О книге Эта долгая война

Книга Александра Волога «Эта долгая война» на порталах Российского союза писателей (stihi.ru и proza.ru) полностью не публиковалась. Здесь предпринята попытка дать отзыв (рецензию) на книгу в целом, такой, как она вышла 2 июля 2019 г. в авторской редакции в издательстве Ridero – в авторской орфографии и пунктуации, корректорская правка не проводилась (http://ridero.ru/books/eta_dolgaya_voina/).
Из аннотации автора. «Это — книга о Великой Отечественной войне. Я посвящаю её всем участникам — живым и мёртвым, воинам и мирным жителям, всему поколению победителей». Александр Николаевич на этой долгой войне не был. Он родился за два года до её начала. Но когда читаешь книгу, не оставляет впечатление, что Автор всё-таки там был, всё видел и пережил увиденное. Такое впечатление обусловлено высокой точностью деталей и своеобразным языком Автора.

Как это было

Довольно обыкновенная, особенно, в начале войны, ситуация:

Приказ невесел — снова отступаем.
Кому-то надо прикрывать отход.
Что тут — верняк, мы сами это знаем.
Но — добровольцы — два шага вперёд!

Само собой, шагнули все ребята.
Решай, комбат — и вся тут недолга!
Но был один — стоял в строю девятым —
Который не осилил два шага.

И последние строчки – как вывод для всего произведения:

Скажу про все пять тысяч вёрст с боями —
Один такой был случай за войну.
Но до конца войны я всё боялся,
Что вдруг со всеми вместе не шагну.

Баллада о резервном фронте

Пожалуй, самое правдивое произведение в книге.

Мы знали, что стоим не для парада.
Все ждали — вот взорвётся горизонт.
Но мы слыхали — есть в тылу засада —
Его высочество Резервный фронт.

Уж там-то всё: и танки, и снаряды,
И свежие полки лишь часа ждут.
И в нас таилась мстительная радость —
Пусть только те попробуют, пойдут.

И те пошли — как вскрыли жерло домны!
Замолотил по нам чужой кузнец.
Бой был недолгим, как паденье бомбы —
Крупнее, громче, ниже, взрыв! Конец.

Но ждали наши бритые затылки —
Вот-вот сейчас придёт Резервный фронт.

Но он не шёл. И кончились патроны.
И стала тесной Русская земля.
И батя был убит. А похоронных
Уже давно никто не отправлял.

И мы прорвались штыковою ночью.
Мы шли лесами и задами сёл,
И молча понимали, между прочим, —
Резервный фронт навстречу нам не шёл.

И мы дошли. Безлюдные окопы.
Ни кухоньки, ни пушек и ни войск.
Сидел на кочке, мордою к Европе,
Обстрелянный и наглый, сытый волк.

Пришёл пешком небритый подполковник.
Отдал табак. Гранаты обещал.
Насчёт харчей сказал, что будет помнить.
А про Резервный фронт он промолчал.

С усталости и курева сомлевши,
Сидели мы, не находя слова,
Пока один — он оказался здешний —
Не ткнул рукой: «Можайск. А там — Москва».

Другой сказал: «Займуся пулемётом.
Давно бы надо произвесть ремонт».
И в заключенье высказался кто-то,
Что, видно, мы и есть Резервный фронт…

Да, именно так. Других резервных фронтов тогда просто не было.

Волоколамское шоссе

Автор как бы стоит на одном из самых известных рубежей  обороны:

Водитель, здесь притормози.
Побереги пока бензин.
Минуту помолчим-ка все:
Волоколамское шоссе.

И здесь прошлое и настоящее как бы совмещаются, предлагая читателю сделать свой выбор.

И вызывающе глубок
Никем не занятый окоп;
И запасные диски ждут,
Когда бойцы сюда придут;
И выложен последний ряд
Противотанковых гранат.

Они положены для нас,
И здесь нам встать в тревожный час,
В окопе этом, в полосе
Волоколамского шоссе.

…Прикинем, где кому стоять,
В какие секторы стрелять.
Минуту помолчим-ка все:
Волоколамское шоссе

Рождённому в 41-м

Один и самых тяжёлых периодов войны – канун полной блокады Ленинграда:

Над станцией Мга — пурга.
В снегу — блиндажи врага.
Сорок тяжёлый год.
Наступает Волховский фронт.

Без выбора, всех подряд,
Срубает свинцовый град.
Но там, за кольцом блокад,
Держится Ленинград...

— Той ночью — сказала мать —
Тебя мне пришлось рожать…

Ничейный окоп. Снега
Сожжённого пункта Мга…

На клочья пургу кромсал
Трассирующий металл,
Но фронт поднялся и встал
На бруствера пьедестал.

Он, вроде, был невысок,
Со шрамом наискосок,
Нахмуренный, как война,
Шинель немного длинна.

Пожалуй, больше и нет
Его особых примет.
Был он самим собой.
А значит, им был — любой.

Что же будет дальше?

А сыну — тебе — одно
На память о нём дано:
Он шинель набросил на мать —
И дальше пошёл воевать…

Рассказ о ночных гостях

К полудню село опустело.
Подались, куда кто мог.
Болтался в порывах метели
незамкнутый кем-то замок.

Нередко бывало так, что мирное население бежало от ужасов войны и вражеских войск:

Решили: Мы-то пожили,
чего уж беречь себя?
А тут всё же избы, пожитки…
Спровадили баб и ребят.

Смеркалось тревожно и рано.
В стрельбе заходился лес.
И Фёдор сказал Степану:
— Зайди... Вдвоём веселей.

