Триединство 1ч. Пролог

***

Он стоял и смотрел на вздымающиеся скалами громады деревьев с благоговением, с каким иной преданный раб не смотрит на своего господина. Потом пошёл, шатко, как былинка, этот человек подчинялся дуновениям редкого ветра, но сжимал мешок до белых костяшек. Тот то и дело вздувался и выпячивался, упирался и проседал, материя волновалась словно море.
 Воровато оглядывался Владимир назад, на деревню, с её тёмными глазницами окон, спящую безмятежно. Туман змеился по земле, окутывая его до щиколоток призрачной фатой. Попеременно глядел он то под ноги, то назад, больше не силясь запрокинуть голову наверх, чтобы не струсить. Его почти что лихорадило, рубаха прилипла к поджарой спине, на лбу мелкими каплями серебрилась в свете луны испарина. Сделает пару шагов, остановится, глянет назад, три семенящих шажка, потом почти бегом бросится вперёд, оступится, отойдёт, подумает, но неизменно прижимает к груди мешок.
 Вокруг была тишина, то мгновенье, когда ночные твари уже уснули, а дневные не просыпались. Это пугало ещё сильнее. Хоть бы к рассвету лес ожил, показал бы к нему своё снисхождение, окутал привычными запахами, приятной какофонией звуков. Но это божество нельзя предугадать, то оно отступится от традиций и правил, то спустит злостному их нарушителю, то поиграет и отпустит.
 Повеяло прелой листвой, Владимир вскинул голову, кадык на его шее выделился сильнее, вскидываясь и опадая, глотая уже давно иссохшую во рту слюну. Полная луна ясно светила, облака с уважением обходили её, не тревожа и не колебля этот ясный свет. Звёзды раскинулись россыпью песчинок на земле, взыграли пузырьками в бокалах шампанского, пересыпались кристалликами соли в мешках. Владимир смотрел и слышал перезвон стекла, тонкий писк маленьких колокольчиков; пар от его дыхания почти прозрачными клубами вился вверх. Заворожённый и зрелищем, и звуками, он почти забыл, зачем пришёл сюда, будто бы боковым зрением не замечал верхушки леса, подпирающие небосвод.
 Мешок в его руках всё же вывернулся и выпал, глухо хлопнувшись оземь, заем затрепыхался, загорланил, и из него, взмахнув крыльями, выкатился петух, одурелый после темноты и тесноты. Владимир опомнился, тряхнул головой туда-сюда, сбрасывая непонятно откуда появившееся восхищение и умиление, он предпочитал землю небу. Как хищник он бросился, припал к добыче, зажав петуху клюв, и, вдавливая того в землю, достал нож. Дамокловым мечом завис он над пернатой шеей, пока не обрушился на нёё. Тело, освобождённое от головы, задёргалось и побежало, но Владимир удержал его второй рукой и зияющей раной ткнул в корень дерева. Кровь всё текла, когда парень решил, что жертва лесу уже принесена, и можно войти. Он наугад пошарил в тумане, захватил горсть влажных осенних листьев, вместе с сучками и остатками травы под ними, а потом оттёр нож от крови.
 Дело сделано, их Бог должен умилостивиться и выпустить. Войти-то может любой желающий.
«Когда выйду, нужно будет подобрать петуха, нечего оставлять еду гнить,» – подумал он и тут же усовестился, с силой провёл по своему лбу ладонью, будто бы физически выгоняя мысли из своей головы. Нет, так ни в коем случае делать нельзя. Владимир шёл, ориентируясь по зарубкам, уродующих и без того испещренную бороздами, толстую кожу деревьев. Пару поколений назад, предки прокладывали здесь путь, не разъяряющий лес, но в меру грибной, ягодный и фруктовый. Каждый раз, как в первый, приходилось продираться через кустарники, тощие деревца, которые не пробьются наверх, пока не умрёт хоть один великан. Тропинки не прокладывались, следы на снегу исчезали, как только достанешь ногу.
