Истории Антонины Найденовой 6Федул Ветреник4

Сеанс энергетической зарядки в „Кобыле»

Клуб-ресторан «Пришей кобыле хвост» и клуб-кафе «Пегас» соперничали друг с другом по части именитых гостей. На сей раз им удалось обоим заполучить писателя Бролера. Это было не трудно. Писатель был готов идти куда позовут.
Хозяин «Кобылы» Эрнест Кушерович оказался более энергичным, и писатель выступал у него первым. Хозяин «Пегаса» Илья Кидалло не захотел быть вторым. Он гордо отказался от услуг писателя, арендовал на вечер скрипача, и под аккомпанемент скрипки Митя Коровин, встряхивая кудрями, весь вечер читал поклонникам свои стихи. 

У входа в «Кобылу» никто не толпился. Голубой неон рекламы освещал одиноко стоящего мужчину в плаще и шляпе. В руке мужчина держал портфель. 
– Познакомьтесь, – подойдя к нему, сказал Митрич.
– Матвей Маркович, – старомодно приподнял он шляпу. Бородка делала его похожим на профессора.
– Писатель Бролер. Очень приятно.  Они пожали руки друг другу.
– Вы не возражаете, если Матвей Маркович сопроводит нас?
– Конечно-конечно... – писатель торопливо закивал головой, чтобы не заметили его недовольства. Он представлял спутника сыщика другим: помоложе и покрепче.
Входная дверь в клуб была закрыта. Писатель несколько раз уверенно нажал на кнопку звонка, и она распахнулась. На пороге стоял толстый улыбающийся мужчина. Это был Эрнест Кушерович.
– Сам хозяин! – успел шепнуть писатель Митричу.
Освещенный голубым неоном рекламы, выглядел хозяин волшебно: в жокейке медного цвета с серебром эмблемы клуба, черных брюках, фиолетовом бархатном пиджаке, с фиолетовой «бабочкой», лаковых ботинках и с тростью, напоминающей хлыст.
Эрнест с детства мечтал быть артистом. Но жизнь сложилась так, что он поступил в институт коневодства. Лошадок полюбил, но институт не закончил, хотя хорошо и активно проявил себя на комсомольской работе. После развала Союза началась благодатная пора для тех, кто стоял во главе комсомольских организаций.
Эрнест создал фирму развлечений и аттракционов, обустроил ими все парки, а для души открыл клуб-ресторан «Пришей кобыле хвост». Он был человеком веселым и любил пошутить. Вот и сегодня он приготовил для писателя розыгрыш, о котором тот пока даже не догадывался. Сюрприз! На веселый розыгрыш Эрнеста подбила его хорошая знакомая. Отказать ей он не мог в силу их личных отношений.
 – Эрнест! Нижайший поклон! – напрягая связки, закричал писатель.
 – Приветствую вас, любезный друг Бролер! Только не кричите так! Распугаете лошадок! – артистично отшатнулся он, посторонился, радушно пропуская писателя и его спутников. Поймал писателя за руку, шепнул: – Сегодня не обойдется без сюрпризов!
Писатель понимающе кивнул. Эрнест подозвал метрдотеля.
Бролер пошептался с ним и жестом пожатия, вложил ему в руку купюру. Метрдотель неуловимо принял ее и исчез.
Пока гости раздевались, им приготовили столик чуть позади сцены. Оттуда хорошо был виден зал и входящие гости. Да и писатель был под присмотром, в шаге от них – на невысоком деревянном помосте для него был приготовлен стол, на котором стопкой лежали рекламные листки с фото писателя, стояли графинчик, граненая рюмка и блюдце с нарезанным соленым огурцом. Клубная традиция. 
Писатель расположился за столом, разложил на нем свои бумаги с записями, внимательно разглядел содержимое графина.
К нему тут же подскочил сам хозяин и плеснул водки в рюмку: – Откушайте!
 Это было тоже уже сложившейся традицией.
Писатель лихо и привычно «откушал» и закинул в рот ломоть огурца.
Эрнест благодарно кивнул и исчез.
Митрич и Матвей Маркович уселись за столик и с любопытством оглядели пока еще пустой зал.
Дизайн зала был придуман самим Эрнестом. Стены были обиты светлой вагонкой. В художественном беспорядке на стенах висели деревянные хомуты, старые керосиновые лампы на ржавых крюках, потертые кожаные вожжи – и даже ломовая дуга. Должно быть, так Эрнест представлял себе лошадиное стойло.
На тесно стоящих столиках тускло светились электричеством узкие керосиновые лампы. Высоко под потолком на цепях было подвешено деревянное колесо от телеги. На нем по кругу расположились несколько таких же ламп.
С другой стороны от сцены находился «загончик для лошадок», обитый от пола метра на полтора вагонкой и продолжающийся вверх железными решетками. Внутри загончика – стол с лампой и диванчики с подушечками. Уютный отдельный номерок для ВИП-ов!
 По стенам зала были развешаны старые фотографии рабочих лошадей. Вот пристяжные тянут закрытый экипаж с людьми, кучер правит. Вот тяжелую двухэтажную конку с империалом тянут две пары пристяжных. Вот лошади впряжены в вагонетки с углем. Вот прогулочные конки, украшенные флажками и забитые под завязку отдыхающими, где-то на Кавказе. А вот глянцевые фотографии не рабочих, а элитных лошадок, с роскошными хвостами: длинными, густыми, блестящими.
По залу такими «лошадками» двигались, что-то раскладывая на столах, несколько официанток с «хвостами» на гладко зачесанных головках, в легких фартучках поверх коротких черных юбочек.
Любитель женщин, знаток женской красоты и эстет Матвей Маркович со знанием дела разглядывал их. Митрич тоже проявлял любопытство.
К ним подошла официантка, положила на стол две книжки меню.
Митрич с эстетом-приятелем с удовольствием оглядели и ее.
Официантка была  не «лошадкой», а «жокеем», догадались мужчины, глядя на ее одежду: белое галифе, белая кофточка с короткими рукавами и маленькая жокейка на аккуратной головке. Официантка извлекла из кармашка белого передничка крохотную книжечку и вопросительно нацелила в нее карандашик.
– Не хватает редингота и хлыста! – пошутил Митрич.
– Чего? – не поняла девушка. – У нас всё есть. Вы в меню смотрите. У нас блюда оригинальные с поэтическими названиями, – глядя поверх их голов, заученно проговорила она.
– Спасибо! – засмеялся Митрич. – Посмотрим.
Девушка засунула книжечку в кармашек передничка и ушла. Друзья открыли меню. Действительно оригинально!



