Триединство 1ч. Глава 2. Старик со старухой

Если бы лесопилка перестала бы вдруг пилить и продавать лес, о ней бы забыли. Если бы местные магазинчики перестали бы делать заказы в более крупные города, никто бы и не вспомнил об этом, не задался бы вопросом, почему так. Лес прятал их, растил, как зверушек в загоне, питался ими, но и укрывал от опасностей. Никакие потрясения не доходили до них, все войны, революции, смены режимов обошли их стороной, не нарушая жизни ПГТ. Мир контактировал с ними только по их инициативе, привнося прогрессивные безделушки и удобства в их жизнь. Так, обычная деревня и обросла кирпичом, укрепляясь на своих позициях, справа – камень, слева – бревенчатые дома, а в центре площадь, от которой отходила главная улица, соединяющая лесопилку с трассой. Трехэтажные убежища были приятнее и давали чувство защищённости от неусыпного надзора их надсмотрщика-леса, поскольку дерево, пусть мёртвое и обработанное, всё равно следило своими узорами на поверхности.
 На вершине высокой горы стоят трое. Вокруг стелется трава, увенчанная пёстрыми цветами. Просторно, грудь вздымается и опадает, принимая в своё лоно душистый воздух. Глеб осмотрел себя – ноги, руки и туловище вытянулись и удлинились, став немного несоразмерными и несуразными. Он оглянулся на двух других, на взрослого, толстого мужчину с зарождающейся залысиной, и поджарого юношу лет двадцати. Оба смотрели в одну точку, Глеб тоже повернулся туда. Далеко от них, но, медленно приближаясь, в небо уходила чёрная стена и только три звёзды прорезали мглу: мелкая, но ярко горящая точка, мерцающий, неясный круг, и еле видная, бледная, источающая потусторонний свет звезда.
 Глеб проснулся, утирая со лба липкий пот, глянул на часы, стрелку на которых тяжело было разглядеть в полумраке. Он скинул одеяло, оглядев тело, и, убедившись, что всё осталось прежде, и он не вырос за одну ночь. Глаза привыкли к темноте, мальчик снова обратил взгляд на белеющий циферблат и распознал время: два часа ночи. Значит, уже была пятница. Он снова накинул одеяло, укутавшись в него, нежась в тепле разогретого им же самим дивана, перевернул подушку на сторону, не влажную от пота, и вновь попытался уснуть. Ему нужны были силы на задуманное всеми ребятами предприятие.
 Пятница расцвела с новой силой при первом солнечном луче, осветившим небосклон. Наступивший день не ощущается таковым, пока ночь не уступит место утру при багряно-жёлтом рассвете. Женщина зашла в комнату, с любовным видом оглядела спящего мальчика, подтянувшего ноги к груди, обе руки лежали у его лица. При приближении было слышно глубокое, размеренное дыхание, прорезающее тишину тихим сопением. Она убрала его волосы со лба, отмечая, что их пора бы и постричь. Глеб слегка поморщился от этого действия, но не проснулся, ритмичное дыханье сбилось на секунду, но потом возобновило свой цикл. Тогда женщина слегка потрясла его за плечо, ласково и постепенно вытаскивая из лона постели и снов.
 – Глеб, ставай, – сказала она тихо и немного нараспев.
 – Ну, сейчас. Пару минут…
 Глеб укутался в одеяло с головой, защищаясь от воздействия солнечных лучей и прикосновений матери, вернутся в темноту, чтобы поймать уходящее состояние сна. После резкого пробуждения ночью, он долго ворочался, а потому сейчас совершенно не ощущал себя отдохнувшим.
 – Ну, давай, вставай. Если не будешь учиться, то вырастешь глупым.