 Владимир вновь смотрел в низ, наблюдая за неестественным движением тумана. Он шёл осторожно, проводя подошвой по земле, чтобы не упасть, белёсый пар вился вокруг его ног, но сантиметром дальше стоял плотным кисельным сгустком, будто умышленно делая вид, что не шевелился ранее. Деревья-великаны расступались перед ним, как перед дорогим гостем, а маленькие несмышлёныши так и стояли, гордо вскинув голые ветви и царапая ими кожу. Очередной раз шаркнув ногой, Владимир почувствовал, как сшиб что-то упругое и волокнистое. Он присел, и пошарил рукой, нащупав задетый и лежащий на земле гриб, сунул его в мешок, где некогда лежал и петух, затем потянулся рукой чуть дальше, но ничего не нашёл, тогда он потянулся рукой левее и нащупал целую семейку маслянистых шляпок, спрятанных под листьями. Проще было бы повернуться боком, но он встал, сделал шаг и сел на корточки снова. Оборачиваться нельзя никогда, даже периферийное зрение опасно, нужно всегда идти прямо.
 Деревья стонали под своим же весом, трещали, переговариваясь на своем языке, их нижние, бородатые мхом и лишайниками, ветви свисали крючковатыми лапами, иногда же впутывались в волосы своими сучковатыми тонкими пальцами. Владимир шел дальше, несмотря на изодранные участки кожи, покрытой капельками крови и мурашками.
 Поначалу, улов его даже радовал, всё же не зря в последнее время лили дожди, чередуясь с тёплыми деньками ранней осени, но после он подметил, что давно не встречал ничего на своём пути. Владимир приметил дерево с зарубкой, и пошёл от него строго в одну сторону, считай каждый шаг. То же дерево. Пошёл в другом направлении. Опять оно. Побежал, круг за кругом без устали, пока окончательно не запыхался и не присел. Теперь он был окончательно вымокшим, как конь, загнанный до мыла, но, по крайней мере, мурашки от холода пропали. От позвоночника по всему телу прошла судорога, мышцы вспучились под кожей, она дошла до груди, спёрла дыхание, а потом отпустила, помучив прежде лёгкой дрожью. Он боялся. Всем существом своим, предвкушая что-то, определённо нехорошее, впиваясь ногтями в кору дерева позади себя. Владимир прерывисто дышал, убеждая себя, что обращение внимания его божества, не должно заканчиваться отрицательно… по крайней мере, единственный раз, при начале строительства деревни, произошло кое-что хорошее. И всем мозгом он вцепился в это хорошее мёртвой хваткой, визуализируя, представляя запахи, тёплую игру солнца на лице, шее и плече. Да так хорошо представил, что в реальности ощутил, как его правую сторону, от уха до плеча что-то согревает. Почувствовал, раскрыл глаза, судорожно вздохнул и побежал вперёд, не разбирая дороги.
 Хотел бы Владимир, чтобы тепло, до сих пор ощущавшееся в его плече, было лишь остаточным фантомом от прикосновения той лапы, но невыносимое щипание, вызванного попаданием солёного пота в борозды от когтей. Теперь уже его кровь окропляла лесную землю, преданная на заклание предвестниками и пророками Леса. Они часто исполняли божественную волю, скользя тенями меж дерев, наблюдая, прислушиваясь к говору стволов, а потом били без промаха. Его шаги ухали по лиственной подстилке, в то время как шаги сзади звонко щёлкали когтями друг об друга. Чем глубже, тем реже становился Лес, и его боковому зрению открывалось большое раздолье, в котором он видел ещё больше чёрных силуэтов. Они будто пастухи, не давали ему никуда свернуть, принуждая бежать точно прямо, к какой-то намеченной ими цели.
 Дыхание стало поверхностным, лёгкие хрипели на вдохе, и свистели на выдохе; даже борясь за свою жизнь, Владимир не мог больше бежать. Пару грузных шагов с вытянутой вперёд рукой, и он достиг дерева, облокотившись на него всем своим весом. Светло было, точно днём, белоснежное свечение впереди привлекло его внимание. Но дерево хрустнуло, рука прошла внутрь, осыпаемая трухой и гнилой древесиной, повеяло сладковатым прелым, влажно-подгнивающим запахом. Владимир, сначала потерявший равновесие, резко отпрянул назад, упал, но вытащил руку по локоть прошедшую внутрь полого мертвого дерева. Серый дымок поднялся с обеспокоенной падением земли, он медленно опадал, пылинки вальсировали в белом свету, парень поднял руку и провёл ей в воздухе, нарушая гармонию, подчиняя своей воле этот танец. Он снова тряхнул головой, вырывая себя из очередной задумчивой прострации, капельки пота с его мокрых волос, упали на пепел, покрывающий землю равномерным слоем. Тут и там, виднелись следы предыдущей, наполненной жизни леса: пучки иссохшей, серой травы, деревья, пытающиеся сохранить своё достоинство лживым фасадом, когда внутри уже давно прогнили – всё это было покрыто белёсым налётом золы, укрыто полотнищами паутины.
