Триединство 1ч. Глава 1. Самосуд

Как скелет древнего, истлевшего от времени чудовища, стоял остов недостроенного некогда целлюлозно-бумажного комбината, пламенеющего среди зелёной кроны красным кирпичом. Кое-где он уже начала разрушаться, а где-то никогда и не был сделан – это здание определённо можно было считать аварийным, и уж точно не предназначалось для детских игр, коих, впрочем, там было предостаточно. Не одно поколение родителей пыталось отвадить своих чад от этого места, но оттого оно только сильнее притягивало их, как сладкий запретный плод. Лет пятнадцать назад там работал сторож, которому напополам платили водкой самые сердобольные из матерей, а тот, несмотря на то, что Лес уже принял комбинат в свои владения, в ус не дуя, согласился. Он должен был сидеть там до потёмок, а потом уходить, ведь даже самые глупые из детей, не согласятся войти в лес ночью. И эта идея даже сработала, до того момента, как сторож напился слишком сильно и уснул на комбинате.  На следующий же день его нашли мертвым, разодранным в мясные полосы когтями посланников Леса. С тех пор, никто больше на такие идеи не соглашался, и это место осталось без охраны. Для детей же это был настоящий рай, лучшая детская площадка в округе.
 Заправлял всем Глеб, он быстро соображал, с ранних лет имел подвешенный язык, мог, как и придумать план, так и хорошо оправдаться, если тот не сработает. За ним шли, хотя он об этом не просил и немного отталкивал людей от себя, не сильно, чтобы те точно не ушли, в тайне довольствуясь, что другие следовали за ним даже после лёгких оскорблений. Но, в целом, его можно было счесть не только полезным, но и вполне приятным собеседником, его ищущий ум и острый язык были отличными инструментами для создания искромётных шуток, тон и мотив которых он удачно менял в зависимости от компании. Глеб не мог находиться с одними и теми же людьми слишком долго, постоянно перетекая от одной группы в другую, везде вливаясь плавно, органично и ненавязчиво. Единственным человеком, всегда составлявшим ему компанию, был Кеша. Несуразный, полноватый, но высокий, отчего казался массивным и смахивающим на молодого медвежонка, он являл собой воплощение кротости, не отвечающее обидчикам, но вполне могущее урезонить Глеба. Впрочем, так было только до определённого времени, сейчас он не смел ему перечить.
 Игры на фабрике проходили пару раз в месяц, за исключением зимы, когда снег и краткость светового дня не позволяли это делать. Все компании, которые принимали участие, узнавали об этом заранее. Глеб тщательно продумывал пути, по которым должны прийти каждые из групп, чтобы большое скопление детей, мало общавшихся меж собой, не вызвало подозрений. Так они, друг за другом, с петлями, которым позавидуют даже зайцы, оказывались там.
 Это была смесь пряток и догонялок – прятки «со стуком». Назначалось место, о которое было необходимо стукнуть и назвать своё имя, чтобы победить, но если вода заметил тебя раньше, обогнал и стукнул, то это означало проигрыш. Также, водящему не стоило отходить слишком далеко от назначенного места, поскольку кто-то мог подождать, пока он отойдёт достаточно, рвануть и стукнуть за себя. В общем, роль водящего в этой игре сложная и незавидная, но на полуразрушенной фабрике, заваленной разного рода предметами, за которыми можно спрятаться, равно, как и можно споткнуться и расшибиться, она не утруждала человека. Прилив веселья и удовольствия от таинства этого мероприятия забирал всех в свой вихрь, оставлявший тёплое ощущение в груди.
 Игра чаще всего проходила в главном здании, которое было полностью отстроено и закрыто от посторонних глаз, если не считать пару дыр в стенах и потолках, остальные же строения бросили, так и не доделав, поскольку финансирование резко прекратилось. На втором этаже, который являл собой просто бетонную каёмку, обрамляющую стены на определённой высоте, помещался Кеша. У него было несколько ролей: следить в окно за улицей, на случай, если кто-то догадается проверить комбинат, также, наблюдать за небом, чтобы предупредить, когда оно потемнеет хоть на тон, и, что не маловажно, следить, чтобы никто не сжульничал. Раньше, на эту роль назначалась Лера, но она имела тенденцию с высоты жестами помогать тем, кто ей хоть немного симпатизировал, поэтому эту ответственность переложили на Иннокентия. Ему доверяли судить спорные моменты сверху, поскольку часть уважения к Глебу переходила и на него, постоянного спутника.