 Он снова собирался пробурчать что-то невнятное, но смысл слов дошёл до него. Глупость… если стать свидетелем её разрушающей мощи, ограниченности суждений и слепоты к фактам, то никогда не захочешь стать дураком. Впрочем, им живётся легче. Они не видят со стороны, пребывают в блаженном неведении на счёт всего, и, счастливые, умирают, поскольку скудоумные находят счастье куда быстрее и проще. Но, раз отделив себя от этого, вдохнув свободного воздуха, ощутив знания и эрудицию, не захочется возвращаться в маленькую клетушку из четырёх стен, запирая себя, самовольно становясь узником отсутствия ума. Таким был и Глеб, он не просто не хотел, но и панически боялся привести себя к этому состоянию, а потому учился, тренировал мозг, узнавал обо всём, не давая себе поблажек. Он составил расписание и жил, следуя почти безукоснительно, а, если случалось нарушить, то нагонял после. Как только лень пыталась одолеть его, сманить на диван и закрыть глаза, то пред взглядом, как живые, вставали лица ребят, искажённые хохотом, а потом сцена расправы Семёна. Человечек в его голове всё вопрошал: «За что вы так?..»
 И, услышав эти слова от матери, он встал быстро и уверенно прошагал на кухню, чтобы позавтракать. Виктория лишь молча порадовалась такой любви к учёбе, не догадываясь, откуда взялись корни, но, по родительскому самолюбию, надеялась, что это её гены заиграли в ребёнке.
 Мягкий белёсый пар струился от кружки с чаем, завиваясь в причудливые узоры, а потом растворяясь в воздухе. Глеб сел за стол, съел приготовленную матерью кашу, в которой были перемешаны ягоды земляники. Он поел, тщательно пережёвывая, его мама всегда настаивала на этом, но когда её не было рядом, мальчик ел очень быстро, кусая и почти тут же глотая.
 Школьный день прошёл в недомолвках, многозначительных улыбках, переглядываниях и шепотах. Те, кто был в курсе событий, ходили с загадочным видом и молчали, остальные же пытались догадаться, что должно произойти, одно предположение было красочнее и абсурднее другого. Но, звонки отзвенели своё, и настала пора преобразовывать идеи в действия.
 План был весьма незаконен – проникновение на чужую территорию, но, в этих краях их наказание поручили бы не органам власти, а родителям, поэтому, рисковали они наказаниями. Выбрали самых положительно выделяющихся людей. Жёсткий, непоколебимый, сильный Антон мог выдержать давление и стресс, к тому же, открыть заклинившее или отодвинуть тяжёлое. Владимир был быстрым, мог оббежать, осмотреть, пошарить и увидеть всё самым первым, в особенности же, предупредить об опасности. Глеб же стал самым очевидным из вариантов, несмотря на замкнутость и пренебрежение к остальным в течение последних месяцев.
 В кустах было неприятно, веточки кололи кожу, а листья не давали полного обзора, но, по тем же причинам, это было хорошее место для засады. Все лежали в разных местах, чтобы было незаметнее, а, если кого-нибудь поймают, то была бы возможность незаметно убежать. Всем посвящённым в дело строго запрещалось болтать о нём.
 О них давно ходили слухи. Семейная пара, живущая в отдалении от всех, в равной степени близкая и к лесу, и к реке, появлялась в обществе редко. Оплачивать счета им не приходилось, к их дому не было проведено ни электричества, ни газа, ни воды, они сами отказались от этого, предпочитая жить прошлым. Если же их удавалось заметить в ПГТ, то глаза их были задумчивы, они глядели как бы сквозь объекты, мечтательно придаваясь воспоминаниям, воздух вокруг них наполнялся сладковатым запашком, и непонятно было, вкусный он или нет. Не ходила чета Клинских и в магазины, поэтому, все молча условились на мысли, что они предпочитают огородничество, рыбалку, собирательство и расположение простых ловушек на мелких зверей. Лес же не противился им, щедрой рукой рассыпал перед ними всё, что было необходимо. Он был стар, они тоже. И скоро, как и все умершие в Лесном, Клинские ступили бы бестелесными духами и слились с ветром, играющим в ветвях, с поскрипыванием старых стволов, постукиванием дятла в густой тишине, с утренним туманом, корнями и листьями, став одним целым с отдельным, полным жизни мистическим миром. Людям одного возраста свойственно собираться в группы, ведь они росли в одно время, на одних дрожжах, но разным тестом, но престарелая чета пропускала и такие собрания по интересам. Преисполнившись собой, друг другом, они укрылись от людей, оградившись забором со стороны ПГТ, но в направлении Леса его не поставив.