МЕНЮ

Салаты «Ни рыба, ни мясо»:                Салат c креветками
                Салат с камчатским крабом
                Салат с осьминогами

Холодные закуски «Лыко в строку»:    Студень из говяжьих хвостов
                Отварной говяжий язык с хреном               
 

Горячие блюда «Конь не валялся»:    Стейк из мраморной говядины
                Котлеты из телятины «Пожарские»
                Щечки говяжьи тушеные
 
Десерты «Пришей-пристебай»:    Чиз – кейк
                Панакота
                Свежие ягоды
Алкогольные напитки:

      «Бред сивой кобылы в темную ночь»  – алкогольный коктейль
     «Удар лошадиным копытом»  – польская водка Spirytus  95% спирта
                «Узел лошадиных пут»  – спирт "Рояль" 96% спирта

                Минеральная вода «Кислуша» из «Лошадиного источника» –
минеральные источники в Ессентуках первыми обнаружили лошади казаков. Они с удовольствием пили соленую воду из болотца в степи. Рядом протекала речка Кислуша, куда сливалась вода, выходя на поверхность.

Меню соответствовало обстановке лошадиного стойла.
Друзьям здесь определенно нравилось. Казалось, Митрич забыл, зачем они здесь. Об этом подумал и писатель, беспокойно оглянувшись на веселый смех. Поймал взгляд сыщика, показал глазами в сторону «загончика», встал и неспешно отправился туда. Митрич конспиративно прождав минуту, подошел к нему за «загончик».
 – Вы справитесь один в случае чего? – с беспокойством спросил писатель.
 – Я не один.
Писатель посмотрел на профессора, изучающего меню и скептически пожал плечами.
 – Я не о нем. Мой помощник в зале.
 – Кто? Кто там? Где? – писатель, вытянув шею, забегал глазами по залу.
 – Не вертите головой. Спокойней!
 – Всё под контролем? Я могу не волноваться?
 – Идите на место, не волнуйтесь, спокойно работайте.
Когда Митрич вернулся за стол, Матвей Маркович, посмеиваясь, разглядывал вложенную в меню программку выступлений.
– Смотри! – протянул он яркий глянцевый листок.
Концертные номера программы носили не менее оригинальные названия, чем блюда. Во всем чувствовалась творческая рука Эрнеста. В комсомольское время в комитете комсомола он был ответственен за культурный досуг комсомольцев. Инициатива, опыт и задор его не прошли со временем.
 
 «Отставной козы барабанщик»  Поэтическое выступление Мити Коровина
«Ни к селу ни к городу» Сатирические куплеты: Митяй и Михась
 «От работы кони дохнут!» Танцевальный вечер
«Ваньку валять...» Сеанс энергетической зарядки с писателем