 Владимир, наконец, отдышался, он уже давно перестал следовать правилу, запрещающему оглядываться назад, поэтому смотрел на существ, прячущихся дальше, где Лес был ещё жив. Он не смог бы пойти туда, но и не хотел, его мотыльком влекло дальше, где деревья окончательно исчезнут, и он увидит свет.
 На нетвёрдых ногах, качающийся, разрываемый предвкушением и страхом, Владимир вышел на поляну. Первым делом, он вскинул руку к глазам, прикрывая их, в нос ударил запах стерильный, упругий запах озона. Как из полутьмы комнаты выглянуть на снежную, солнечную улицу дня, так и его зрачки резануло болью, даже сквозь ладонь. Через пару секунд, он смог убрать свою защиту.
 Столб света, таинственно сплетённый из тончайших нитей, исходящих из самых глубин земли и уходящих в небеса, прикрепляясь узелком к каждой звезде, рассыпанной по тёмной синеве предрассветных сумерек. Он был скручен, как верёвка, вился и струился, поднебесный великан – душа Леса, истинное тело бога, принимающего для смертных другую форму, чтобы не шокировать настоящей. Всполохи лазурного, нежно-голубого, розоватого и золотого, проявлялись тут и там, напоминая северное сияние, но исходящее из стержня, спрятанного, запутавшегося в нитях подлинного света, такого, которого никогда не будет в природе.
 Позади себя Владимир услышал щёлканье, улюлюканье, свисты – все звуки казались искажены их звериными пастями; наконец, можно было разглядеть эти тени. Противны, некоторые до омерзения, плешивы, там, где нет щетинистых волос, кожа загрубела, покрывшись корочкой и шрамами. Они стояли на почтительном расстоянии от поляны, не решаясь взойти на нёё. У кого-то на морде сплюснутой морде читался страх, вытянутый череп другого изображал удивление – на карикатуры были похожи их движения, мимика и голоса. Странное сборище, высмеивающее род людской, гротеском и сатирой.
 Один лишь взгляд через плечо бросил на них Владимир, монстры не пугали его, бог не подпускал их к себе, но всем известно было, что твари работали на него… «грешники, – заключил он, – замаливают свои грехи». Ему эта мысль понравилась, самодовольство приласкало мелочную, жалкую, ничтожную душу его, угнездилось в сознании и молниеносно завладело им, как и всеми маленькими людьми, когда у них появляется хоть малейший повод довольствоваться собой. Он беззвучно захохотал – лишь плечи нервно подёргивались, а потом грохнулся на колени всем весом, не стараясь хоть немного смягчить удар; триумф не дал долго переживать физическую боль, он возносил над плотью и личностью. Морщины измученного жизнью лица разгладились; замыленный, привыкший ко всему взгляд посвежел; загорелая и задубевшая под годами тяжёлой работы кожа будто бы посветлела от падающего на неё белоснежного света.
 Коленопреклонённый, он ударил лбом о землю, с уничижительным удовольствием, которое испытывают рабской натуры люди, когда им дозволяется облобызать чужой сапожок. Владимир хотел подползти ближе, но его обдало жаром. Руками он загребал полужидкую грязь, в забытьи не замечая, как она набивается под его ногти; парень вращательно подвигал головой, вдавливая свой лоб глубже. Потом он перевернулся на спину, принявшись тыкать заскорузлым пальцем, подсчитывая звёзды, переплетённые с богом, но бросил, не дойдя и до десяти. В его худом, истасканном трудом теле взялось вдруг необъяснимое количество энергии, и он, точно ребёнок, принялся беситься. В экстазе Владимир принялся выплясывать, выгибаясь телом, дёргаться, бросаться в разные стороны и прыгать, его ум помешался. Он упал на землю, поклонился, поцеловал грязь, разрыл её и обмазал всё тело. Потом одним рывков снова встал вертикально, обернулся вокруг себя волчком, встал на руки и тут же упал. Восторг пробирал его тело, Владимир хохотал, задыхался и хрипел, но продолжал свой эйфорический танец. Вспомнив о ноже, который до того заткнул за пояс, и о котором во время погони и не мог вспомнить, он исполосовал себе рубаху, обнажая кожу, ещё более белоснежную в белоснежном свете; взмах, другой – красный бисер крестом обозначился на его груди, потом вырос до жемчужины и багровым пёрлом стёк вниз. Владимир пригнулся, зачерпнул вырытую грязь и размазал по туловищу, мешая с кровью.