 Первым на останках комбината оказался Владимир, всегда ходивший широким твёрдым шагом, его приближение сначала отдавалось глухим звуком по земле с мелкой, реденькой травкой, а потом эхом слышалось между стен хрустом мелких камней под ногами. Его движения были размашисты, но жестки, уже были случаи, когда он, в пылу рассказа, мог случайно, но сильно, задеть кого-то. На его лице эмоции сменялись очень резво, но плавно, без резких переходов, как вода, пластично текущая в своих пределах. Веселье, задев глаза, поиграв с бровями, упрочнив на лице улыбку и пустив из уголка глаза шальную слезу, естественно перетекало в любое другое чувство, минуя различные скачки или падения. Он и сам был текуч и пластичен, детские мышцы перекатывались под тонкой кожей, как морские волны, когда Вова бежал, то был похож на настоящего атлета, и сдавал нормативы с большим отрывом в скорости. Чуть погодя подошёл и Руслан, пытавшийся поспеть, но всё же отставший от Владимира на пару минут. Они присели.
 Через десять минут подошли ещё пара человек: Арсений, которого прозвали мышонком, Люда и Лера. Руслан и Вова подняли глаза и окончили разговор, ещё загодя услышав приближающиеся шаги, они коротко кивнули новоприбывшим, каждый на свой манер, и те тоже сели. Сеня был голубоглаз настолько, что белок почти сливался с радужкой, его волосы отличались желтизной, но летом выгорали и становились сероватыми, телосложением худощав и низок, оттого-то он и мышонок. Лера подхалимистая подлиза, меняющая своё мнение в зависимости от общего настроения, витающего в воздухе, она высокоразвитый эмпат, но использует способности единственно лишь для своей выгоды. Лицо у неё было приятное, телосложение пропорциональное, исходя из её внешности, можно предсказать, что из неё выйдет миловидная девушка, но её ужимки, жесты, выдавленный голосок, слова и действия, накладывали тень отвращения и на её внешность, а потому за глаза Леру называли дурнушкой. Звали её с собой, чтобы было больше человек, ведь так веселее, а на счёт её молчания не беспокоились – она не станет угождать паре взрослых в обмен на травлю со стороны всех детей и подростков. Это простая подхалимская рациональность и чёткое видение черты, за которую точно нельзя переступить, даже в ябеднических начинаниях.
 Люда стояла в босоножках на липучке, голубое с белыми цветочками платье опускалось до ободранных коленок. Светло-русые волосы косичкой спускались чуть ниже лопаток, ей очень хотелось отрастить их хотя бы до талии. При взрослых она казалась скромной зажатой девочкой, а с ровесниками была почти самой разбитной девчонкой, и дело тут было не в лицемерии, а в уровне комфорта. Руслан отвернулся от Вовы, который своей болтливостью уже успел надоесть, и с приветственной улыбкой поглядел на неё. Люда тут же села рядом с ним, воодушевлённо и эмоционально рассказывая, как они добрались сюда, никому на глаза не попавшись. Руслан и Людмила были хорошими друзьями.
 Пришёл Антон, на его лице было угрюмое выражение: видимо, кто-то из его прихвостней, сказал что-то невпопад, а он, в свою, очередь, пронёс это воспоминание и неприятную эмоцию грузом на сердце аж до комбината. Он был тяжёл на подъём, его трудно заставить что-то сделать, но вот увидев пользу дела, загоревшись им сполна, он никогда не сходил с намеченного пути.
 Постепенно, комбинат наполнился детьми от десяти до тринадцати лет, возрастной ценз был не случаен: те, кто младше, мало того, что плохо играли и никогда не выигрывали в по скорости, так ещё они могли сорваться и рассказать своим родителям, куда они ходили, старших же не брали из-за того, что те неизменно побеждали, будучи более хитрыми, высокими  и быстрыми. Кеша подошёл к заржавленной, но прочной лестнице из железной сетки и поднялся по ступеням. Он пристроился на своём привычном месте, поглядев в окно, а потом, принявшись наблюдать за выбором воды посредством детской считалочки.
 Заливистый, пронзительный детский смех, то обволакивал эхом стены и территорию комбината, то утихал, затаившись в глубине легких, как прятались дети за ящиками, балками, дырами в стенах и бог знает в каких ещё потаённых местах, найти которые стоило немалого воображения и смекалки. Воды сменяли друг друга, множество конов было сыграно, пока Кеша наблюдал за этим сверху. Наконец, небо стало на пару тонов темнее, знаменуя скорые закат и сумерки, пора было уходить. По очереди, следуя тщательно спланированному Глебову плану, дети уходили с комбината, их шаги растворялись вдали, а силуэты скрывались за стволами, листьями и остовами зданий. Кеша попятился, собираясь спускаться, уже поставил одну ногу на ступеньку, когда услышал короткую просьбу Глеба:
- Погоди!