 Если ещё пару месяцев назад, Клинские выглядели на шестьдесят лет, то сейчас им можно было дать около девяноста, тела одряхлели, кожа задубела, а лица сделались почти неузнаваемыми от морщин, прорезающих глубокие борозды, похожих на кору старого, высокого дерева. Клинской шёл по посёлку, злой и неприкаянный дух, исподлобья глядел на всех, теперь уж отмечая каждого и не витая в воспоминаниях, на некоторых его глаза останавливались уж очень долго. Чёрные, глубокие зрачки, казалось, впитывали в себя весь свет, не отражая ничего, переходили в коричневую радужку до того тёмного оттенка, что сливались с ними. Контрастный переход от белого к угольному, делал Клинского поистине дьявольским созданием. Чернявые глаза, тёмная, загоревшая и огрубевшая кожа, язык, то и дело смачивавший иссушенные губы, а которыми виднелись желтого цвета зубы, припадочная, желчная злоба, резкие движения и необычная худоба, выдавали произошедшие перемены. Как зверь, кидался он с одной улицы на другую, без цели и без смысла, с горящим взглядом. Никто не подошёл к нему, не спросил, что произошло. Они не понимали, что двигало добрым, немного рассеянным нелюдимым старичком раньше. Не поняли и сейчас, только перепугались те, кто не был на работе, а потом, в подробностях, пересказали и другим.
 Это и стало причиной сегодняшнего похода. До неестественности резко наступившая старость, тот злобный, фонтанирующий чёрным, променад – всё это вызвало неподдельный интерес и слухи. Дети же решили проверить. Как и все люди их возраста, они до ужаса боялись сумасшедших и разного рода странноватых людей, какими они и считали семейную пару, не вписывающуюся в их картину мира, а после недавнего случая, только ещё больше убедились в своих предположениях. Они придумывали страшилки и запугивали друг друга до смерти, а потом сами же и потешались. «Кто из Леса выйдет, да рядом с их домом, тот проклят будет», «Взгляд Клинских насквозь всё просматривает, если они на тебя посмотрят, а потом улыбнутся, то ты скоро умрёшь», «Они с Лесом договорились, он их защищает, а они ему приносят… человеческие жертвы!» – вот лишь некоторые примеры буйной детской фантазии. Никто не верил в них до конца, храбрились, но, завидев кого-то из Клинских, уходили подальше, чтобы перестраховаться. Даже когда пришло время выбирать кандидатов на эту авантюру, то каждый просто потупил взор, не желая переступать порог злосчастного дома. Лиза предложила голосовать, а, чтобы никто не обиделся, писать имена на листках и кидать в пластиковое ведёрко. Такими истинно демократическими выборами кандидаты оказались принуждены к исполнению плана, поскольку никто не хотел прослыть трусом под давлением общества. Антон не мог показать слабость перед лицами своих шестёрок и дать хоть малейший повод усомниться в его лидерстве. Глеб побоялся идти против большинства, поэтому, чтобы не выдавать внутренних изменений, жарче всех принялся разрабатывать план, споря с каждым, внешне оставаясь тем, кем и был до этого. Внешне он отстаивал своё мнение, но самое важное, что считал неправильнее всего, засунул глубже и прикусил язык. Владимир, любивший бахвальство и много болтать, и рад был получить возможность оправдать свою браваду хоть раз в жизни, чтобы потом выдавать любое приукрашивание за чистую монету. 