 Чем меньше он осознавал действительность, тем уже стягивался вокруг него полукруг «грешников», тем громче становились издаваемые ими звуки.
 Завершая очередной оборот, он встал к ним лицом, и только тогда заметил, разглядел полностью, и вскрикнул. Владимир покрепче схватил нож за рукоять, и, размахивая им кинулся в толпу чудищ…
 … Кто-то сдавленно ойкнул, упал навзничь, и больше не вставал. Владимира под руки подхватило четверо, пятый полез доставать нож из его рук, но это и не понадобилось. Его кулак расцепился сам, когда с глаз спала пелена. Неожиданно, он оказался в своем посёлке, полуденный свет освещал место его буйства. Владимир тяжело дышал, раскрыв рот.
 Странное зрелище предстало перед теми, кто его знал: добрый, кроткий Володя, их голубоглазый и блондинистый ангел, вымазан грязью и кровью, из его рта пенится слюна, исполосованная рубаха обнажает сухое, но мускулистое тело, молодцеватая сила которого была использована на убийство. Все охали, ахали, шептались и причитали. Владимира связали и оставили на земле, дожидаясь управы.
 Кончилось всё ещё более неопределённо и непонятно, чем начиналось. Приезжая милиция недоумевала от абсолютно всех обстоятельств этого дела, а потому заочно признала Владимира сумасшедшим, что, впрочем, позже подтвердил и врач. Володю у матери забрали в сумасшедший дом, заверив, что сделают всё возможное для его выздоровления, но никогда не возвращали больше. Впрочем, он упоминался в работе одного профессора на тему религиозного сумасшествия.
 Местные, которым о свойствах леса было известно куда больше, чем милиции, недоумевали не меньше. Не понимали, зачем пошёл туда один и ночью, зачем в «безопасный срок» совершил жертвоприношение… много всего. Сплетнями и рассуждениями, они дошли до известных крайностей предрассудков, уверившись, что Лес призвал Володю сам, а потом свёл того с ума.
 Так обе стороны всё и порешили, успокоив себя до известной степени рациональными объяснениями. В работе ли профессора, в слухах ли, но Владимир Чащобин – последний из рода Чащобиных – оставил о себе память. Таким образом, Лес увековечил имя потомка основателя деревни и выразил почтение всей их фамилии.
 В день смерти Володи, виски которого успела посеребрить седина, вышли указы, перевернувшие жизнь местных жителей. Деревня постепенно, отошла влево, когда как правую сторону её обрядили в камень; теперь здесь был маленький городок. Причиной же такого преобразования стала лесопилка, вгрызавшаяся вглубь нетронутой природы, валя мощные деревья. Наступила новая эра, а Лес притих до поры до времени, выжидая нужного ему часа.

***

- Я абсолютно точно уверен, что мы потерялись! Что же мне говорили… ах, да! Если потеряемся нужно стоять на месте и искать милицию. Или нет. Я не помню, – паниковал Кеша, порядочно запуганный перед экскурсией родителями на счёт незнакомцев, каждый из которых непременно украсть мальчика.
- А как ты собрался одновременно стоять на месте и искать милицию? Успокойся. Мы не потерялись, потому что я помню, как вернуться к автобусу. Пошли, погуляем.
 Глеб сложил руки в карманы и со скучающим видом рассматривал улицы другого города, не отличавшиеся ничем, кроме количества домов.