Но война никого от себя  не отпускала, властно  требуя соблюдать  свои законы.

В полупотёмках клубился
махорки и копоти чад…
Вдруг Фёдор оборотился
и выговорил: «Стучат!».

Кряхтя. тяжело поднялся.
— Придётся пойти, отпереть…
С засовами долго возжался.
Скрипнула старая дверь…

Ввалились — в пару, в морозе,
хозяина пропустив,
двое почти что взрослых,
один — мальчишка почти.

— Отцы, мы свои, с разведки.
У нас ни дней, ни ночей.
Нам бы часок обогревки,
да щец бы погорячей…

Ну, тут старики подхватились,
и вмиг разгуделася печь,
и щей в чугунке вскипятили,
и лампу рискнули зажечь.

По кругу пошли буханки —
без ножика, на излом,
трофейной тушонки банки
и спирт из наркомовских норм.

Уютно. Тепло. Мыслишка:
полчасика бы поспать!
Но встал командир-мальчишка:
— Пошли. А то не успеть!

Собрались. Вооружились.
Старик до крыльца проводил.
Сказал им:
— Бывайте живы.
А нам-то как? Уходить?

И дальше, как отсвет далёкой победы:

Сощурясь на снег и ветер
и что-то решив, наконец,
внучок-командир ответил:
— Не уходи, отец!

— Наутро мы их погоним.
Наш наступает день.
А нам воевать способней,
зная, что вы — здесь!

Павловская Слобода.

Рассказ о невыполненном приказе

Взрывать свои жизненно важные объекты, да ещё рядом с фронтом и в условиях полной неопределённости, кому этот объект может достаться, всегда тяжёлый выбор между надеждой и позорной смертью.

Приказ получил я устно,
с добавкой — Не обсуждать!
А это и стыдно и трудно:
своё же взрывать и сжигать.

Село, что мне поручили,
от штаба — версты четыре.
А в двух километрах далее
была уже передовая.
Заштатный был сельсоветик —
две сотни дворов, да погост.
Но там был военный объектик
и имевший значение мост.

Притопал туда на рассвете.
Там — школа, а возле — дети.
Не знают, идти на уроки
или смотреть на дорогу.
Учительша в старой шубке,
сторож с одной ногой…

А за лесочком — шумно,
а за лесочком — бой.
Танки и канонада…

Жду я свою команду,
а мне говорят в упор:
— Где ж твоё войско, майор?

Как будто меня пробомбило.
Я отвечаю — Скоро
прибудет… А войска было —
три старика-сапёра,
да триста кило взрывчатки
в санях за смирной лошадкой.
Да и задача у войска
не из разряда геройских…
Ну мост, ну плотину что-ли,
допустим, необходимо.
Но как же вот эту школу
я буду пускать по дыму?
Детишек окинул глазом,
и, ласковость затая, шумнул —
Валите по классам!
Там наши крепко стоят.

А тут же, как раз, из тыла
и войско моё подкатило,
подходят, мол, что и как…
А я говорю: Пока
взрывать ничего не будем.
Взрывчатку быстро — в овраг.
И лучше ни слова людям.
Оружие разобрать!
Укрыли в овраг взрывчатку,
в сарай завели лошадку,
и, чтобы не быть посторонними,
заняли оборону.
Делов нам немного было,
всего и успели при свете,
что два мотоцикла подбили,
да их шуганули разведку.
Да слушали главный бой.
Оттуда, с передовой,
и в сводках писали про то,
не отошёл никто.

Под вечер в село вкатили
танки — с востока, наши.
Комбриг их спросил: Не ты ли,
тот самый, мост не взорвавший?
Как было, я доложил,
а он — Молодец, удружил!
Нам нужен был мост позарез.
Идём наступать на заре.

Что дальше? Да дальше-то, что же…
Комдив наш был некуда строже.
Уж он на меня покричал,
уж он кулаком постучал!
Орал: Расстреляю на месте!
Шумел: Спустить бы штаны!
Вздохнул: Десять суток ареста.
Отсидишь
после войны.

Павловская Слобода

Пехота

Когда умолкнет Бог войны,
а танкам не пройти в болотах,
и без погоды летуны —
идёт пехота, идёт пехота.

...

Когда тревога протрубит
судьбы крутые повороты,
когда не знаешь ты, как быть —
иди в пехоту, иди в пехоту.

Морозовская больница
(...ещё ни разу не убит)

Военная зима. Окно палаты.
Бесстрашные глаза больных детей.
И — за стеклом, от инея мохнатым, —
Рукою машет бережная тень.

Ушанки верх и звёздочки мерцанье —
Всё застилает непрерывный снег…
Голодный сон сморил на стуле няню.
От синей лампочки — бессильный свет.

Худющий мальчик спрыгивает на пол,
Кричит, превозмогая дифтерит:
— А у меня есть настоящий папа,
И он ещё ни разу не убит!

Летом сорок второго
В переломные годы войны...

С телеги слез. Глотнул из кринки.
Сел на завалинку устало.
Детишкам — городской гостинчик,
а бабе — новый полушалок.

Поправил осторожно ногу,
хромую с первой мировой,
сказал чего-то про дорогу
и густо задымил махрой.

Послушать новости и сплетни
сошлось со всех пяти домов
всё населенье: бабы, дети,
да двое дряхлых стариков....

А на базаре ходят толки,
что запасайте, мол, муку,
что немец скоро выйдет к Волге,
а там допрёт и до Баку…

…И бабушка тогда привстала,
и как-то ростом выше стала,
и в наступившей тишине
негромко так она сказала:
— А ну-ка, повтори-ка мне!