 И теперь они лежали в кустах, наблюдая, как Клинской садится за руль старой, в некоторых местах заржавевшей машины. Жена залезает на заднее сидение, они трогаются. Трое мальчиков наблюдали за удаляющимся облачком пыли, и, когда оно стало совсем маленьким, двинулись к дому. Тяжёлая деревянная дверь осталась незапертой, они легко вошли, обив грязь рядом с порогом – они не хотели наследить и обратить хоть какие-то мысли на факт вторжения. Сразу же после входа начиналось подобие сеней, чтобы задерживать холод с улицы, не позволяя ему сразу вторгаться в жилые пространства, тут же был люк, ведущий в погреб, но тот был заперт. Глеб сделал мысленную пометку примерять к этому замку любой найденный ключ. Странно не запирать дом, но закрывать какой-то подвальчик с соленьями, картофелем и морковью. По крайней мере, в других домах было так.
 Мальчики дошли до второй двери, обитой утеплителем, и вошли непосредственно во внутреннее помещение. Оно было единым, без разделения пространства на зоны, кухня плавно переходила в гостиную, гостиная в спальню, а спальню в кухню, создавая круговорот. В доме стояла аккуратная, выбеленная, печка-голландка, отличавшаяся от русской печи размером, а, следственно, отсутствием полатей. Вова положил на её стенку руку, почувствовав, что она ещё теплится, разогревая и без того душное пространство – все окна были закрыты наглухо.
 – Эх, старики, всегда мёрзнут, – невесело заметил Антон, оттягивая воротник майки.
 Ответом было нестройное «ага», а потом, они разбрелись, каждый проверял один из фрагментов общей картины. Так же, была спущена чердачная лестница, квадратный зев чернел, негостеприимно оскаливаясь, представляясь голодным, безжалостным зверем, поэтому, его оставили напоследок, чтобы проверить  вместе.
 Глеб пошёл осматривать гостиную. Диван, спинка которого прикрыта вязаной белой шалью, стоял, как истинный царь дома, всего-навсего выброшенный с трона узурпатором-печкой, искоса, продавленной декоративной подушечкой, поглядывающий на своего врага. Над ним висела репродукция некой картины, изображающей корабль, опасно накренившийся среди волн. Мальчик хотел провести по ней пальцем, смахнуть пыль, насладиться пейзажем, который до этого видел маленькой картинкой в учебнике, но прервал себя. Они здесь не за этим, а отсутствующую пыль легко заметить. Глеб вздохнул, с недовольством отходя от картины, чтобы отвлечься, он повернул голову направо. Стык между двумя стенами, был смягчён полкой, с водружённой на неё статуэткой, блюдечком и высоким непрозрачным сосудом. Глеб подошёл ближе и осмотрел всё это куда подробнее. Высокая ёмкость была глиняной и без ручки, в крышке было проделано много мелкий отверстий, он заглянул внутрь – наполовину сожженный мусор, до сих пор пахнущий сильно и сладко. «Похоже на курильницу какую-то… теперь понятно, чем от них всегда так пахнет,» – заключил Глеб. На маленькой мисочке, стоявшей непосредственно перед статуэткой, оставались иссохшие пятна, он поскрёб их ногтем, мелкие частички набились под него, красные. Тогда мальчик обратил больше внимания на деревянного идола, взял его в руку и удивился весу, он будто держал медную фигурку, нежели красивый, изрезанный кусок древесины. На основании была трещина, залитая клейкой смесью, чтобы остановить дальнейшие повреждения. Глеб ткнул в эту субстанцию, она, нехотя, слегка прогнулась под его пальцами. Значит, трещина появилась не так давно, может, несколько дней назад. Сам идол выглядел странно, несколько абстрактно, нельзя было положительно заключить, что из него вырезано. Но, «лицо» мальчик всё же нашёл – оно было в той же высохшей жидкости, что и тарелочка. Ясно как день, что эта деревянная фигурка изображает объект поклонения, а всё остальное необходимо для ритуального жертвоприношения… Глеб отошёл на пару шагов назад, смотря на расположение этого алтаря, и подумалось ему: «Похоже на красный угол, как в старину на Руси. Только тут язычество». Он подошёл к столику, пробежал взглядом по книгам и журналам, наполненным праздной и лишней в данной ситуации информацией. Затем мальчик пошарил в выдвижных ящиках, изучил мелкие безделушки, пуговички, заколки, шпильки, булавки, набор иголок и ниток, много таблеток, мазей, притирок и перекиси водорода. Слишком обычно для таких странных людей. Глеб пробормотал себе под нос: «Явно пыль в глаза пускают. Ничего не найдёшь, а главное наверняка на виду стоит, только мы не поняли». Вскоре, мальчики собрались в круг и начали обсуждать находки.