 С этим коротким словом он взбежал вверх, железо под его подошвами немного прогибалось и стучало, обогнув Кешу, подошёл к окну, представлявшему собой просто отверстие в стене, поскольку стекло тогда поставить не успели. Глеб положил локти на шершавую и пыльную кирпичную кладку, опершись на нее и перенеся вес на руки. Его поза была расслабленной, волосы стали темно-русыми, почти чёрными от пота, который, стекая по вискам и лбу, оставлял разводы на грязной от уличных игр коже. На ладонях и левом колене были ссадины, кровь на них уже успела запечься, но промыть ранки определённо стоило. Закат проявил испарину на его лице, отражаясь в мелких каплях, а сам Глеб стоял, как бронзовая статуя, отливая рыжиной. Он выглядел уставшим, но удовлетворённым, мышцы приятно тянули. Кеша подошёл к нему, пристроившись рядом, стёкла его очков отражали закат. Между ними было тихое единение, достигаемое полным пониманием, когда каждый ведёт внутренний монолог, но оба знают, чувствуют, что творится на душе у другого. Миг созерцания прерван голосом Глеба:
- Я прочитал ту книгу, что ты посоветовал.
- Правда? И как тебе?
 Кеша старался ответить тем же спокойным и уверенным тоном, но внутри чувствовалось внутреннее ликование и намёк на волнение. Он долго выбирал, какую книгу можно было посоветовать, чтобы она полностью подходила под наклонности друга, попытка показать любимый им мир чтения и приобщить к нему важного человека.
 – Хороша книга. Кажется, я нашёл любимый жанр.
 – Да! Я так и знал! Особенно хороша кульминация, в ней…
 Так, за разговорами, наступили сумерки, тихо прошелестел прохладный вечер, охлаждая разгорячённое тело, перешёптывались травы, листва… деревья говорили друг с другом, почти разборчивыми словами. Кеша кинул на Глеба затравленный взгляд, тот моргнул, но медлительно смыкая веки, крепко сжав, а потов разжав – это был жест, долженствующий придавать столько же уверенности, сколько бы придал утвердительный кивок головы, был сделан намеренно, ибо нельзя ни одним намёков выдать, что они заметили. Среди завывающего в узкие щели гудящего ветра, необычно громкого шлёпанья древесных листов друг о друга они расслышали тяжёлое, шумящее дыхание, со свистом широкие ноздри впитывали в себя как можно больше воздуха, как жаждущий в пустыне приникает к холодному ключу иссохшими губами и пьёт, пока живот не начнёт напоминать кожаный бурдюк.
 Глеб продолжал болтать, между делом упомянув, что им пора уходить, заметил, что Кеша выглядит не очень и, похоже, приболел. Это было сказано во всеуслышание, эхом отразилось от стен, только вот в этой браваде слышались истеричные, отчаянные нотки. Он тащил друга за собой, крепко ухватившись за его запястье, сжимая до красноты. Но Иннокентий не замечал этого, не видел он и дороги, не понял, что можно облегчённо выдохнуть, когда они достигли последнего дерева, не поругал Глеба за то, что он повёл прямо, и их могли заметить и наказать за посещение комбината. Нет, перед глазами у него был совсем иной образ.

 Влажная осенняя пора, земля пышет парами прелых листьев и влажной земли. С пышным блеском природа постепенно уходит из жизни, чтоб по весне расцвести с новыми силами, пустив по земле ковры и накидки из зелени. После нескольких дней проливного дождя, а потом солнца, на раскисшей, немного обогретой земле пошли грибы. Отпросившись у родителей, Глеб и Кеша, двинулись в путь. Время было безопасное, Лес, преисполнившись плодами, щедрой рукой  широким жестом раздавал еду людям. Так правители, с золотыми замками, бросали горсть монет нищим, даже не смотря, как жалко те ползают в пыли, подбирая их. Почти половину правил можно было не соблюдать, заходя внутрь, это было радостной сменой после жестокого тиранства сонма деревьев, тянущихся многие километры вокруг.