Сказала — Нет, ты повтори,
куда сказал ты выйдет немец?
…И сразу все забереглись,
как будто между нами нежить.

А он, сперва остолбенев,
приподнялся, опять присел,
и, помянувши час неровный,
ещё прибавив оборот,
— Да что ты! Ну, прости, Петровна!
Понятно, брешут! Не дойдёт!

…И, поперхнувшись, кашлял долго,
костыль отбросив на дрова…

В то лето немец вышел к Волге.
Но бабушка была права!

Полководцы

Сегодня маршалу не спится —
наутро переломный бой.
Припоминается, как снится,
князь Дмитрий, прозвищем Донской…

Всю ночь тревожно было князю,
бродил в лугах, молясь без слов,
и слушал, лёгши ухом наземь,
гуденье труб и плачи вдов.
И было внятное веленье,
что нет ему судьбы иной,
и для Руси — одно решенье:
Иди за Дон! Да будет бой!…

За тонкой стенкой — раций свисты,
трезвонят зуммеры подряд,
охрипшие телефонисты
открытым текстом матерят.
Отставил маршал все сомненья.
На карте — местность за рекой.
И есть всего одно решенье
— Идём за Дон. Наутро — бой!

Фронт безоружных
(сражаться должны все)

Снег.
И копоть на нём.
И труба самовара
вылезает откуда-то из-под земли.
Середина войны.
Пепелище пожара.
Тихо.
Белые сумерки.
Выход зимы.
Две цепочки следов
завязалися в узел.
Выплеск бледных помоев
прихвачен ледком.
Опускается крутенько лаз заскорузлый
до дыры,
заслонённой пожарным щитом.
Отодвинь же его
поэтичный и пылкий
юный житель высокоэтажных домов.
Там темно.
Но представим, что тлеет коптилка
или две головешки осиновых дров.
Потолок —
не добротной работы сапёров,
хлипкий кров из обугленных ветхих жердей.
Через щели песком просыпается шорох
на пустой чугунок,
на тряпьё,
на людей.
Измождённая баба
с испугом,
засевшим
в глубине навидавшихся горя зрачков.
Обезноженный дед,
от цинги почерневший.
И последний сынишка трёх с чем-то годков.
Выплывают слова, позабытые нами:
худоба,
истощение,
голод,
рахит…
К недалёкой и незасыпаемой яме
скоро новую стёжку
беда проторит…
Но они не заплачут.
Они — в обороне,
свой участок держать,
сколько могут,
должны…
Это тоже война,
на особенном фронте,
не с грохочущей,
не с огневой стороны.
— Эх, помочь бы!
— Но как?
Сквозь густые десятки
разделяющих лет дотянуться к курку?
…Умирающий дед.
Хилый мальчик.
Солдатка…
— Вот ружьё!
В партизаны!
В работу!
В строку!

Чудо Георгия о змие
Памяти маршала Жукова.

Во прах повержен змей,
И на коне Георгий.
Тут шутковать не смей,
Благоговей в восторге!

Но только почему
Без всякого восторга,
Столь безотрадно хмур
Глядит окрест Георгий?

Он отирает меч,
Скорбя челом остывшим,
И помнит всех предтеч
В сражениях погибших,
И сонмы многих жертв
Невинно убиенных…

Да, змей, похоже, мёртв.
Но сколько жизней бренных!…

За всех, за всех Георгий отомстил!
Но никого не воскресил…

Победа
(и цена Победы)

Ревут безлошадные бабы…
Ржаной любопытный росток.
Уже пригревает к обеду.
И будет последний салют…
С утра объявили Победу!
Уже никого не убьют!
А дальше — труды, а не муки.

Но хмуро стоит у межи —
Один на село — однорукий,
Худой и угрюмый мужик.
Сиротка соседская храбро
Прижалась к его сапогу…
Ревут большерукие бабы.
Никто ни пред кем не в долгу.

О, сколько же надо осилить,
Чтоб право на слёзы иметь,
Когда вызывает Россию
Фанфары ликующей медь,
Когда наивысшее право —
Худой однорукий мужик,
Когда воплощение славы —
Сиротки доверчивый лик,
Когда завещание дедов —
Схороненных зёрен руда,
А в корне взошедшей Победы
Тяжёлая глыба — беда.

Моряк
(такая вот судьба)

Он приходил — тяжёлый и земной,
В движениях неспешен и просторен.
За чёрною шинельною спиной
Мятежно пахло воздухом и морем.

А дома было тесно и тепло,
И всё казалось маленьким и тонким,
И от шагов чуть тренькало стекло,
И пахло щами, пудрой и ребёнком.

Всегда хватало мужиковских дел.
Шёл нескончаемый ремонт в квартире,
Где молоток геолога висел
Как символ памяти о довоенном мире,

Как детская любовь наивных дней
С её весёлым, терпким беспокойством,
Как обещание вернуться к ней,
К рудоисканью и землеустройству.

Но шли послевоенные моря,
С Атлантики шумело зыбью злою.
Погоны. Чёрный китель. Якоря.
А в доме пахнет твёрдою землёю.

Осколок
(память войны)

Осколок добровольческих полков,
Двенадцати дивизий ополченья,
Не любит вспоминать, не любит слов
И киноэпопей про окруженья.

Он любит сад, антоновку в цветах,
И лес, проросший дружными грибами.
Ещё он любит чёрного кота
С невероятно белыми ногами.

На встречи он не ходит каждый год,
Предпочитая посидеть за чаем,
Поскольку всё равно там никого
И никогда уже не повстречает.