 – У них все сковороды с кастрюлями совсем как новые, не пользовались ими. А вот приборы с тарелками с разводами коричневатыми, не домыли будто. Есть хлеб, ну и ещё еда, что без холода хранится может – всё не тронутое, плесневелое. Я в окно выглянул, у них и огород запущен совсем, урожая и нет почти.
 Чётко, по существу сказал Антон, в каждом слове был вес и смысл, в его описании была некоторая недосказанность, которая, могла быть его предположением, а не фактом. Потому и смолчал.
 – Всё сделано так, будто здесь люди живут обыкновенные. Но стерильно очень, хоть и лежат привычные вещи, но ими особо и не пользуются. Они язычники, это точно. Алтарь, курильница, миска с высохшей кровью… они ведь, наверное, за жертвой поехали.
 Последнее предположение слетело с его языка само собой, без задней мысли, но было таким естественным и очевидным, что возразить было нечего. В душном помещении у каждого мальчика похолодело в груди и мурашки пробежали вдоль позвоночника. Они были в логове хищников, вопрос лишь во времени возвращения с охоты. Срубовые стены старого дома, казалось, выросли в размере, ушли подпирать небеса, поросли ветвями и хвоей, стали настоящими деревьями и подсматривали. Лес внимательно следил за ними, а его близость напрягала ещё сильнее. Чего стоит ему нарушить свои же правила, как и много раз до этого? Чего стоит подослать своих слуг сюда? Ничего.
 Глупое, но интересное и относительно безопасное предприятие стало проникновением на территорию язычников, доподлинно неизвестно кому поклонявшихся. Глеб хотел увести всех отсюда, но услышал насмешливое и грубое: «они приближаются». И ему хотелось заверить себя, что это был внутренний голос, но раздался он с совершенно другой стороны, с алтаря. Он быстро взглянул на окно, заметив почти полностью подъехавшую машину, а затем рванул к чердачной лестнице, грубым шепотом позвав товарищей. Мальчики быстро оказались наверху в тесном, давящем пространстве. На чердаке можно было перемещаться не иначе как согнувшись пополам, под сводами покатой крыши, на стыке, висела бахрома посеревшей от пыли, которая лежала мягкими комками, плотно висела в воздухе. Она щекотала нос, поэтому Антон натянул на него майку, стараясь не чихнуть. Мальчики лежали около люка так, чтобы их видно не было, а они могли видеть хоть что-то, половину дома: кухню, часть которой была скрыта печкой, пару диванных подушек, обеденный стол, правда, только с одной стороны. Глеб ждал, когда хоть немного стемнеет, чтобы подползти ближе и стать свидетелем всего в этом доме, его интриговало всё, он надеялся увидеть ритуал. Мальчика охватил азарт и только интуитивно догадывался, в какую опасную ситуацию все они попали.
 Смеркалось, но дети, старики, некоторые взрослые в средних летах, продолжали находиться на центральной площади, выделанной плиткой, которая разделялась асфальтированной дорогой для проезда легковых машин в посёлок. Брёвна ввозили в объезд, ради безопасности и удобства граждан.