 Свет сеткой стелился понизу, с трудом пробиваясь через листву, лучи полупрозрачными столбиками спускались вниз, гармонируя с пышностью цветов осенней листвы. Какая картина! Но мальчики не смотрели вверх, только склонили головы к земле, острым взглядом отыскивая грибы, падалицы и всё, что ни есть съедобное в лесу. Глебу дали пакет и нож, Кеше же настоящую плетёную корзинку.
 Они собирали, что ни попадя, поскольку из грибов знали только мухомор, благодаря пёстрой расцветке, и белую поганку из-за смешного, по их мнению, названия, всё равно, как только они вернутся, взрослые переберут найденное и отбракуют ненужное.
 Вдали мерно, пронзительно визжали пилы, а потом, с треском падали гиганты-деревья, увлекая за собой россыпь веток. Щепки летели из-под лезвий, как кровь брызжет у жертвы мясника. Лесопилка вгрызалась вглубь осатаневшим от голода и страха, алчности и азарта, зверем – человеком. В последнее время, предприятие работало на пике своих сил, продажа дерева стала прибыльнее, а потому были обещаны крупные премии.
 Под эти звуки они бегали от дерева к дереву, аукаясь, крича, когда то-то нашли, всё для них было весёлой игрой. Глеб захотел залезть внутрь овражка, проверить, что там, он подошёл к краю, листья и влажная грязь под ногами заскользили, и, испачкав руки и легкую курточку, мигом оказался внизу. Мутная вода с хлюпом приняла его внизу, переливаясь через край резиновых сапожек. Глеб поморщился, и только сейчас понял, насколько глупой идеей было лезть сюда, впрочем, дети лучше познают на опыте, чем словами, предостережениями и даже собственными мыслями.
 Он перекинул пакет через плечо и неуклюже полез вверх, скользя обратно, рывками переходя от одного хоть немного устойчивого места к другому. Одежда была беспощадно измазана. Глеб цеплялся за корешки, землю, пытался выкарабкаться, Кеша сверху подавал ему руку, стоя на коленках. И, наконец, мальчику удалось ухватить, тогда он всем весом повалился назад, упав на спину, вытащив друга, который сейчас лежал, перевалившись половиной туловища наверх, а второй до сих пор находясь внизу. Кеша расхохотался, приподнимаясь на локте, и тут же смолк. На них глядел Посланник Леса. Он, с невиданной для себя ловкостью, перевернулся и побежал, слегка поскользнувшись. Глеб, успевший разглядеть на лице своего друга ужас, тоже пустился в бег.
 В резиновых сапогах, в которых даже быстрая ходьба приводила к мозолям, с плескавшейся внутри водой, он бежал так, как иногда не бегал и в кроссовках по асфальту. Он чувствовал боль от появляющихся ранок, кровь с которых смешивалась с мутной водой лужи, но Глеб бежал изо всех сил. Кеша же, хоть и двигался как можно быстрее, чувствовал, как отстаёт от друга, как лёгкие полыхают, как их режет прохладной жесткостью воздуха. Пот застилал глаза, очки уже не помогали видеть, и он поскользнулся… и упал на четвереньки. Самое глупое и бестолковое, что могло произойти в такой ситуации, наибанальнейшая смерть.
 Глеб сначала подумал, что это кровь стучит в его ушах, но уж слишком явственно этот звук прорезался чрез быструю дробь сердца, он тряхнул головой, отбрасывая мысли, сосредотачиваясь на беге, даже на сильной боли в ногах, лишь бы не думать. Он честно пытался затормозить, но тело пронзала дрожь, пробивавшая насквозь и не позволявшая голове отдать такой глупый приказ. От такого вопиющего бессилия против самого себя полились слёзы обиды и злости, он понял, что не сможет себе простить, если так позорно сбежит. Глеб решил обмануть свой организм, не останавливаясь, ухватившись за дерево, резко развернулся и бежал уже в противоположном направлении, почти не потеряв скорости.
 Он не смотрел на Посланника, лишь наотмашь отмахнулся от него маленьким перочинным ножичком, с которым пошёл за грибами, схватил Кешу за запястье, сжав его до красноты, и потащил за собой. Они прибежали в ПГТ и рассказали всё, как на духу. Тогда работники Лесопилки поняли, что умеренность – благодетель.