Подошла официантка.
 – Вы нам минералочки, пожалуйста, принесите, мы у вас здесь долго сидеть будем! – с улыбкой процитировал Митрич Шарапова из «Места встречи».
– И всё? – подняла брови официантка. «Буфетчицы со временем не меняются...»
  – Ну пока всё. А там видно будет! Только в бутылках. Мы сами откроем! – закончил сцену с Шараповым уже Матвей Маркович. Официантка громко фыркнула и ушла, стуча каблучками.
– Ей бы больше пошла роль лошадки!
– Никакого сравнения, кроме фырканья. Лошади – милые и скромные существа! – сказал Митрич, разглядывая публику. Матвей тоже оглядел зал.
Гости уже заполняли зал, занимая места за столиками.
– Обрати внимание, как меняются женщины с возрастом, – вздохнул он. – Они становятся похожи на разнопородных собак. Появляются брыли на лице, а в характере – брехливость и злость...
– Ну не у всех...
– Не у всех.
– А когда они еще молодые, на кого похожи?
– А-а… – улыбнулся Матвей, углядев смеющиеся круглые глаза, мелькнувшие между решетками «загончика». – Молодые похожи на глазастых кошек... Тоже – разной породы...
– Ох, Матвей! – засмеялся Митрич. – Ты неисправим. Мы-то на кого тогда похожи?
– Мы похожи на птиц. Они не стареют. На седых гордых орлов-стервятников!
 Тут ударил гонг... зазвучала музыка, звонко застучали копыта: цок – цок – цок....
В зале добродушным и счастливым хозяином появился улыбающийся Эрнест. Он прошел между столиками, кивая знакомым, приветствуя гостей прижатой к сердцу рукой.
Приглушили свет, и из репродуктора раздался знакомый голос Утесова:
 – Извозчик!
 – Чавой-то?
 – Извозчик! Давай сюда!
 – Какой я тебе извозчик?
 – А кто ты такой?
 – Я – не извозчик!
 – А кто?
 – Я – водитель кобылы!
И Утесов запел «Песню старого извозчика».
 – Это вместо трех звонков к началу. Оригинально! – улыбнулся Матвей.
 – А во французских театрах сигналом к началу спектакля служат удары об пол.
 – Ногами, что ли?
 – Ног не напасешься. Жезлом!
Пока под звуки оркестра и перестук лошадиных копыт звучал хрипловатый голос Утесова, официантка принесла две небольшие бутылки минералки и два стакана.
Утесов допел, и тут же вступил писатель.
– Приветствую вас! Мое почтение всем! Попробуем о чем-нибудь сказать и о чем-нибудь подумать, то есть повалять Ваньку... – начал он, крепко забрав ручку микрофона в кулак.
– А писатель на кого похож? – посмотрел на него Митрич.
Писатель непрерывно говорил своим трескучим голосом, отчетливо и раздельно щелкая словами. Черный пиджак сидел на нем, как будто нахохлившись, скрывая шею.
– Похож на глухаря! – прошептал Матвей.
– Токующего! – поддержал Митрич. – Глухари в такие моменты оставляют свою обычную осторожность. Надо быть повнимательнее!
Всё было спокойно. Писатель на сцене говорил, зрители в зале слушали.
– А открывашку-то она не принесла! – Митрич взял в руки бутылку минералки, разглядел этикетку с лошадкой, пьющей воду, по-видимому, из болотца.
Писатель тем временем продолжал говорить...
– Есть несколько человек, которые отличаются, по-видимому, безупречным литературным вкусом, потому что они воспринимают хорошо всё, что я написал…
– Смотри, это кто? – настороженно шепнул Матвей.
Около сцены появился чернявый парень спортивного вида, со злым взглядом карих глаз. Он запрыгнул на сцену и громко, с угрозой в голосе сказал, обращаясь к писателю:
– У меня вопрос к вам! Я тут слушал вас по телевизору...
Писатель услышал угрозу в голосе, напрягся и незаметно глянул на Митрича.
А Митрич, кивнув кому-то в зале, уже шагнул на сцену к столу писателя, не выпуская бутылки, поставил ее перед ним – как бы, попейте! – и шепнул:
– Всё под контролем!
Тот ободрился.
– По поводу чего, сказанного мной, у вас возник вопрос? – вальяжно заговорил он, но тут около сцены возник Эрнест. Он спешил. Этот парень был, кажется, из «Пегаса». Илюша Кидалло был мастер устраивать провокации своему конкуренту.
– Оп-ля! – ловко запрыгнул он на сцену и строго обратился к чернявому провокатору:
– Гражданин! Почему вы волнуете уважаемого писателя своими вопросами? Наверняка, глупыми!
– Почему это глупыми? Серьезный вопрос! – парень не собирался сдаваться.
«Илюшина школа!»
– С серьезными вопросами – к Лёнечке, в передачу «Поле чудес»! Можете прямо сейчас! Телефон в вестибюле! – теснил Эрнест парня со сцены, продолжая свой ироничный монолог: – А лучше, к Илюше Кидалло в «Пегас». Здесь недалеко. Он ждет! – подмигивал он в зал.
Публика понимающе смеялась, по столикам прокатилось: «Кидалло... Кидалло... Как он его...» Провокатор был вытеснен со сцены и исчез из зала:  – Побежал… звонить!..
 А Эрнест уже громко объявлял:
– И враг бежит, бежит, бежит!.. А мы остаемся и начинаем... сеанс... энергетической зарядки! Если у мужчин начинают сдавать железные нервы после разговоров с тещей или женой, а у женщин – с начальником, несколько глотков минеральной воды «Кислуша», заряженной энергетически сильным писателем нашим, восстановят их! Вот она на столе нашего уважаемого писателя!
Писатель взял бутылку, чтобы налить в стакан, но она оказалась закрыта, и он стал вертеть ее в руках, рассеянно разглядывая этикетку с лошадкой…
– Есть в зале желающие что-нибудь подзарядить? Воду, крем, косметику? Или – иные предметы? Па-просим!
– Заряжает!
 Обстановка в зале оживлялась. Забегали официантки, неся на подносах бутылки минералки. Женщины стали рыться в своих сумках и изящных ридикюлях. Еще была жива память о целителе-экстрасенсе по фамилии Чумак, который "заряжал" воду, мази, кремы и свечи, получавшие в результате целебные свойства. Все еще помнили очереди, выстроившиеся у киосков «Союзпечати» за номером газеты, заряженной положительной энергией целителя.
– Без всякого стеснения и церемоний! Проводится сеанс энергетической зарядки! Авек плезир! – балаганил со сцены Эрнест. Писатель не придумал, как себя вести дальше и неподвижно, в полном молчании сидел за столом с бутылкой в руках.
– Чумак тоже молчал! – вспомнил кто-то. Доверие к писателю-целителю росло с каждой минутой. И вот уже к сцене направилась дама пенсионного возраста, торжественно неся в руке бутылку «Кислуши»!
– Браво! – разорялся Эрнест. – Приветствуем!
Он сунул в руки писателя бутылку от пенсионерки. Тот взял, как загипнотизированный, повертел.
– Мадам! Ваша бутылка с заряженной водой! – Эрнест отобрал бутылку у писателя, вручил ее, спрыгнул со сцены, галантно довел даму до места, поцеловал ей ручку.
Тут же поднялись со своих мест несколько дам и мужчин, поспешили к сцене...
– В очередь, господа, в очередь! Просим соблюдать очередность! – голосом провинциального артиста вступил и Митрич, зорко оглядывая зал и подходящих к сцене.
А пошли все! Окружили, затолкались, зашумели...
Эрнест руководил ими:
– С бутылками – сюда пожалуйте! За заряженными фотографиями с автографом – налево! Не волнуйтесь! Всем всё зарядим!
И – первому, кто – налево:
– Советую на протяжении двадцати минут водить фото вдоль тела, задерживаясь на проблемных местах! Как рукой снимает!
– Так у меня проблемное…
– Вот там и задержитесь!
Кто-то интеллигентный поймал его за рукав:
– Я прочитал про его философию этого… энерго-эво-низма! Ничего не понял. Это что такое?
– Это установка на правильную работу всех органов пищеварения! А если с подзарядкой, то – ва-аще! – азартно взмахивал руками Эрнест и совался в толпу, давал советы, объяснял, где в буфете еще купить минералку:
– Прямо – и там, куда надо!
Послышались простенькие звуки балалайки: «трень-брень»...
Черт знает откуда в зале появилась стайка воробьев. Воробьи заметались наверху у самого потолка, запутались в складках декоративного задника на стене... Упала стоявшая там трехлитровая банка с водой, из нее вывалился на пол букет, подготовленный для вручения писателю. Воробьи обрадованно загомонили, слетелись в лужу. Крутя головами, подняли брызги, потрепали цветы, поднялись вверх и опять заметались по залу...
Гармонь, вдруг появившуюся у Эрнеста в руках, он рванул в разные стороны так, что, показалось, разорвет ее пополам: «Эх! Говори Москва, разговаривай Рассея!!!»
Громко, азартно гэкая, он запел хорошо поставленным голосом:

  – Розпрягайте, хлопці, коней,; Та й лягайте спочивать…
 
 Он любил петь с детства.
– Маруся, раз, два, три...  – разудалым хором тут же откликнулся зал.
– Фьють, фьють, фьють… – поддержал их лихим свистом Матвей Маркович.
– Фьють… – раздалось от входа. Это засвистал опоздавший к началу встречи именитый модный фотожурналист, приглашенный писателем на свое мероприятие.
 – Гениальная задумка! Общий драйв! Гениальный писатель!.. – отметил он и профессионально приступил к своей работе.
Он давно занимался фотографированием знаменитостей. Артистов, танцоров, певцов. Они позировали профессионально, да и сам фотограф был мастер своего дела, поэтому снимки получались первоклассными и их охотно принимали в разные издания, гламурные и не очень. Артистам всегда была нужна реклама. На то они и артисты, что стараются быть в центре внимания и заботятся, чтобы не быть забытыми. Писатели в этот разряд не попадали. Но пришло такое время, когда вдруг оказалось, что и они стали бояться, что их могут забыть. А это могло сказаться на их гонорарах.
И работы фотографу прибавилось.
Но на беду, это все были люди, которые не были так фотогеничны и красивы, как артисты. С ними было трудно ладить. Дамы-писательницы требовали, чтобы их душа и характер изображались на фотографиях так, чтобы на лицо и фигуру можно было засмотреться, а лучше даже влюбиться или позавидовать. Но как, к примеру, так сфотографировать даму-писательницу, похожую на своего деда, если про него написано, что он – «полный, рослый, похожий на пышно взошедший и непропеченный ситный»? Мужчины-писатели тоже были ничем не лучше дам-писательниц. Вот наш писатель всегда требует изобразить себя в шляпе, закрывающим лысину, и взглядом из-под нее, таким энергетически-сильным. Этаким мачо с критическим благородством на беспощадно честном лице!
И фотограф, профессионально пристроив камеру на животе, стал, как охотник, обходить писателя со всех сторон и ждать момента энергетического поворота его головы. Писатель боковым зрением ухватил передвижения фотографа, придал своей позе, повороту головы, взгляду энергетическое и несколько раз вовремя замер, чтобы дать возможность утвердиться этому в кадре.
Фотография получилась. Хоть сейчас – в историю. Народный писатель в окружении поющих воодушевленных и счастливых людей!
Больше других был доволен сам Эрнест. Вот ради таких моментов и стоит жить! Повержен его конкурент Илюша Кидалло! Да-да, повержен: провокация не состоялась! Завтра об этом вечере будет говорить вся Москва! Да и «Кислуша», от которой надо было освободить кладовую, была продана за час. Ай да Светка!
– Наша встреча подошла к концу. Я не успел ответить на все вопросы. Они остаются на следующую встречу. Спасибо! – автоматически учтиво кланялся писатель на все стороны.
Тут же включился финал фонограммы песни Утесова.
  – Тпр-р-ру! тпр-ру! Ой! Упала, милая! Ой-ё-ёй!
Эрнест победителем взошел на сцену и с сердечной улыбкой вручил писателю потрепанный воробьями букет цветов.
– Спасибо, друзья, спасибо, что были с нами! – раскланивался он, не забывая показывать рукой на писателя: тот ведь тоже принимал участие в веселом представлении, правда, в роли статиста.
Писатель еще раз откланялся, полез в карман за платком и тут же опять вспотел... Вместе с платком он вытащил сложенный лист бумаги, развернул, прочитал и, прижимая к груди мокрый букет, подошел к Митричу: 
– Вот, в кармане... Кто-то подсунул! Кто-то из них. Черт знает что творится! – протянул он записку. Митрич развернул ее. Печатными буквами было написано:
«шайтан гуманиста строишь вместо денег ментов с собой привел да сам себя приговорил КЗБ»

Митрич прочитал, почему-то оглянулся на «загончик». Там уже никого не было. Тогда он кому-то кивнул в зал. Подошел молодой мужчина.
– Игорь, – коротко представился он испуганному писателю.
– Он доставит вас на машине домой.
– Опер? – тихо уточнил писатель и приободрился. Игорь ему понравился. Настоящих оперов-профессионалов, которым можно доверить свою жизнь, писатель представлял себе именно такими: крепкими, собранными, с такой внутренней пружиной. Приемы рукопашного боя, умение стрелять, вкупе с выдержкой и спокойным сильным характером. Временами писатель сам казался себе таким же. 
Из ресторана они вышли вместе. При выходе писатель выбросил в урну мокрый растрепанный букет, вытер руки носовым платком.
И они пошли к машине Игоря.

***

Митрич с Матвеем уехали на другой машине.
 – Ну, светило психиатрии, ты уже имеешь что сказать о моем клиенте? Или еще рано?
 – В самый раз. Имею. Я ведь уже составил его психоаналитический портрет по его многочисленным интервью, выступлениям, фотографиям. Мне совершенно не нужно было с ним знакомиться.
 – А чего ж тогда напросился со мной?
 – Как чего? Интересно было побывать в этой «Кобыле», на девчонок посмотреть!
 – Ну и какое впечатление?
 – Увлекательно! – засмеялся Матвей, вынул из портфеля тонкую папку и положил ее на панель автомобиля. – Здесь психоаналитический портрет твоего клиента. 
 – Спасибо. Дома прочитаю. А пока устно изложи главное. Коротко.
 – Попробую. Несколько лет назад я со своим американским коллегой составляли портрет одного важного человека. Заказ такой получили. Так вот, твой клиент на этого человека очень похож. Поэтому не было для меня особого труда составить и его портрет.
 – Слушаю.
 – Твой клиент много и добросовестно работает. Иногда халтурит, чтобы не было паузы в изданиях книг. У него нет непрофессиональных интересов. Он глубоко не знает музыку, живопись, поэзию и не отвлекается на них. Что?
– Нет, ничего... Я слушаю.
– Так. Дальше. У твоего клиента есть «комплекс Мессии». Он любит проповедовать, но жертвовать собой он не будет…
– То есть, гвозди заколачивать в себя не даст!
– Не даст, скорее сам забьет! Надо сказать, что сам «комплекс Мессии» опасен. За ним скрыт эго-мотив, пусть даже бессознательный. Я не удивлюсь, что у него в друзьях есть люди, моложе его. Ему нужны ученики... апостолы. Есть уже?
 – Не знаю.
 – Преувеличенные амбиции невротика связаны с глубинным чувством неполноценности и с усилиями компенсировать его амбициозными устремлениями. Он культивируют в себе уверенность.
 – Конечный результат?
 – Успех. Такая вот его жизненная стратегия. Гиперкомпенсация. Он должен обязательно победить. Он – нарцисс, судя по многочисленным фотографиям. Еще такая деталь: он не любит женщин, боится и сторонится их. Может обидеть.
– Интересно. Но что это мне дает для поимки этого КЗБ?
– Знаешь, мне кажется, что никакого такого КЗБ не существует. Кого-то твой клиент очень сильно обидел, можно сказать, разозлил. И этот кто-то знает тебя, как мента. И он был в зале. Никого знакомого не увидел?
– Нет. В «загончике», показалось, кто-то специально скрывался.
– Что дальше делать будешь?
– Человечка своего пошлю, чтобы проследил, кто письмо следующее принесет.
– Думаешь, будет письмо?
– Обязательно. Они писателя в напряжении должны держать.
– А если по почте пришлют?
– Сомневаюсь. По почте долго, день-два пройдет... И потом по почте как-то по-домашнему... Нет такой близкой опасности... Приехали, Матвей!
– Ну успехов тебе. В любом случае, информируй меня. Нужна будет помощь, я готов!
– В ресторане на девчонок пялиться?
– Обижаешь! Не только пялиться!
Друзья засмеялись.
– Скажи, а кто был этот важный человек, портрет которого вы с американцем составляли? – не удержался от вопроса Митрич. Матвей Маркович загадочно усмехнулся, как он умел:
– Ну, скажем так – один несостоявшийся Консультант.
– Не из-за вашего ли составленного портрета он не состоялся?
Профессор только улыбнулся и ничего не сказал. И Митрич понял, что больше ничего не узнает. Они распрощались.