 За вытесанными из дерева столиками раздавались возгласы, споры или гул одобрения, в зависимости от ситуации в настольной игре, стояли группы разнохарактерные, каждый мог найти место по душе. Шахматы, шашки, карты и домино – партии в них разыгрывались тут и там, иногда и делались ставки. Совсем маленькие дети играли на площадке неподалёку, вися и прыгая на деревянных перекладинах, качаясь на качелях, подвешенных за железные цепочки. Подростки же, совсем только вступившие в этот трудный возраст или из него уже выходящие, расселись на группы по интересам где-то между детьми и взрослыми. В одном из таких кружков сидели друзья Антона: Саша, Женя и Руслан. Они прятали своё беспокойство за игрой в «дурака», впрочем, не сильно вдумываясь в выкладывание карт, на лицах их было неуверенное выражение, никто не хотел первым озвучивать свои опасения вслух.
 Через полчаса площадь постепенно становилась тише, она сбрасывала с себя людской покров медленно, со знанием дела, чтобы завтра снова наполниться. Но появилась и пара новых лиц, тяжёлыми, резкими шагами туда вошёл отец Вовы и начал опрашивать всех, кого видел. Чем сильнее начинали нервничать подростки, тем развязнее и азартнее принимались они играть в карты, пока, наконец, их не прервал голос:
 – Пацаны, вы не знаете случаем, где Вова мой пропадает?
 – Не, дядь Слав, не знаем, он пред нами не отчитывается. Но вроде Вова с Антоном и Глебом ушёл, – с напущенной развязностью и раздражением от прерывания игры ответил Женя.
  Мужчина, получив этот неясный ответ, ушёл, слишком занятый поисками и своим нервным раздражением, чтобы заметить нечестность. Женя был доволен, что от них отстали, совесть не грызла за молчание, поскольку Антон очень ясно дал понять о важности держать рот на замке. К тому же, часть информации он всё же дал.
 Руслан играл, а руки его вспотели, он нервничал, масти слились, король и валет стали на одно лицо. Он встал, скинув карты, и ушёл с руками в карманах. Ему претила мысль, что по их вине может умереть трое хороших знакомых, даже друзей, просто потому что они смолчали, знали, и решили не говорить, ведь так приказал Антон. И вдруг, этот же Антон, сейчас истекает кровью и умоляет, чтобы хоть кто-то пришёл на помощь. Руслан представил, как будут кричать и плакать матери на могиле своих сыновей, и возненавидел всё это. Он злился, но обещание нарушить не мог, его жизненные принципы были единственным оставшимся от его личности, не подавленное услужением, поэтому он так держался за них. Хотелось выпустить свою злобу на первого встречного, но этим человеком оказалась Люда, которая догнала его, схватила за руку и повернула к себе лицом.
 – К тебе ведь тоже дядя Слава подходил? Этих троих сейчас половина посёлка ищет, хотят лес прочесать.
 – Да, подходил.
 Девочка пристально разглядывала его лицо, пытаясь найти в нём правду. Руслан поджал губы и отвёл взгляд, слегка сжал руку в кармане, был напряжён, чувствуя себя безоружным, он хотел огрызнуться, но слова не шли с языка. 
 – Я ведь вижу по тебе, что ты знаешь, где они, просто не говоришь! Вы все знаете, бессовестные! Что, Антон запугал? Трус! А если они сейчас в опасности? Готов взять на себя ответственность за их жизни? Или, может быть, ты хочешь, чтобы они умерли? О, это звучит куда логичнее! Тогда ты сможешь выйти из тени и стать кем-то! Но… я ведь верю тебе. Я всегда думала, что ты куда лучше Антона, Саши и Жени. Они и через чужую жизнь переступить смогут!.. Ты ведь не такой. Если ты Антона боишься, то не надо, пожалуйста. Лучше за их жизни испугайся!  Ну, если не ради них, то хоть ради меня сделай!..