 
В тот день, двум восьмилетним мальчикам удалось выжить, но тот смертельный ужас, пережитый Кешей, даже спустя четыре года продолжает мучить его. Глеб довёл его до дома, завёл в квартиру, наблюдая, как тот уже пять минут пытается расшнуровать свой ботинок. Он хмыкнул и ушёл. После того торжества над своим страхом, мальчик считал Кешу обязанным, а себя – героем. С тех пор, их некогда равноправная дружба превратилась в нечто иное, травма, оставившая отпечаток на и без того робком мальчике, делала его, в глазах Глеба, слабым. Всё же он смог пережить всё сам и внутри себя… как делал уже много раз.
 Впрочем, в скором времени, ему довелось убедиться, что люди бывают куда страшнее, чем Посланники и Лес.


***

Сухой летний день; пыль витала в воздухе и оседала жёстким желтовато-серым слоем. Если был ветер, то он поднимал всё в воздух, хлестал мелкими частичками, приходилось вставать спиной к новому порыву или закрывать глаза. Голову из-за этого приходилось мыть куда чаще, она быстрее загрязнялась, впрочем, как и всё тело.
 В маленьких городах, в посёлках, деревнях и, в частности, ПГТ «Лесной» слухи разносятся быстро, неудержимо. Переходя от одного человека к другому, они обрастали новыми подробностями, в зависимости от способностей рассказчика и слушающего, красиво говорить и понимать соответственно. То, чего не было в самом начале, додумывали, и, наконец, история обрастала такими невообразимыми версиями, что даже жители, привыкшие к паранормальным событиям, вздыхали и отмахивались рукой от нерадивого рассказчика. Но этот слух был особенным – он был правдой более, чем на половину. Воистину, это самое необычное, что произошло здесь за многие годы; всё же правда – редкая гостья везде.
 Легкий ветер приносил совсем не приятный бриз: вода в реке зацвела, затянулась зелёным цветом и пахла затхло. И хоть бежала она вдалеке, в паре километров от самого крайнего частного дома, но слабый, отдалённый аромат всё равно щекотал ноздри, раздражая их. На поляне затеяли игру в футбол, воротами послужили по две палочки, воткнутые в землю с каждой стороны. Гомон, смех, свист, улюлюканье, крики споров и стоны разочарования. Глеб сидел на траве, он сильно упал, и решил отсидеться, пока пульсирующая боль не умолкнет, чтобы потом с новой силой приступить к игре.
 Ещё издали можно было заметить быстро приближающуюся фигурку, сначала очень маленькую, а при приближении просто невысокую. Мальчик тараторил, борясь с тяжёлым дыханием. Из оживлённой болтовни Арсения, можно было угадать, что приехал Он.
 Он – за неделю ожидания перестал быть человеком, но стал образом. Для его взгляда не существовало преград, и человека, и вещь, и систему видел насквозь, угадывал ошибки и недочёты, а затем коротко усмехался с недовольной интонацией. Его слова, редкие и сухие, били насквозь, они обладали силой, способной воскресить падшего человека, но всегда использовались наоборот; всё его остроумие и лексикон служили лишь для оскорбления, тонкого, но оттого только больше обидного. Его власть простиралась за пределы страны, и, если существует другая жизнь во вселенной, то и за пределы планеты. Он должен был проверить работу лесопилки и сделать отчёт.
 Дети тут же подорвались посмотреть на этого человека, поскольку любой новоприбывший в краях, подобно этому, огромная редкость и чуть ли не праздник. Особенно такая личность, вокруг которой ходило слишком уж много слухов. Запыхавшись, они стояли за углом одного из домов и смотрели на центральную площадь исподволь и воровато, сначала даже не приметив этого человечка.
 Всё живое тянется вверх, стремясь к солнцу и жизни, но он был согбен как старик, сутуловато стараясь вернуться к земле, провалиться сквозь неё. Его пальцы короткими резкими конвульсиями бегали по карманам, оправляли и оттряхивали костюм, проверяли застёжки на дипломате, взбивали причёску, в общем, жили по своему усмотрению, не советуясь с головой. Он смочил свои сухие губы языком, и, не откладывая, отправился на лесопилку, тихой и мелкой поступью, как монах.
 Молчание. Взрыв хохота. Образ великого властителя, так грубо разбившийся о реальную жизнь, которая преподнесла им офисного работника весьма жалкого вида, стал просто юмористической зарисовкой. Глеб смеялся тоже, но на время взял себя в руки, чтобы сказать:
- Надо проследить за ним. Может, он сделает что-то смешное, – сказал, сдавленным от поступающего смеха голосом, всё же выпустив на поверхность смешок.
- Будто он своим видом не делает смешно! – сострил голос из компании, безликий, но выражавший общую мысль.