***

Игорь довез писателя до дома.
– Я вам очень признателен! – чинно поблагодарил Бролер, вылезая из машины.
– Я провожу вас до квартиры! Игорь тоже вышел.
– Ну что вы! Это лишнее!
– Так положено, – Игорь открыл входную дверь и, придержав ее, вошел первым, профессионально окинул круговым взглядом подъезд. – Заходите!
Он легко одной рукой держал тяжелую дверь с крепкой пружиной. Писатель скользнул взглядом по его крепкой, хорошей фигуре в белой рубашке под расстегнутым пиджаком. Наверняка, «макарыч» на боку в оперативной кобуре. Солдат. Мужчина. Охотник. Спортсмен. Рисковый человек...
Он прошел мимо него совсем близко, вдохнул его запах и вдруг поймал себя на мысли, что ему приятен этот сильный молодой мужчина, его мужской запах. Ему приятно, что он его защищает. Как в детстве защищал отец. Он был чем-то даже похож на него. Приятно идти рядом с ним по лестнице. Слышать пружинистую походку тренированного человека. Писатель медленно шел по ступенькам, как под гипнозом...
Подошли к двери, и он опомнился. «Что это со мной?» Повернулся, деловито протянул руку... опять этот запах!
Какой-то животный инстинкт пробудился в нем.
 – Я буду страшно счастлив ошибаться... – зачем-то забормотал он, потом опомнился и оборвал себя: – Спасибо!
– Пожалуйста! – чуть улыбнувшись, Игорь пожал протянутую руку писателя. Рука у него была сильная и горячая. И опять у писателя сердце подпрыгнуло к горлу: «Черт, я себя не знаю!» И, неловко повернувшись, он открыл дверь и, не глядя на провожающего, нырнул в нее. Закрыл дверь, перевел дух. Прислушался к себе. Внутри было какое-то сладостное легкое возбуждение. Писатель достал сигареты, закурил... Захотелось выпить. На кухне горел свет. Бычков сидел за столом, читал газеты.
– Юр, есть что выпить? – писатель плюхнулся в каком-то изнеможении на стул.
– Ты чего здесь куришь, сейчас Ара проснется, разорется. Он и так на тебя злится! Писатель оглянулся на клетку с попугаем. На клетку была накинута розовая шаль с фиолетовыми огурцами Капитолины Кузьминишны. Под шалью было тихо.
– Да спит он, и форточка открыта, – отмахнулся писатель. – Так есть, что выпить?
– Есть! А что это с тобой? – Бычков пошел к холодильнику. – Выступил хорошо?
– Черт, надо было книжку подписать и подарить! – писатель всё вспоминал свое состояние на лестнице.
– Кому? Поклоннице? – Бычков поставил на стол початую бутылку водки, рюмки. Принес холодные котлеты, кислую капусту, хлеб. Разлил водку по рюмкам.
– Валентиныч, давай за то, чтобы себя узнать и понять! Вдруг однажды узнать, кто ты! Что ты истинно желаешь! Чтобы родиться заново! Давай!
– Ты про себя, что ли?
– Ты пей-пей... – замотал он головой и откусил от котлеты. Бычков удивленно глядя на него, выпил, кинул в рот капусту...
– А как ты думаешь, это большой грех, жить одним человеком, и вдруг переродиться в другого? – писатель налил еще и залпом выпил.
– Это как? Фамилию, что ли сменить?
– Нет. Внутренне переродиться.
– Ты толком объясни, что случилось? Говоришь загадками. Я не понимаю. Я ж – не писатель.
– К черту писательство! Жизнь проходит! Чего-то пишу... Говорю... Возмущаюсь. Борюсь с чем? С кем? Придумываю... Из себя кого-то представляю... А себя я не знаю! Понимаешь? – он налег грудью на стол и стал говорить приглушенным и от этого страшным голосом: – Себя я придумал! Я – не тот! Я жил одним человеком, придавив внутри себя другого. Этот другой недовольно затаился во мне и внутри копилось это неосознанное недовольство. Сначала на себя, потом на других... У меня в мозгу, как у Шопенгауэра, дефектик!  – писатель закинул в себя третью и тут же налил еще.
– Э-э... ты постой! Не части! Мне-то наливать не забывай! Я ни хрена не понимаю, что ты говоришь. Какой дефектик?
– Понимаешь, Валентиныч, мысль проста, как апельсин: познай самого себя! Это еще Сократ рекомендовал. Человеку необходимо понять, что он хочет! Понимаешь, только это сделает его истинно счастливым. И не только понять, но еще и достигнуть! Понять, есть ли для этого возможности? Какие преграды существуют?
– Какие преграды? Ты же сам говорил: сдохни, но добейся! Ты ж хотел, чтоб книжки твои печатали и деньги еще за это платили и, чтоб слава была... Так и печатают, и платят. И богатый! И везде мелькаешь! Тебе ли плакаться?  Бычков сердито налил себе водки. Выпил.
 – Скажи, может порок сочетаться с добродетелью? – прямо и честно глядя в глаза собутыльника, спросил писатель. Бычков покрутил головой, обдумывая вопрос и, тоже честно глядя писателю в глаза, ответил:
 – Нет людей без пороков. Если эти пороки или то, что считают за пороки не вредят другим, то это и есть, как ты говоришь, добродетель. Вот так я думаю.
 – Ты думаешь, как неолиберал.
 – Да пошел ты! Ты спросил – я ответил.
 – Наливай!
Они выпили еще. Писатель прислушался к себе. Черт, он помнит его запах, пожатие горячей руки... Наваждение какое-то!.. – писателя бросило в краску. Он закурил и искоса глянул на Бычкова.
Тот тоже вдруг искоса глянул на писателя: Бычков вдруг вспомнил, как «заложил» писателя на Лубянке. Что это было: предательство или глупость? Он же не испугался, а зачем-то выдал. А писатель выкрутился. Интересно, как? Вернулся оттуда даже очень довольный. Или он тоже «заложил» Наума? Видно, «заложил»! Надо будет узнать у него. Все эти прокламации – глупость, конечно...
 – А как думаешь, глупость – это тоже порок?
 – Глупость? – пребывая в своих мыслях, переспросил писатель. – Нет!  Глупость – не порок. Глупость – это несчастье. Пошли спать!