 Он спокойно двинулся вперёд, не затронутый увещеваниями его товарища, упиваясь своей самостоятельностью и свободой. Мальчик подошёл к лавочке, с двумя сидящими на них бабушками, а после перевернул урну рядом с ними, вываливая содержимое на асфальт, пустившись бегом под их ругань. Нет, он не бежал, а летел, заливаясь смехом, и дыша свежим, не душным и не пыльным воздухом. Ему было хорошо…
 Глеб остановился через некоторое время, прислонившись спиной к кирпичной кладке, он был свеж; через пару минут прибежал и Кеша, грузными шагами прирастая к земле и не в силах от неё оторваться, он раскраснелся и дышал с лёгким хрипом на вздохе, неровным выдохом. Очки посекундно сползали с мокрого от пота носа, так что приходилось поправлять их.
- Ну и зачем ты это сделал? Мне за тебя извиняться пришлось, к тому же, чуть не потерял! И что на тебя нашло? – отрывисто и резко говорил Кеша, прерываемый одышкой.
- Кладбище.
Прервал Глеб своего товарища, указывая на железную ограду, которая, впрочем, стояла больше для порядка и вида, чем для цели уберечь кладбище от нежелательных гостей. Такие места обычно мало финансируемые, а потому наверняка есть дыры, фрагменты отвалившееся, места с забором по пояс и проч. Так что, такие кладбищенские ограды защитят разве что от пенсионеров, инвалидов и людей, неукоснительно следующих всем правилам из принципа.
- Может, конфет там соберём?..
Он знал, что от этого Кешу покоробит значительно, заставит внутренне содрогнуться и отвратиться донельзя суеверного мальчика. Тот и плевал через плечо, попутно ища глазами деревяшку, и не ходил после чёрной кошки, чуть не упал в обморок, когда разбил зеркало, старался не говорить ни с кем после просыпания соли, чем, впрочем, на ссоры и нарывался. Ещё же больше, он трясся о любом, пусть и пустячном, поверии и примете, связанной с Лесом. Кеша замотал головой на предложение о конфетах, до того активно и самозабвенно, что Глеб прыснул со смеху.
 И опять один из них отговаривал, а второй не слушал, упиваясь собственной натурой, девять лет, а уже такой гигант мысли, монументальная личность. Он решил не идти сквозь открытые ворота, чтобы не нарваться на охранника, который явно бы заподозрил неладное, если бы двое мальчиков решили без дела пошляться по кладбищу, а потому пошёл вдоль оградки, вскоре всё же найдя место с отсутствующей арматурой. Глеб пролез легко, Кеша втиснулся.
 Русское кладбище имеет свою атмосферу, не войдёшь ты туда, а после не выйдешь, вынеся одно и тоже впечатление с разных мест, как не войдёшь ты в разные компании с несхожими людьми. Там никто не обезличен, с могильного гранита смотрят на тебя лица: молодые и морщинистые, смиренные и въедливые. С каждым ты будто бы пересёкся взглядом, молча перекинулся парой слов, невольно отметил, сколько прожил человек; по убранству же могилы можно понять, какой он был при жизни, хотят ли знаться с ним родственники. Иные могилы, с витиеватыми оградками, выложенные плиткой, со своим маленьким столиком, бывают скрыты порослями травы с рост человека; у недорогого же креста каждую неделю могут лежать свежие цветочки или конфеты, пусть самые дешёвые… не по дороговизне могилы нужно судить, а по её состоянию, облупилась ли краска, буйно ли растут сорняки.
 В последнее время Глеба действительно интересовали истории людей, их предков, гадал и о потомках, каждому мёртвому, которого мог заметить его взгляд, он смотрел на фотографии, как в глаза, отмечая внутренним кивком приветствия и молчаливого уважения. Он почитал умерших, не зная их жизни; впрочем, немногие из них удовлетворили бы его, если бы рассказали всё как есть – Глебовы планки были высоки, поскольку его род был древним, и очень насыщен историями.
 Ни на какой мысли не могла остановиться голова, рассеянно брели по тропинкам ноги. Ветер тихо гулял по кладбищу, шелестя листвой худосочных деревцев и высокой поросли на травы на иных могилах. Голос не вырвал Глеба из приятного мысленного транса, но лёгкий удар по плечу смог. Потом тот всё же расслышал слова, повторно обращённые к нему:
- Ей, ты что, оглох? Я ж тебе говорю, мы к этой могиле раз в пятый приходим!
- Мы не потерялись.