 Это искренне взбесило Глеба, краткий, но острый вид озлобления, исчезнувший так же молниеносно, как и появился. Впрочем, все двинулись в путь, принимая его идею, и он сам хохотнул, делая вид, что острота дошла до него не сразу.
 Условились разделиться и идти тихо, по крайней мере, не хохотать в голос. Догнать человечка не составляло труда, поэтому он уже через пару минут снова стал объектом тщательного исследования. Дети смотрели на него, препарировали взглядом, снимая слой за слоем с его натуры, стараясь разглядеть жалкую душонку, ибо великая душа не может скрываться в столь несуразном и нервном теле. Услышав очередной смешок, тот обернулся, как затравленный заяц, но только услышал смех с другой стороны. Он насупился, зарылся подбородком в воротник и ускорился, подхлёстываемый неприятной слежкой.
 Бедный человек! И по какой воле случая пришлось ему споткнуться, сделав, для равновесия, три шажка вперёд, раскинув руки с оттопыренными пальцами? Как клоун, после намеренно-неуклюжего действия, вызывающего смех толпы, он обернулся, но не с гротескным выражением, а с полнейшим стыдом. Его щёки зарделись, край одной губы задёргался, и, обращаясь не столько к детям, сколько ко всем в своей жизни, он воскликнул:
- За что вы так?..
 Это окончательно добило наблюдающих, которые, во время слежки значительно сдерживались. Мальчики, тыча пальцами, обсмеивали его, сгибаясь по полам, иногда хлопая друг друга по спине в немом вопросе: «Нет, ну ты видел это? Видел?». Девочки хихикали своими визгливыми и тонкими детскими голосами, смеясь не только над человечком, но и над ситуацией, припоминая, что именно они больше всего и сплетничали про его всемогущество. Лера прикрыла рот ладошкой и посмеивалась преувеличенно и вычурно. Арсений, исчерпавший запас воздуха в лёгких, беззвучно пытался хохотать, иногда переходя на писк.
 Таким это зрелище увидел Глеб, хоть он предлагал эту авантюру, но сейчас сморщился и отступил на шаг. Он сжал губы и отвёл взгляд от человечка, испытывая к нему неприятную, сосущую в груди смесь жалости с чистым презрением. Ему хотелось разорвать эти чувства пополам, на две составляющие, чтобы получить простые эмоции и разобраться с ними без труда, но не смог. В это самое мгновение проявился проблеск самосознания в толпе, когда человек понимает, что чувствует не то же самое, что отличается от других, огонёк личности ярким всполохом взлетает и бьёт в голову и мысли. Его можно затушить, слиться, принять то, что тебе омерзительно, обезличить самого себя, можно же, наоборот, подкинуть дров. Запылает костёр, взовьётся под небеса пламя, и долго не погаснет. Глеб понял, что ему противна окружающая его тупость, претит смех над упавшим, и он ушёл оттуда, направившись к Кеше, чтобы пересказать увиденное и обсудить странное ощущение, пожиравшее его.
 За столом сидели двое, на колченогих табуретах, перед деревом, выложенном старыми газетами, чтобы не запачкать его. Они горячо спорили о делах, происходивших за многие километры от них, и, собственно, непосредственно этой местности не касавшихся. ПГТ «Лесной» выстоит даже при ядерной войне, поскольку находится в глуши, далеко от любого тактически важного объекта. Но люди часто толкуют о том, что, на поверку, их совсем не касается. Так было и сейчас. История старая, но вечная: выпили и поссорились. А спорили о такой щекотливой вещи, которую-то и трезвым поминать не стоит – о политике. Особенно это было ошибочно из-за разницы в габаритах: один был телосложения дряблого, нетренированного, второй же был похож на медведя. Политическая дискуссия переросла в спор, а затем перешла на личности. Первый встал, тем самым только повысив градус и напряжение. Медведь не стерпел, вспылил, подскочил и ударил, сказав нечто злое, но совершенно неразборчивое, а потом ушёл к себе домой, не оборачиваясь. Там он уснул и проспал до самого вечера.
  Кеша встретил друга, а затем провёл к себе в комнату. Глеб был частым гостем и почитался уже за члена семьи и спрашивать разрешение, чтобы привести его в дом, надобности не было. Они вошли в комнату, светлую и опрятную, уселись на диван. На столе лежали раскрытые книжки и тетради, на что мальчик не преминул задать самый очевидный вопрос:
 – Учишься?
