вне сомнения, питалась этим текстом.

Первый перевод встал в один ряд с великими переводами Реформации — Лютера, Кралицкой Библии, Библии короля Иакова. Он стал попыткой создать национальную версию Священного Писания, способную играть активную творческую роль в культуре. В России о такой версии мечтал еще Петр I, но тогда ни язык, ни деятели просвещения не были готовы. В начале XIX века, после Ломоносова и Карамзина, вопрос о русском литературном языке был уже решен, и перевод смог воспользоваться его богатством.

Поражает быстрота и эффективность, с которой был осуществлен этот труд. Он не стал простым отражением славянской традиции, но выработал полноценный в богословском отношении текст, с серьезной работой над греческим оригиналом и с живым, доверительным обращением к читателю. Некоторые его решения могли быть подсказаны английским переводом короля Иакова, но это естественно: библейское богословие всегда носит общехристианский характер и осуществляется международными усилиями.

Новое переиздание Первого русского перевода имеет безусловное культурное и духовное значение. Оно открывает забытую или неизвестную страницу в истории русской богословской мысли и духовного просвещения. Да послужит оно ко благу Церкви и к утверждению всех в вере и истине. Аминь.