***

Ночью писатель видел сон. Он видел отца. Отец крепко обнимал его и что-то говорил словами спокойными и надежными. А он сам, мальчик с каштановыми локонами, прижимался к широкой, теплой груди отца и, обхватив его ручонками за шею, вдыхал его запах… Сердце во сне зашлось от нежности. Она переполняла, и он заплакал. И слезы текли из глаз... Горячие, крупные... И он чувствовал страшное облегчение. Как будто вместе со слезами уходило всегдашнее напряжение, душевная боль, обида, злость... Он плакал, а отец гладил его по голове, по спине и шептал успокаивающие слова... И уже казалось, что это не отец обнимает его и гладит горячей, крепкой рукой... И внутри возникал неведомый доселе потаенный сладостный восторг...

       ***

Проснувшись утром, писатель медленно закурил и, выпустив ароматную струю дыма, затянулся еще и закинул руку за голову. Из-за Бычкова он давно так не делал. А первая сигарета – самая вкусная. И настраивает на самые правильные решения. 
К черту все выступления на этих радио-телевидениях-клубах-ресторанах! К черту эту политику и дураков, которые ждут моих разглагольствований по любому поводу и без повода! Хватит метать бисер! Я буду писать. Я знаю, что писать. Я напишу большой роман. Такой же, как у Маркеса. «Сто лет одиночества». У меня будет «Пятьдесят лет одиночества». Я напишу волшебную и необыкновенную картину мира одного человека. Я открою закон мира человека. И тогда ко мне придет настоящее признание миллионов читателей. Мне дадут Нобелевку! Как Маркесу! К черту заказ на батьку Махно! Я буду писать роман про себя! Я познаю себя! И может... – опять застучало сердце и разлилась внутри сладость, но дальше он не позволял себе мечтать.
Докурив, он встал, открыл окно, попружинил руками и пошел умываться. Все движения его были складные и точные.
 – Проспался? – встретил его Бычков. Он стоял у клетки и кормил попугая. – Ты знаешь, а ты ночью плакал и зубами скрипел, – с любопытством посмотрел он на писателя.
 – Это я во сне, – не смутился тот. – Сон необыкновенный видел.
 – Я так и подумал. Садись, поедим. Ты что сегодня делать-то будешь? Митрич тебя отпускать не велел. Сегодня даже позвонил, предупредил.
– А, черт! Мне надо пишущую машинку из камеры хранения взять. Я новый роман писать буду. Я напишу про себя. Про то, о чем мы с тобой вчера говорили.
– Так давай я съезжу. Мне всё равно делать нечего. А ты вон в тетрадке рукой пиши. Потом перепечатаешь.
Писатель на это предложение согласно кивал головой.
«Я действительно изменился! – подумал он. – Как школьник подчиняюсь и чувствую себя от этого хорошо!»

После завтрака писатель устроился за бычковским столом на кухне. Дождался, когда Бычков уйдет и, готовый к работе, привычно нацелил острие карандаша в тетрадь для написания первой фразы. Она созрела в его подсознании во сне. Он чувствовал ее... Деталь… Запах… Деталь, выпяченная в первой фразе, приобретает символическое значение, ассоциативно переносимое на дальнейшее повествование… Запах... Запах мужчины, запах отца...
Первая фраза... Первая фраза…
Первая фраза не шла.
  Фраза может состоять из одного слова, и может растянуться на весь толстый роман – так «Сто лет одиночества» Маркеса в оригинале – одна бесконечная фраза!
Писатель оглянулся на попугая. Попугай спокойно грыз орешки, игнорируя писателя. Главное, что не мешает. Писатель откинулся на спинку стула, закрыл глаза, потянул ноздрями. Запах исчез из памяти. А вместе с ним исчезла и первая фраза...