 Она говорила, иногда срываясь на более высокие, писклявые тона, снимая с Руслана, слой за слоем, его уверенность. Как хирург препарировала его душу, залезая острым взглядом-скальпелем туда, куда он сам не хотел заглядывать. Он ещё сильнее поджал губы, со злобой глянул на Люду, схватил её за плечо, чтобы оттолкнуть с дороги, но на секунду замер. На её лице было искреннее беспокойство, ясные глаза подернулись дымкой слёз.
 – Не знаю я ничего!
 Руслан огрызнулся, но голос его сорвался, он осторожно, но настойчиво, убрал руку Люды со своего рукава, обошёл её и быстро, не разбирая дороги, ушёл, сам не зная куда. Ноги сами вели его, пока мальчик дышал тяжело, в злобе и бессилии перед той, кто во много раз был слабее него.
 Клинская разожгла свечи, по три вдоль каждой стены, а на стол водрузила тяжёлый, серебряный канделябр, выуженный из сундука под кроватью. Глеб подполз ближе к краю, бесшумно наблюдая. Владимир был против этого, жестами показывая, чтоб тот оставался на месте, ибо старое дерево может скрипнуть, он лежал, скрестив ноги, и последние полчаса очень хотел в туалет. По звукам, дверь открылась, Клинской тащил по полу нечто тяжёлое, печка закрывала обзор. Наконец, старик медленно начал показываться, пыхтя от усердия, пот крупными каплями скатывался по его лицу, хоть недавно он и был способен в одиночку тащить пару мешков. Глеб закрыл лицо рукой, стараясь подавить рвотный позыв, он чувствовал, как кислота из его желудка поднимается вверх, но нашёл силы и сглотнул. По полу волочили труп.
 Старушка с деловитостью хозяйки подошла к нему, открыла веки, которые совсем оторвались под её напором, и, филигранно работая ножом, достала глаза из глазниц. Некогда шарообразные, мраморного белого цвета, озорно поблёскивающие на солнце, и отражавшие всю глубину чувств, сейчас они выглядели как два бесформенных мешочка, готовых лопнуть с хлюпающим звуком, разнося отвратительные гнилостный запах. Она положила их в свой передник, будто бы пошла за ягодами, но забыла лукошко, и отнесла к алтарю, бережно водрузив на тарелочку два гнилых глазных яблока.
 Старик тоже не тратил время даром, с остервенелым, пожирающим заживо голодом, он вгрызался сталью ножа в грудь, вырезая шматы мяса. Слишком много силы применяла сухопарая рука для столь мягкой плоти, которая с чавканьем без труда расходилась на куски, а потом скатывалась к животу, там и оставаясь. Получив, сколько нужно, он снова потащил тело, а через минуту послышался глухой стук, усиленный стенками погреба.
 Первый порыв тошноты прошёл, нос привык к гнилостному запаху, приторно-сладкому в первые секунды, но потом отвратительному. Теперь Глебу стало понятно, чем в действительности пахло от стариков, и это были не духи или жженные благовонные травы. С извращённым интересом наблюдал он за каждым действием ритуального каннибализма, изучая новый в его жизни вид насилия – насилие над мёртвецом. Как и тогда, мальчик не смог отвести взгляд, заворожённый актом превосходства одного над другим, захотев иметь власть. Он не сразу заметил, как Антон подполз ближе, желая понаблюдать. Тот скривил лицо и напряг мышцы, зрелище, раскинувшееся снизу, было ему противно, претило донельзя. Антон никогда не был прочь подраться, чтобы отстоять точку зрения, но увиденное заставляло его отвернуться и отползи назад, потянув за собой Глеба, поскольку он слишком сильно высунулся, чтобы разглядеть всё.