А где-то в дальнем ящике лежит,
Притягивая внуков, как магнит,
Забытый им осколок — бесполезный,
Заржавленный,
Но всё-таки железный!

Эта долгая война…
(а когда закончится войа?)

Её давно не ищут ордена…
Но старший сын всё хмурится упрямо,
И старится, и говорит: «Война
Не кончилась — не возвратилась мама».
Он совершенно мирный человек,
И поседел за тихими трудами,
Но глубоко запрятан в голове
Шрам памяти — не возвратилась мама.

И в День Победы, робкий, как юнец,
У обелиска с красною звездою
Он думает: «Ещё война, отец,
И мама не вернулась к нам с тобою».

А старший внук, философ и шпана,
У почтальона клянчит телеграмму
И знает, что не кончится война,
Покуда папа не дождётся маму…

Комбат
(когда сделал всё, что мог)

Старичок,
               по ночам потихоньку ловивший
    стерлядку,
оказался комбатом
                жестоких и честных годов.
Он не хвастался этим, тянул пенсионную лямку,
был нешумно уважен в бесчинном кругу рыбаков.

Пиджачок его ветхий был чуждым медальному
      лязгу.
Ненавязчив бывал он в рассказах о тех временах.
И ему
         рыбинспектор прощал потихоньку
     стерлядку
что охотно брала на его немудрёную снасть.
За других не скажу,
                а меня заедала досада,
и ложился на сердце
                шершавый и тягостный ком,
что геройский комбат,
                обожжённый огнём
      Сталинграда,
доживает свой век
                незначительным истопником.
Но, ведь этот смирняга —
                ужели забыла Европа? —
есть причина того,
                что она сохранила лицо,
и что эта стерлядочка
                не на столе Риббентропа,
а что ей угощает он
                внуков погибших бойцов.
Неужели душе государства дозволена грубость?
Не о том ли скрежещет по совести
                жёсткая жесть,
что лихие комбаты,
                прошедшие медные трубы,
обретаются в званиях
                дворников и сторожей?
…Он обиды не видел.
                Лицо его было открытым.
Он смотрел,
                как творением мира
                измотанный бог.
И сказал, что ему-то
                довольно и быть неубитым,
и достаточно знать, что когда-то
                он сделал, что мог.

№9201
(страшно)

Видели безумную старуху?
Шопотом хирургу говорила:
— Доктор, ампутируйте мне руку.
Не хочу, чтобы со мной в могилу…

Жилистая. Крепкая. Простая.
— Что с тобой, мамаша? Дайте бром ей!
Тронула рукав. Не закатала.
Отвернулась. — Там остался номер.

Был хирург с людской бедою свычен,
Только и его обдало жаром.
Это — как в лицо прожектор с вышки.
Это — как вдогонку лай овчарок.

…А старуха истово твердила:
— Не хочу, чтобы со мной в могилу…

Дети войны
(поколение предвоенного урождения)

Поколение, поколение
урождения предвоенного!…
Всё запомнила наша нация:
оккупация, эвакуация…

Школы тёмные проморожены,
стынут ноги в дырявых валенках.
Был богатством платок в горошину.
Был закон: не обидеть маленьких.

Были в штатском мужчины — странными.
Были женщины в лётных кителях;
обручальные кольца родителей
в оборонные фонды сданные;

провожания эшелонные;
мама в чёрном — белее извести…
Это ясно — когда похоронная;
было хуже — пропавший без вести.

Шепчет мальчик: хлебушка хочется…
— Где же взять то? — горюет бабушка —
Хлеб по триста рублей буханочка!…
С той поры у мальчика комплексы —
отвращение к спекуляции.

Проходящие танки клацали.
Каждой ночью всё ближе зарево.
Вот, фашисты уже в Захарово…

Отдаляется всё, естественно.
Остаются прививки оспины.
О концерте в военном госпитале
не забудет никак Рождественский.
Остаётся в блокаде Воронов,
с той зимы, застрявшей под Пулковом…

Что же, нет ничего зазорного,
в том, что нас не сразило пулями.
Выше шли свинцовые вееры.
Мы в отцов и в победу верили…
Как ты нынче живёшь, поколение
Предвоенного урождения?


Сказка про солдатский рай
(не сказка, а быль – для всех)

Исполнен долг, солдатский долг.
теперь — звезду прибить
на свежевыструганный кол,
и что тут говорить?
И вот — солдат уже ничей,
и может отдохнуть,
и без салютов и речей
пойти в последний путь.
Походным шагом, налегке,
без выкладки шагай,
и, с вечностью накоротке,
ищи солдатский рай.
Неспешно мерит шар земной
солдатский шаг — аршин.
Сперва — осколочным огнём
пробитый строй осин.
За ним в чаду горелых нив,
в раздавленной земле,
недавний танковый прорыв
оставил грузный след.
А дальше — трубы да зола,
Скрипящая в ногах —
останки нашего села —
опорный пункт врага…
Но вот, за тинистой рекой,
форсируемой вброд,
открылся вид совсем другой,
как к миру поворот:
не взрыт окопами лесок,
не вытоптаны льны,
не укреплённый пункт — село,
мосты не сожжены.
И рад боец земле такой…
Но память всё чадит,
и с установкой боевой
солдат на всё глядит.
Берёт боец себе на вид,
где ставить пулемёт,
куда в атаку выходить,
где переждать налёт.
Там, под прикрытьем, проползти,
а дальше — перебежкой,
вот этой балкой отойти
на запасной рубеж.
Но вдруг попалась на глаза
солдату высота, и видит —
отдавать нельзя,
и значит это — та,
с которой не уйти конём,
и здесь ему лежать
с противотанковым ружьём
и с дюжиной гранат.
Он к бою примеряться стал
на этом рубеже…
Но — Фу ты, чёрт! — себе сказал —
Ведь я убит уже.
Там заменить меня должны,
коль знает командир…
А впрочем, здесь ведь нет войны,
здесь, вроде, как бы, мир…
Солдат просёлочком пылит,
выходит на большак.
На перекрёсточке стоит
знакомая душа:
пилотка — набекрень, флажок,
глаза — сам чёрт не брат,
регулировщица дружок,
соседний автобат.
Солдат с улыбкой козырнул,
готовя разговор,
но тут флажок ему махнул,
на указанья скор —
ступай-ка, брат, путём таким,
хоть мы с тобой друзья,
но вдругорядь поговорим —
при деле, видишь, я…
Вздохнул. Дотопал до села —
вёрст семь — не ближний край.
Глядь — у околицы стрела.
Прочёл: «хозяйство Рай».
Полынью сапоги протёр,
понюхал кухни дым,
и, приосанившись, пошёл
почти что строевым.
Приказы надо исполнять,
и в рай, так, значит — в рай.
Идёт солдат, ремни скрипят
(а в теле девять ран).
Звенят медали на груди
(посмертная одна).
И вот осталась позади
последняя война.