Сухо, лаконично и уверенно – вот так Глеб успокаивал своего товарища, когда тот нервничал. После событий полугодовой давности это происходило слишком часто; они оба изменились, и каждый в диаметрально противоположную сторону друг от друга. Их прошлая дружба претерпела изменения.
 Впрочем, Глеб опять отмахнулся от бессмысленных опасений, внутренне на них плюнув. Он присел рядом с камнем, старым, замшелым, из тех, которые даже в долгую сухую погоду остаются влажными. Мальчик поскрёб живой заслон, охранявший тайны мертвеца от взглядов праздного любопытства, но открывавший их любому, кто жаждет знаний. Мох отошёл легко, но вот влажную грязь приходилось оттирать некоторое время, при помощи бутылки с водой, которая лежала в собранном родителями рюкзачке Кеши. Наконец, из желобков мелких букв удалось высвободить землю, но написанное там весьма озадачило их обоих. Ни имени, ни даты не было там, значилось лишь два четверостишия странного содержания:

«Привет, живой! Тебе всё страшен
Могил и склепов мирный строй,
А я скажу тебе: «Не важен
И хлад, и смрад, и ветр лихой…
Страшнее жить, за живо гнить!»

Я презирал тех, кто слабее,
И ненавидел, кто сильнее,
А тех, кто ровня – опускал
И тем сильнее презирал»


Вдвоём они озадаченно уставились на строфы. Глеб вдохнул полной грудью, неотрывно смотря на текст, будто бы надеясь, что строки продолжат появляться… но нет, камень, как ему и положено, оставался недвижим и монолитен. Он присел на корточки, касаясь коленом утоптанной земли, его пальцы ощущали под собой прохладу, шероховатости, выщерблены, трещинки – вся поверхность могильной плиты побывала под ладонью, стихотворение же будто бы открывало пред ним новые смыслы и трактовки. Всё там рассказывало историю, и так заманчиво было её послушать…
 – Глеб, послушай… это нехорошее место, – сказал Кеша, неуверенно оглядываясь по сторонам, – могила заброшена, но земля вокруг вытоптана, покойник лежит без даты и имени, но зато со стихотворением, к тому же, по могиле вообще нельзя ходить!.. и мы, похоже, за кладбищенской оградой…
 Кеша коротким кивком указал через плечо, где в траве лежали части забора, упавшие, впрочем, не так давно. Прежде неуклюжие до развязности жесты и манеры мальчика, сменились дёрганностью, краткостью, и зажатостью. Его пухлость как бы стала меньше – её уменьшили и подобрали напряжённые мышцы. Он снова взмок, не успев хорошенько просохнуть с первого раза, но то был пот здоровый, разгорячённый, сейчас же был холодный, липкий до отвращения и болезненный. Кеша попятился и начал медленно отходить, не зная, смотреть ли ему под ноги или не спускать взгляд с могилы.
 На этот раз Глебу пришлось прислушаться к другу, поскольку к его мозгу пришло сознание того, на что намекала всё это время интуиция. Он тоже встал, но вместо страха испытал уважение, пронзившее его с головы до ног. Мальчик убрал руку с могилы, сложил указательный и средний палец, прикладывая их к своим губам в кротком поцелуе, а потом отсалютовал ими же. С чувством глубокого удовлетворения, он развернулся к могиле спиной и ушёл.
 Никто из них не хотел задерживаться внутри кладбища, один трусовато оглядываясь, а второй королём глядя на остальные могилы, не имевшие возможности сравниться с тем, кого он сейчас видел. Не человек – гигант покоится там.
 Кеша и Глеб уже вернулись на улицы города, возвращаясь обратно, пока их не окликнули. Почти вровень с окриком, подбежал мальчик, тараторя и активно жестикулируя, потом, чуть позже, подошёл другой, более высокий и широкоплечий, он же и пожал им обоим руки, почти до боли сильно.
 – Нам вот скучно на экскурсии стало, вот мы и сбежали. Нет, сначала я уйти хотел, но Антон со мной навязался, вот мы и здесь. Вы тоже сами погулять решили? Вот и достанется нам – говорил, точно горох сыпал, Владимир, его маленький и острый язычок не переставал бегать за тонкими губами.
 Антон подтвердил весь поток речи отстранённым кивком.
Тогда Антону, Кеше и Вове было по десять лет, Глеб на год младше.