***

 Тем временем Бычков неспешно спускался по лестнице, прислушиваясь к доносившимся снизу звонким голосам. Заслышав шаги, голоса поутихли. Бычков остановился и, глянув в лестничный пролет, увидел задранные вверх молодые лица девчонок, которые разглядев его, тут же потеряли к нему интерес и опять загалдели.
Бычков спустился вниз.
– Вы чего это здесь шумите? – поинтересовался он. Девчонки повернулись к нему и самая активная сказала с вызовом:
– Мы ждем своего кумира!
 – Нам сказали, что здесь наш кумир живет! Он должен скоро выйти! – затрещали остальные. – Мы его обязательно должны увидеть! Автограф взять!
– Мы учебу прогуляли! – зачем-то сообщила активная.
Бычков был ошеломлен. «Это что же? Такая слава у писателя?»
– Идите на свою учебу. Не ждите! Не выйдет он! – замахал он на них руками.
– Откуда вы знаете? – наступала активная.
– Знаю, – небрежно сказал Бычков и не удержавшись, похвалился: – Он – мой друг.
– Ваш друг? – с недоумением спросила активистка и оглянулась на подруг. Подруги с удивлением и недоверием разглядывали Бычкова.
– А чо вы такой?
– Какой? – растерялся Бычков.
– Старый...
– А что здесь такого? Он – тоже не мальчик!
– Кто? – с возмущением закричали все девчонки разом. – Сереженька – старый?! Да вы что? – набросились на него подружки.
– Какой Сереженька? – отступил назад Бычков.
– Забирай меня скорей,
     Увози за сто морей
     И целуй меня везде,
     Восемнадцать мне уже... – азартно запела активистка. Остальные звонко и складно подхватили:
 – «Ты сегодня взрослее стала
     И учебу ты прогуляла...» – и первая опять запела, что восемнадцать ей уже и, что целуй ее везде...
 «Секта какая-то!» – решил Бычков, слушая девчачьи голоса.
Слушала пение и вышедшая следом за ним старенькая соседка Ольга Валерьяновна, бывшая учительница русского языка и литературы. Она стояла на лестничной площадке, кутаясь в платок, слушала и думала, что так же могли приходить поклонницы к Сереженьке Есенину, так же могли торчать в парадном... могли ждать его появления, читать его стихи... Может быть, даже эти:
   Когда-то у той вон калитки
   Мне было шестнадцать лет,
   И девушка в белой накидке
   Сказала мне ласково: «Нет!..»  – шепотом прочитала она из своей любимой «Анны Снегиной».
– «Ты целуй меня везде...» – звонко выводил девичий голос. Учительница вздохнула и ушла к себе.
 – И какого Сереженьку вы ждете? – спросил Бычков, когда закончилось пение.
 – Мы из фан-клуба певца Сереженьки! Он – наш кумир!
 – В нашем доме нет певца! Не живет здесь ваш Сереженька!
 – Как не живет? Нам же точно сказали.
 – Нет здесь такого! Обманули вас! Зря пели! Так что давайте, девоньки, на улицу! – Бычков, расставив руки, потеснил их к выходу из парадной. Подружки растерянно затолкались и потянулись на выход. Последним вышел симпатичный парень в кожаной куртке, которого Бычков в этом «цветнике» сразу не заметил. На улице девчонки разом заговорили, что их обманули, и они напрасно покупали цветы и напрасно пропустили учебу. Парень в кожане тоже участвовал в разговоре и интересовался, кто это сделал, чтобы пойти и набить морду. Девчонки галдели, что-то рассказывая и перебивая друг друга...
Бычков больше не обращал на них внимание. Вышел со двора и пошел на троллейбусную остановку, чтобы ехать выполнять поручение писателя.

Писатель смотрел из окна на галдящих во дворе девчонок и раздраженно думал о беспечности глупой молодости.
И еще – уже с досадой – о так и не придуманной первой фразе, о случае, происшедшем с ним, о запахе, который исчез из памяти… думал, стараясь не думать о главной причине неудачи. Потому что она заключалась в том, что он понял: он не сможет написать роман, не сможет поднять такую большую тему. Неужели исписался? Или большие формы не его? У него – «короткое дыхание»? Он отгонял от себя эту неприятную и страшную правду. Стало не по себе. Тошнило. Он сделал глубокий вздох у открытого окна и полез в портфель за валидолом. Портфель был забит книгами.
«Я же заказ получил!..» Кажется, он даже вскрикнул от радости. И радостный крик подхватил его, вернул к жизни и заставил забыть про лекарства. Тут же появился писательский зуд и знакомая радость творчества. Книги были вытащены, брошены на кровать. Писатель плюхнулся на нее, вытянул ноги, взял верхнюю книгу, раскрыл... и приступил к исполнению заказа.
«Партия сказала – надо! Комсомол ответил – есть!»

Вскоре вернулся с пишущей машинкой Бычков.
Писатель, поставил машинку перед собой на стул, вставил белые листы, взмахнул руками, нацеливаясь и обдумывая, а затем виртуозно и привычно ударил по клавишам…
Бычков вышел и услышал из-за двери непрерывный стрекот…

  Возвращаясь домой с писательской машинкой, он по привычке заглянул в почтовый ящик. Там лежало письмо. Писателю. Опять печатными буквами и с угрозами. Писателю говорить ничего не стал, а как и договаривались, позвонил и сообщил о нем Митричу.
               
 ***

– Ну что же ты, Гриша, не уследил, кто письмо принес? Я же говорил, чтобы начеку был!
– Так они, как ворвались во двор гурьбой, закрутились, в подъезд ворвались. Я – за ними. А они всё крутятся, почтовые ящики загородили. Не уследишь. «Сереженька, Сереженька...»  Броуновское движение какое-то! Но, дядя Леша, я сумел кое-что вызнать! Когда поняли, что их развели... претензии у них к одной девчонке, симпатичной такой: «Что ты нас притащила!» Она говорит: «Откуда я знала, что это туфта? Мне сказали!» Я – ей: «Кто сказал? Пойду морду набью!» Про морду зря сказал. Она тут же: «Один человек». А кто – не говорит. Но я провожать ее пошел и выяснил, что этот человек в доме ее живет. Вот адрес.
– А вот это – молодец!
– Я еще фамилии жильцов переписал. Там у них домофон.
– Вдвойне молодец! – Митрич взял лист со списком жильцов, пробежал глазами и усмехнулся: – Ну вот и раскрыта тайна КЗБ. Я знаю, кто стоит за этим.