 – Да, вроде того, учебный год через полмесяца, а я уж ничего не помню, – поддержал диалог Кеша, с лёгкой неохотой, понимая, что Глеб просто ходит вокруг да около.
 – Ты умный итак, лучше б погулял. Мы видели того человека. Ну, который лесопилку глядеть приехал, – многозначительно ответил он интригующим тоном, скосив глаза и подмечая реакцию друга.
 О, Иннокентий точно знал этот фокус! Если он хоть немного заинтересуется историей, то его будут томить, долго намекать, но не говорить прямо, пока Глеб не наиграется, а потом, как бы между делом, упомянет самое главное, будто это ещё одна ничтожная деталь. Это было их общее развлечение, работающее в две стороны.
 – Это ты умный от природы, если б ещё учился систематически, то цены б тебе не было. Я же умный, потому что занимаюсь постоянно, – продолжил он тему, нужную лишь для лёгкой вежливости и отвода глаз, чтобы не выдать своей заинтересованности, выждал время и снова заговорил, – Так что с тем человеком?
 – Жалкий, запуганный, похож на кролика, – коротко отчеканил Глеб.
 – Это ведь не всё, что ты хотел сказать?..
 – Нет.
 Глеб слегка наклонился вперёд, провёл рукой по лицо, растирая переносицу, зарыл пальцы в русые волосы, выдохнул и повернулся всем корпусом к другу, и горячечным, обеспокоенным тоном с лихорадочным блеском в глазах заговорил.
 – Вот смотрю я на других, а они смеются, а он такой жалкий, но не понятно, кто жальче: избитый жизнью жалкий человечек или близорукие от тупости ребята. И мне стало так противно на них смотреть, меня чуть не стошнило, правда! И я убежал оттуда. А ещё хуже, что это я предложил шпионить, придумываю им планы, а они им следуют! Они идиоты, а я их лидер!
 – Они дети, мы тоже. Мы просто немного умнее, потому что прожили не одни свои года, а ещё пару жизней по книжкам. А там есть и честь, и правда, и ум. К тому же, – он помолчал, прежде чем продолжить, думая, говорить так или нет, – овцам всегда нужен пастух.
 Кеша понимал, насколько цинично это прозвучало, и, если бы кто-то из ребят услышал эти слова, то он точно бы получил по лицу, но привести друга в себя ему было важнее. Он наблюдал, как постепенно преображалось лицо Глеба, возвращаясь в привычное состояние, как разглаживалась хмурость, расслаблялись мышцы, каким задумчивым стал его вид. Молчание продлилось некоторое время, пока вдруг они не заговорили одновременно, прервав друг друга на полуслове. Потом, Глеб и Кеша извинились, предложили продолжить, но оба замялись, пока, наконец, их разговор не потёк естественно и гладко, ни о чём и обо всём сразу.
 Глеб медленно поднимался на второй этаж, без малейшего желания возвращаться домой, даже специально петлял по улицам, чтобы отсрочить момент. Но вот, он достаёт ключ, отпирает дверь и заносит ногу над порогом, так и останавливаясь. Глеб слышит крики мужского сиплого от алкоголя мужского голоса, и непреднамеренно сжимается.
 – Ты мне всё, слышишь, всё испортила, всё мою жизнь! Ничтожная, жалкая тварь!
 Дверь в спальню родителей закрыта, но он отчётливо слышит каждое слово, потом убирает ногу назад, понимая, что застыл, и захлопывает дверь, не дожидаясь услышать ответа мамы. Она всё равно промолчит… как всегда. Глеб уходит, не имея абсолютно никакого желания попасть под раздачу. Он вернётся позже, когда отец накричится и уснёт.
 Он бродит по улице, как неприкаянный, летний вечер тёплый и удушливый, ему не холодно, но его трясёт. Глеба всегда трясло, но не от страха, а от гнева с бессилием. Он утирает одинокую слезу с редким озлоблением, делая неприятно самому себе.
 Тут, мальчик замечает Семёна, воровато крадущегося по направлению к центральной площади, хоть и трудно было назвать это незаметным. Всё же, мужчина имел габариты медведя. Глеба удивило видеть его таким, поскольку везде, где бы этот человек не появлялся, ходил уверенно и видно, и, скрываемый сумраком, двинулся за ним. В последствии, он сам не понимал, зачем сделал это, может, просто хотел отвлечь себя от мыслей о доме или о своём сегодняшнем открытии, но это было не важно, поскольку Глеб всё же двинулся за ним.