II
Отбой — задумчивый сигнал —
трубач вдали трубил.
Солдату рай напоминал
дивизионный тыл.
Бывалый глаз отметил сто
проверенных примет.
И первым делом, это — то,
что канонады нет.
Бензинных запахов струя,
навоза крепкий дух,
наезженная колея,
да банька на пруду.
На склад наброшена масксеть.
Живой петух пропел.
Забора нет, однако ж, есть
обычный КПП.
Из будки лейтенант идёт —
высок, лицом упрям,
по форме — сорок первый год:
петлицы, кубаря,
погранвойска… Стоит солдат —
рука под козырьком.
А где-то видел этот взгляд.
Не в Бресте ли, мельком?
Но уставным порядком слов
боец рапортовал:
«Красноармеец Иванов
посмертно прибыл в рай!»
И, документы предъявив,
на всякий случай, он
докладывает, где погиб,
как бился батальон…
Тут пограничник загрустил
— Ну, жди ещё ребят!…
Ты — вольно, руку опусти.
Припомнил я тебя.
А документы забери,
хоть здесь нужды в них нет,
есть указанье — береги
до истеченья лет…
Проходит разводящий со сменой.
И вот уж месяц не в бою,
всегда помыт, побрит,
и на довольствии в раю
по всем статьям стоит.
Отменный харч, в казарме — блеск,
одёжка — первый срок.
Неплохо всё поставил здесь
полковник-господь-бог.
В курилке, задымив «Казбек».
толкуют все о нём:
мол, Батя — это человек,
и знает, что почём,
бойца здесь не муштруют зря,
положено вино,
не так уж часто и в наряд,
в неделю раз — кино.
Чего ж ещё? Напала грусть —
бери гармонь, танцуй,
поскольку слышно — наши прут,
война идёт к концу…
Проходит разводящий со сменой.
Так в райский быт герой наш вник,
как все, без дураков.
Слетал в побывку на денёк —
проведать стариков.
Да жаль, что не был виден им —
как будто и не был,
что не был хоть часок живым
и дров не нарубил,
не подал про своё бытьё
хотя б какую весть…
А девушка? Так он её
и не успел завесть.
А тут, поскольку фронт — не тыл,
рай, в основном, мужской,
затем, что бабьи животы
нужней земле живой.
Да, заслоняли их собой,
ведь им — народ рожать,
за то и принимали бой
на энских рубежах,
за то и приняли сполна…
И что ещё сказать?
Недаром, родина — она
и на плакатах — мать.
Да, жаль не всех уберегли —
причина для кручин.
И всё ж души не береди,
ты — здесь, так значит — чист!.
Проходит разводящий со сменой.

III
В уставе райском, спору нет,
есть превосходный пункт:
ни наяву и ни во сне
тебя уж не убьют.
Солдату, как в родном дому,
и мир, и благодать.
И, что ещё важней ему,
не надо убивать.
Но вот, меж разных райских дел,
боец услышал зов.
Остановился. Поглядел.
— Сергеев! — Иванов!
Обнялись крепко, от души.
— Да дай же поглядеть!
— Ведь земляки, ведь кореши!
— И это ж надо, где!
— Ну, как? — А ты? — Так ты ж давней…
— Да, парою годков,,,
— Так, расскажи… — Да нет, важней,
как там, у земляков?
— Да я, изрядно уж и сам…
Спроси у тех про свет,
кто в сорок пятом прибыл к нам
со знаньем всех побед.
У них и право — рассказать,
как кончили войну,
как не хотелось умирать
в победную весну,
как напоследок стали там
щедры на ордена…
А главное ты знаешь сам —
что кончилась война.
Так значит, мир, и можно жить…
Но я вот не пойму, —
ты дольше здесь, так расскажи —
тут караул к чему?
Проходит разводящий со сменой.
Приятель оглянулся, встал,
мотнувши головой,
(качнулась тусклая медаль
за битву под Москвой)
и с недомолвкою сказал,
провёдши по усам,
— Тут просто рассказать нельзя.
Ты должен видеть сам.
— Ну, что же, покажи тогда —
поднялся тяжело.
Как отдалённая беда,
предчувствие пришло.
Но беспокойства не видать —
бывало всё. И вот,
бок-о-бок двинулись туда,
куда прошёл развод,
куда всё как-то недосуг
бывало заглянуть…
За хвойный лес, за низкий луг
ведёт пустынный путь,
в ту сторону, куда с трудом
слезает день с небес…
Проходят караульный дом.
Безлюден хмурый лес.
В разведке — шаг нетороплив,
сперва смотри, куда.
Недолгий спуск. Крутой обрыв.
И — чёрная вода.
Прихлынул к сердцу непокой.
Стоят и смотрят, как
там, за Смородиной-рекой
встаёт недобрый мрак,
колышется слепая муть,
закат не разглядеть,
и кто-то в смраде и дыму
уже ползёт к воде…
и тихо говорит солдат
— Вот, можешь посмотреть,
здесь тоже есть граница, брат,
тут — жизнь, а там вон — смерть.
И вот ответ на твой вопрос —
за этою рекой.
И вот зачем здесь первый пост,
и этот часовой —
там, на Калиновом мосту…
А часовой стоял,
и метронома мерный стук
над ним века считал.
А за рекою, из теней,
отрыгивая страх,
вздымался грибовидный змей
о девяти главах.
Но часовой стоял, как влит
в саму земную твердь,
поскольку был уже убит,
и в нём не властна смерть.
— Застава, смирно. Как всегда,
сегодня на развод
лишь добровольцы. Два шага…
— весь строй шагнул вперёд.
— Приказ… — слегка качнулась тень,
начкар взглянул на строй.
Не в голове и не в хвосте
стоял наш рядовой,
стоял, спокоен и суров,
и помнил этот мост…
— Красноармеец Иванов!
Навечно — первый пост.