***

– Ну и зачем вы всё это затеяли?
– Он первый начал.
– Что?
– Он оскорбил и унизил меня. Я им восхищалась. А он даже не дал мне ничего сказать, оскорблять начал!
– Ну за письменные угрозы вам придется ответить!
– А я не угрожала. И потом, вы ничего не докажете! У вас ничего против меня нет.
– Да нет, есть. 
– Что?
– Свидетели есть. Представление с энергетической зарядкой в «Кобыле» придумали вы. Эрнест рассказал.
– Тоже мне, влюбленный рыцарь! Выдал.
– Не выдавал. Просто я умею расспрашивать. В толпе зрителей в карман писателю записку вы подложили. И девчонок-поклонниц, послали к Сереженьке через свою соседку, чтобы незаметно письмо положить в ящик. Знали, что следить буду.
– Лизка проболталась?
– Нет. Вычислили. Но она может стать свидетелем. Так что?
– Но ведь он меня оскорбил! Не могу же я его на дуэль вызывать! А без ответа его оскорбление не могла оставить! Вот и придумала.
– Проще было пощечину влепить!
– Растерялась. Меня еще никто так не унижал! – Светка обиженно шмыгнула носом. – Ну и что мне теперь делать?
– Не знаю.
– А скажите ему, что вы их поймали!
– Нет. Писателю нужны будут доказательства, что к нему больше претензий у этого КЗБ нет. Кстати, что это за аббревиатура?
– А я и сама не знаю.
 
***

– Алексей Дмитрич, я получил письмо от этого КЗБ. Они больше от меня ничего не хотят. Пишут, что я человек умный и понимаю, к чему могут привести мои высказывания, мои личные претензии. Всё-таки, я был прав, эти  люди – люди чести! У меня ведь много поклонников, моих читателей, последователей. Мне верят. В этом – КЗБ, конечно, прав. Я – умелый полемист. Так что, простите великодушно, но я больше не нуждаюсь в ваших услугах. Выпишите мне счет. Я оплачу. Хотя вы, как бы сказать, ничего не успели сделать. Но договор есть договор, даже если он устный. Я в этом смысле зануда, каких мало и...
– Вы правы, ничего не успел сделать, – согласился Митрич с писателем. – Так что мне вы ничего не должны. Оплатите только билет в клуб «Кобылу» моего помощника. Он-то выполнял мое поручение. А в вашей «Кобыле» цены какие-то запредельные!
– Да-да… Ему – большое спасибо... – покраснел писатель. – Это само собой разумеется...
– Как вам удобно, чтобы вы сами лично заплатили или через меня передадите?
– Нет-нет!.. Только через вас!.. Сколько там? – справившись с собой, деловито спросил он. Мысль о том, что увидев еще раз Игоря, могут вернуться прежние ощущения и опять поколеблют его моральные устои, показалось невыносимой и страшной.
Митрич достал из папки отчет Игоря и назвал сумму. Писатель заплатил. И они расстались. Дело «КЗБ» было закончено.
    

***

Писатель работал. Непрерывно стрекотала пишущая машинка.
Бычков на цыпочках приносил крепкий сладкий чай с лимоном в стакане с подстаканником. Ставил на стол и так же на цыпочках уходил.
Из-за двери пахло сигаретным дымом. Бычков замечания не делал. Варил картошку, жарил котлеты, кормил писателя. Ему хотелось приобщения к процессу создания важной книги. Пусть даже таким образом. Ночевать он уходил к Кузе.
 – Переполох перешел в головняк, – прокомментировал тот первую совместную ночевку. – И как долго это будет продолжаться?
 – Кузя, для дела можно и потерпеть. Потом гордиться будешь!
 – Чем? Я-то каким боком?
 – Хоть каким-то. Книга важная. Про обретение и понимание себя. Она будет лучше, чем у Льва нашего Толстого! Так что, терпи!
Прошла неделя. И писатель, изможденный и похудевший, вышел на кухню:
 – «Летопись окончена моя!»  – подняв папку над головой, потряс он ею.
– «Исполнен долг, завещанный от Бога...»  – ядовито продекламировала Капитолина Кузьминишна.
 – Вот именно! – согласился писатель, положил папку на стол и отправился в коридор к телефону. Окончив разговор с кем-то важным жаркими словами благодарности и договорившись о встрече, он вернулся на кухню радостный и окрыленный, аккуратно убирая во внутренний карман картонный прямоугольник с номером телефона.
– Будут печатать! Валентиныч! Я упомяну тебя в своих молитвах!
– Книжку-то подаришь? – обрадовался Бычков. – Или на листах дашь почитать? Мне ж интересно!
– И как же она называется? – поинтересовалась Капа.
– «Пятьдесят лет одиночества»! Это он – про себя! – выдохнул Бычков и поставил чайник на огонь, собираясь готовить писателю завтрак.
– А здесь написано: «Батька»! – прочитала она на обложке папки.
– Где? – подскочил к папке Бычков. Растерянно прочитал и посмотрел на писателя...
– Да. Заказ. Видишь ли в чем дело... – бодро начал тот. Оправдываться он не собирался. Не перед кем.
– Знаешь, ты кто? – не слушая его, спросил Бычков.
– Кто?
– Переполох! – сказал, и взгляд его стал безразличным.
– Арар-р-р-ма! – подтвердил попугай Ара и, отвернувшись, в знак презрения стал чистить перья хвоста. А Бычков выключил газ под чайником и ушел с кухни.
Писатель остался. Идти в комнату и встречаться с Бычковым не хотелось. Оставаться здесь тоже. Дальше уж он без них. Его ждет помощь серьезных влиятельных людей.
Вскоре Бычков в костюме и шляпе прошел мимо кухни по коридору. Писатель услышал, как хлопнула входная дверь. Тогда он быстро прошел в комнату, сложил свои вещи в сумку, закрыл пишущую машинку. Лист с названием романа «Пятьдесят лет одиночества» порвал.
Незачем рыться в себе! Он воспитывал себя и стал таким, каким хотел стать! Таким мачо с пронзительным взглядом и острым умом! Писателем! Практикующим мыслителем! А после этой своей слабости он стал еще злее и тверже! Он справился! 
Писатель остановился около зеркала. Надел шляпу, надвинул ее на лоб, прищурил глаза. Красавчик. Он больше не допустит пробивающегося ростка другого человека. «Это какая-то сладостная боль, – признавался он себе и гнал от себя эти мысли: – Я уже построил свою жизнь, и она не может быть другой. Это – мое твердое решение!»
Писатель взял в руки сумку, пишущую машинку, положил бычковские ключи на тумбочку рядом с растрепанным эхитокактусом в миске, на цыпочках прошел по коридору, вышел из квартиры и бесшумно закрыл за собой входную дверь.
Ушел по-английски.
Потом поблагодарит.
Зайдет, как-нибудь…