 Семён вышел на площадь и пошёл к ближайшему жилому дому, зашёл в подъезд, поднялся на этаж и спокойно постучался в квартиру. Роковой ошибкой человека, временно поселившегося внутри, стало открыть дверь. Как обезумевший медведь, бегущий сквозь бурелом, сокрушая всё на своём пути, двинулся мужчина внутрь, зажимая рот человеку внутри. Они тут же скрылись в дверном проёме, послышалась возня, но не настолько громкая, чтобы обратить внимание соседей. Глеб прошёл сквозь незакрытую дверь.
 Там, в глубине квартиры, Сёмен, прижимал человека к стене, давя на грудь, засунув сероватую тряпицу тому в рот. Он замахнулся и ударил. Кровь потекла из рассеченной брови, заливая глаз, которому тоже досталось. Человечек не понимал, что происходит, он оторопел, и даже без кляпа не издал бы ни звука. Второй глаз, ещё не пострадавший, заметил Глеба, уцепился за него, и, как с утра, безмолвно вопрошал: «За что вы так?..» Потом, последовал ещё один удар. Мальчику чётко запомнилась последовательность звуков: стук о кость, покрытую тонкой кожей, хруст хряща в носу, хлюпанье крови. Стук, хруст, хлюпанье. Стук, хруст, хлюпанье. И только когда человечек обмяк в руках мучителя, а его лицо превратилось в кашу из крови и мяса, Глеб вышел из испуганного оцепенения. Он зажал свой рот двумя руками, рвота поднималась по горлу вверх, но он с трудом сглотнул её, чувствуя противную горечь в пищеводе. Он рванул с места и побежал что есть мочи.
 Стук, хруст, хлюпанье. Он слышал их даже сейчас, на всех порах несясь к своему дому. Только у подъезда он остановился, тяжело дыша. Ему пришло осознание. Стук был пульсацией сердца, отдававшейся в ушах, хрустела щебёнка под ногами, а хлюпал его собственный нос, когда он пытался вздохнуть через него. Глеб плакал. Он действительно продолжал слышать стук, хруст и хлюпанье.
 Проспавшись, Семён не вспомнил ничего, а порожняя бутылка у его кровати навела его на заблуждение, что пил он дома и в одиночестве. Головная боль измучила его, алкоголя дома не было, и он пошёл опохмелиться к своему собутыльнику. Долго и бессмысленно стучал он, пока не додумался дёрнуть за ручку, дверь была не заперта. Неуклюже вошёл он вовнутрь, прошёл на кухню и увидел страшную картину. Его товарищ лежит на полу с пробитой головой, а на угле подоконника багрянцем лежит подсохшая кровь. И Семён начал думать. Стакана было два, значит пил тот с кем-то, но никто, способный на такое, не пришёл на ум, в маленьких населённых пунктах все знают друг друга, как себя. Тут же вспомнил, о прибытии в ПГТ нового лица. Конечно, это так очевидно! Его товарищ пригласил этого важного человека выпить, чтобы задобрить, ведь сам он работает на этой лесопилке. А он взял и убил. Гнев, ослепляющий и без того глупого человека, страшен. Семён решил не вызывать полицию, ведь те просто посадят виновника в тюрьму, а это слишком поздно. За кровь надо платить кровью.
 В последствии, Семёна Захаровича быстро вычислили, он оставил за собой слишком много очевидных улик, но не признал убийство товарища ни под какими аргументами. В его голове не могло уложиться, такая вещь, как убийство собутыльника, хотя избиение до смерти человечка он признавал и не отпирался. Когда он говорил об этом, то описывал в подробностях, показывал на манекене, называл точное количество ударов и куда они приходились. Некая гордость играла на его лице при этих рассказах, Семён отвечал на расспросы с наивной самоуверенностью и удовлетворением: «Я просто всегда был за справедливость».
 Глеб ничего не рассказал об увиденном в ту ночь, даже Кеша, хоть и видел, что с его другом что-то происходит, не удостоился этого рассказа. Он сторонился всех, кто смеялся над человечком, на чьём лице в тот день увидел отвратительные ужимки. Глеб увидел, на какую силу способна ограниченность и тупость, замкнулся в себе и занялся учёбой, чтобы выгнать из себя хоть какой-то намёк на незнание. Впрочем, в одиночестве он находился не долго, приближалась осень, а значит, и учебная пора. Скоро ему снова пришлось бы начать контактировать с ребятами, и это заставляло его сердце сжиматься, а руки немного потеть.