Рапорт ВСЕМ

Фронтовые записки

Повесть «Рапорт всем» публиковалась на портале proza.ru, там она попадалась мне более трёх лет назад.

Было не так просто написать рецензию на повесть Александра Волога "Рапорт всем". Сколько раз я не принимался перечитывать, повесть "проглатывалась вся" целиком, как при первом прочтении. Попробую ещё раз.
Сначала вспомню свою первую рецензию, которую написал тогда, более трёх лет назад:

"А вот есть ещё такое произведение
http://stihi.ru/2023/04/14/7018
Погоди внучок, мы сами...
Михаил Тарасов-Арбатский

Значит, повесть «Рапорт всем» была не случайно написана, не просто придумана...
Александр Николаевич Волог провидел будущее и очень любил своё настоящее".

Думаю, что Александр Николаевич был очень точен в деталях и повесть свою "изготавливал" с особым тщанием, не давая себе никаких поблажек на то, что не был ни свидетелем, ни участником тех драматических событий 41-го года.
Эта точность, наверное, стала основой правдоподобного (хочется сказать, правдивого) изложения событий.
История "партизан" третьего взвода, описание их подвигов выглядят совсем не как сказочные истории или некое «фэнтези», а как продолжение той исторической драмы, которую переживал в 1942 г. советский народ. Говоря иными словами, по-другому и быть не могло. То же касается и описания сцен повседневной (на войне) жизни. Эта звонкая точность и делает повесть такой притягательной для читателя. Конечно, усиливает впечатление от повести неповторимый язык Автора, которым так мастерски владел Александр Николаевич. Ощущение сопричастности не оставляет на протяжении всего чтения повести.
И всё-таки. Если повесть «Рапорт всем» Вас заинтересовала, не пожалейте своего времени. Прочтите повесть. Никакие рецензии, отзывы и статьи не смогут передать, даже частично, то, что хотел донести до Вас Автор.


Связь
Поэма
На первых публикациях поэмы стояло посвящение Юрию Гагарину.

Поэма «Связь» по своей структуре, строению, используемым художественным приёмам очень похожа на другую поэму Автора – «Письма к пришельцу». В обоих случаях  основным «каналом» для связи с Автором служат диалоги действующих лиц – лирической героини и лирического героя. Причём границы прототипов героини   и героя всё время меняются. В обоих случаях используется какая-то канва («фрейм») для изложения замысла Автора, который ни в коем случае, как и в поэме «Письма к пришельцу», не является какой-то выдумкой, сказкой, каким-то вариантом некоего «фэнтези».  В случае поэмы «Связь» – это замысел утилизации накопленного оружия в недрах нашего Солнца. Наверное, поэтому поэма и вошла в книгу «Эта долгая война». Рискну предположить, что основные черты прототипа лирической героини поэмы «Письма к пришельцу» были заимствованы и для прототипа лирической героини поэмы «Связь».

Произведение начинается с диалога действующих лиц.

— Откуда ты?
— Издалека.
— А всё-таки?
— А с неба, с края.
Внизу — сплошные облака.
Вверху — Галактика сплошная.
Как рыба рация молчит,
ни пеленга, ни обстановки.
Шальной секундомер частит,
как сердце мышки в мышеловке.
Что у тебя?
— С утра был дождь.
Сейчас — туман. Светло и влажно.
К рябине подбежал бульдог —
сосредоточенный и важный.
Прошёл прохожий — не видать,
одни шаги. Берёзы в почках.
Весна свежа и молода
как только вспаханная почва.
Два голоса. Один — знаком,
густой, мужицкий: Скоро сеять…
Другой — распевно, шепотком,
как будто на ухо: Россия…

Как ты?
— Что я? Пока лечу,
как автомат с автопилотом.
За дальность — временем плачу.
Считаю каждый встречный атом…
Нет, не тоска. Но так давно
уже ни связи, ни контакта…
— Тогда поговори со мной.
— О чём?
— А всё равно.
— Да как-то
не выучился зря болтать.
Мы не поэты. Мы — пилоты.
Не знаю даже, что сказать.
— Начни сначала. Скажем, кто ты?

Из личного дела
Место рожденья — Россия. Время — не установлено. Приметы — глаза синие. Волосы — русые, ровные. Летал и на самых первых. (Перечень дат и травм). Одновременно с Нестеровым
в бою применил таран. Десятилетие — в Арктике. (Первые ордена).  По рапорту — снова в Армии. Отечественная война. Дважды горел и падал. Госпиталь. Снова в строй. После войны — испытатель. (Реактивные; флаттер; герой). Шестидесятые годы: инструктор, опять в строю. Практически знает системы: «Восток», «Восход» и «Союз». Скромен, грамотен, сдержан. В решениях — твёрд, настойчив. Подал заявление первым. Заключенье — достоин.

Лирический герой пытается  на всё взглянуть ср стороны, завязывается первый серьёзный разговор с лирической героиней.

— Кто я? Не прочь бы сам узнать,
со стороны взглянуть чуть-чуть…
Всё очень далеко. Лечу.
Вокруг — простор и небизна.
Работа? Да пока всё та ж —
те ж наблюденья, пилотаж.
По мере — сна и тренажу.
Сижу, в созвездия гляжу.
А в зеркале — сова совой,
немолодой, неглупый, пресный…
Сыграл бы в шашки сам с собой,
да, думаю, неинтересно…
А всё же тянет плечи ноша,
сидит осколком в голове:
набрать одиннадцать и две,
чтоб точно знать, что не вернёшься!
— Но ты вернись! — Тогда, потом.
Я буду ждать. Ты понимаешь?
Ты помнишь, как встречала мама
тебя?
— Когда?
— В сорок шестом.
— Я помню… Как твои дела?
— Мои?… Ворчит река прохладная.
На пристань девушка взошла —
вся розовая и нарядная.
У щуки — нерест… Но скажи —
не так, как мог бы всякий высказать,
а так, чтоб из того, чем жил —
зачем вот ты, такой-то, вызвался?

Лирический герой пытается ответить на извечные человеческие вопросы – ответить за себя и получить ответы от лирической героини:

— Всегда — зачем и почему? —
Два человеческих вопроса…
Спросил бы я тебя саму:
а ты зачем? Шучу… Ну, просто
пустяк, как этикетка, тара…
А вот прилип — поди, отклей!
Ведь я же, знаешь, самый старый
из всех пилотов на Земле.
Ты понимаешь?
— Понимаю.
И всё, как должно, принимаю,
иначе не была б собой.
Так, значит…
— Да. Последний бой.
Пора же снять с тебя обузу.
А кто? — да всё равно, пусть я.
Ведь совесть не дала б житья!
В конце концов, всё дело в грузе…
— Тебе там страшно?
— Что я — трус?
— Нет, я не то сказать хотела…
— Что думать? Взялся — делай дело!
Пойду, проверю, как там груз…

Спецификация груза

Ракет, снаряженных полностью…
в том числе, в боевой готовности…
Боеголовок отдельных…
кассетных…
многоприцельных…
Атомных авианосцев…
Подводных ракетоносцев…
Бомбардировщиков разных…
Нервно-паралитических газов…
Других средств истребления…
/следует перечисление/
Мелочь:
снарядов…
мин…
пуль…
В итоге:…
Остаток —
нуль.

Второй «глубокий» разговор героя и героини:

— На связи?
— Как всегда.
— Ну, здравствуй!
— Что делал?
— Спал. Кемарил. Дрых.
И видел сны: глазастых рыб,
гнездо сморчков, на кочке травку,
сентябрьский клен — до самых мелких
сучков, до жилок на листе, —
нарисовал бы акварельку,
да нет ни красок, ни кистей —
забыл.
— Как долго ты летишь!
Не скучно? Не тоскливо?
— Нет.
Вчера, вот, встретил на пути
Шальную парочку комет.
Семь дней назад была Венера.
Меркурий будет погодя.
— Но в промежутках — нудно, серо
и хочешь ветра и дождя?
— Хочу. Но в промежутках — звезды.
Ты знаешь ли, как много их —
багровых, белых, голубых?
— Я вижу… Нынче — вечер. Поздно.
На половине шара спят.
Детишки в матерей сопят.
Сегодня зацветет шиповник.
Так мирно все… Скажи, ты помнишь
ещё меня?
— Конечно… Да!
Ну, что ты, маленькая! Как же!?
У нас с тобой одна звезда…
— Ты мне ее потом покажешь?
— Взгляни! Тут спутаться нельзя.
Вон, из-за Берингова всплыло,
над горизонтом тормозя,
большое жёлтое светило…
— Так ты о Солнце говоришь?
— О нём. Оно и мне тут светит
бессменно. А хочу зари,
и чтобы дождь, и крепкий ветер,
и ты…
— Мне без тебя тут плохо.
Ты улетал — ещё был март.
Сейчас уж май. Тут гром погрохал,
а мне послышался твой старт.
Ни для кого идут дожди,
ни для кого ветра и травы…
— Мне слышать это как-то странно.
Людей же много.
— Ты — один.
— Так что же — из-за одного?…
— Мой мудрый, старый несмышленыш,
бесстрашный, милый мой детеныш!…
не понимаешь ничего…
Я после объясню тебе —
когда вернёшься.
— Если.
— Если…
В Москве — декада русской песни.
Похолоданья ждёт Тибет.
Японии грозят цунами.
Итоги выборов ясны
в Америке…
Связь между нами
никто не может объяснить.
У всех — какой-то полувыдох.
Впервые, после стольких лет,
так ясно засветился выход.
Все ждут — чем дольше, тем смелей…

Героиня «переводит» разговор на повседневные забот ы пилота:

Как там твой груз?
— Ракеты спят.
Боеголовки дружно дремлют.
Бомбардировщики храпят, —
во сне, наверно, видят Землю.
Они ж не сами… Их дела —
десятые. Металл и пластик —
у них ни воли нет, ни власти.
И не уран — исчадье зла.
От первых каменных орудий
за все в ответе только люди.
Там — вся планетная семья,
здесь и сегодня — только я.
Не передать, не отойти…

Героиня поправляет пилота:

— Ты помни! — Я с тобою тоже.
Пусть наша связь тебе поможет!
— Спасибо… Сотый день пути.
Курсограф чертит все быстрее,
заметнее помех влиянье,
и в чёрном небе все острее
короны солнечной сиянье…
Постой-ка! Слева, впереди —
чуть не сказал тебе: гляди! —
обугленной планеты шар…
Как будто здесь прошел пожар!
Все напрочь выжжено.
Слепят
глаза оплавленные скалы.
Ручьи застывшего металла
как сытые гадюки спят.
Здесь нет ни речи о воде,
ни памяти об атмосфере,
и никакой не хватит веры
на то, чтоб жизнь представить здесь.
А Солнце намертво застыло,
как будто впаяно в зенит —
чужое, грозное светило…
И тишина — в ушах звенит…
И это! — всем бы посмотреть:
две трещины, пересекаясь,
прошли от края и до края, —
во всю планету — общий крест!
— Так быть могло у нас в конце,
случись бы атомная буря…
Что это видел ты?
— Меркурий.
А дальше Солнце. Дальше — цель.

Полётное задание

В нанопарсеке от Солнца — застопорить. Провести предварительную работу. Перейти с баллистической траектории на околосолнечную орбиту. Имея в виду достижение цели, выдержать курс, как возможно, точно. Грузовой отсек отделить в перигелии — в наиближайшей к Солнцу точке. По возможности — проследить за падением, применяя приборы защиты глаз. Согласно обоснованным представлениям, на Солнце все превратится в плазму. Обратные курсы содержит программа — кривые по типу орбиты кометы. При желании можете следовать прямо. Не хватит горючего — мы Вас встретим. Уровень риска растёт постепенно, по мере сниженья участка полета. Помимо различных аварий в системах, возможен и выход из строя пилота. Тогда предлагаются два варианта. Один сопряжен с выполненьем заданья включеньем известного вам автомата — заранее, прежде потери сознанья. Другой — с сохранением жизни пилота — уйти с перегрузкой (девятикратной) незамкнутым курсом, свободным полётом, чтоб груз никогда не вернулся обратно. Конечно же, выбор возможностей узок — не более, чем и у нашей планеты. На случай внезапной реакции в грузе никаких вариантов нет.

Молитва к Солнцу
(молитва не только пилота или Героини)

Ты теплотой нас ласкаешь, Солнце,
Ты нам весь мир освещаешь, Солнце,
Ты нас порой обжигаешь, Солнце,
И убиваешь порой.

Что для тебя мегатонны урана,
Стали, дюраля, сплавов титана?
Крохи понюшки в печи великана,
Вспыхнувшие остро…

В легкий дымок обратятся ракеты,
Бомбы — в щепоточку жаркого света…
Малая мелочь — спасенье планеты!…
Сделай — не подведи!

Только — итог подводящего веку,
честно летящего к жару и свету,
этого русского человека
очень прошу — пощади!

... разговор продолжается...

— Ну, что же, вот и началось.
— Вошел в корону?
— Даже глубже.
Чем ниже пролечу, тем лучше.
— Тебе — то как?
— Весьма тепло.
— А перегрузка?
— Вешу тонну.
— Прошу тебя, поберегись!
Ты ж не железный, не бетонный…
— Да как-нибудь. Не береди.
Пошёл отсчёт. Считай минуты.
До перигелия шестьсот.
Включаю автомат.
— Ты что!
Ты жив? Ты слышишь?
Почему ты
молчишь?… Пилот!…
Молчал — язык забило в горло.
Постой — пощупаю висок…
— Ты цел? Ты ранен?
— Да, легонько.
Докладываю: груз пошел.
Иду по восходящей ветви.
ВСЕ ХОРОШО. ВСЕ ХОРОШО
Сюда ещё бы дождь и ветер…
— Так значит…
— Вижу вспышку.  Джинн
взорвался сам.
— Теперь мы будем!
Ведь, правда? Да?
— Скажи всем людям,
что можно выдохнуть — и жить.
— А здесь — рассвет, — веселый, рыжий,
могучий, как былинный витязь.
Вот, ты вернешься — и увидишь…
— Я… больше ничего не вижу.
— Ты… как?
— Такой у Солнца норов —
оно прямой не любит взгляд…
Ни звёзд, и никаких приборов.
Скорей всего, не жди назад.
— Пилот! Ты можешь управляться?
— Покуда действует рука.— Ну, вот и все…

...развязка...

— Держись! Не торопись сдаваться!
Меня ты слышишь?
— Да.
— Пускай
на полный ход свои моторы.
Мой голос будет пеленг твой.
Держи на голос — и домой!
Тебя найдут и встретят. Скоро!
Дублёр уже ушёл на старт.
Пилот, ты слышишь?
— Пеленгую.
Не замолкай.
Люблю.
Целую.
Подумать, уж не так я стар.
Для дел ещё найдётся сила.
Веди.
Ты мне сейчас — глаза и взгляд.
Я выберусь.
Ты слышишь?
Ты — Земля?
— Не только.
Я ещё
Россия.