 Обзор уменьшился, но стол всё равно виден, а это – главное. Фарфоровый чашки, столовое серебро и канделябр со свечами создавали ощущение девятнадцатого века, с его балами, пышным богатством, роскошью, королями и королевами. И эта старенькая избушка, проникнувшись, сама стала залом из чистого мрамора, подбитого золотом и драгоценными камнями, высокие окна закрывала плотная драпированная материя с кисточками на концах, послышался гомон светской речи, журчащей, как ручей, и плеск шампанского, ревущего, как река. Грянули скрипки, переливаясь, свистели флейты, неустанно работали пальцы пианиста, наигрывая быструю танцевальную музыку. Посередине стоял дубовый стол, покрытый пурпурной тканью, а на тарелке лежало мясо, кровь красиво сочеталась со сверкающим серебром и скатертью. Глеб быстро поморгал, сбрасывая наваждение. Нет, он был в старом, отстаивающем последние годы, доме, упирался руками в пыльные доски, а внизу были не знатные графы и князья, а старенькая пара. Клинские. Не больше и не меньше. Так что же заставило его так забыться, из жалкого ползания в здешней грязи взлететь в иные сферы богатых вечеров? Тени.
 Они были не естественны. Каждая имела очертание не свойственное предмету, стоящего на пути свечного пламени, извивалась, меняла форму. К тому же, их количество было излишне велико для хорошо освещённой комнаты. Тени плясали, в дорогих платьях с кринолином, изящных фраках, говорили и чокались, изящно и излишне торжественно поднимая бокал для жалкого, пустого тоста. Затем они, поняв и почувствовав наблюдение, обратили свои чёрные головы на Глеба, рассказывая ему, на своём языке, историю этих двух старичков. Театр теней предстал в максимальном своём развитии, персонажи перестали быть картонными фигурками на палочках, но стали полноценными, думающими актёрами. А поведали они о двух помещиках, живущих не богато и не бедно, но счастливо и гармонично, единственная проблема омрачала их мирный покой: страх смерти. Каждый умерший крепостной, каждая издохшая от тяжёлой работы кляча, и, наконец, самая жалкая букашка, лежащая на спинке со сложенными лапками, напоминали им о неотвратимости, о конечной точке в истории каждого живущего, определённой с рождения. Только перо зависло над бумагой и ждёт, когда рука опустит его и поставит жирную чернильную кляксу и перестанет писать дальше. Годы шли, а на их лицах начали появляться первые признаки старения, седина посеребрила виски и пряди на затылке, морщины распахали лицо, как рассекают поле плугом перед посевом, помещик подрастерял свою прыть и больше не мог удало запрыгивать на коня, только чинно взбираться на него с помощью слуги. И с каждой новой приметой старения они начинали нервничать всё больше, пока, в один день, не встали лицом к лицу и не заговорили в унисон: «Нам нужно спастись от смерти». Долго ли, коротко ли, но нашли они одного человека. Он извечно ходил в шляпе, не снимая её даже в помещениях, надвинув её и пряча глаза, половина лица была закрыта деревянной маской. Человек представился Алексеем, впрочем, это вполне могло быть не его имя, просто нечто, сказанное для удобства общения с помещиками. Старик со старухой объяснили проблему, и им тут же было предложено решение. Но, обманув смерть, они не смогли обхитрить жизнь, подозрительное долголетие заставило их покинуть своё имение, странствовать по свету, извиваясь и обманывая, пока, наконец, не оказались в ПГТ. Их притянул Лес, забрав с самого начала под свою опеку, он никогда не отпускал слишком далеко, подёргивая за поводок, когда они отдалялись. Помещики, сами того не зная, всегда поклонялись и приносили жертвы ему, поскольку идол был выточен из его древесины и всегда представлял собой одного из Посланников. Они достаточно побегали по свету, а теперь их привели сюда умирать.
 Глеб смотрел за тенями, неотрывно и благоговейно, а потому сам вздрогнул, когда те кинулись в разные стороны, прячась по углам и за предметами, как им и положено быть. Хруст и скрип, а затем цоканье маленьких когтей по полу, заставили мальчика отползти от люка, но даже с уменьшенным полем зрения он видел огромную, на всю стену, беспросветную тень. Она медленно приближалась, готовясь наброситься на стариков, которые замерли, не дыша. Помещик замер с вилкой у рта, кусочек мяса шлёпнулся обратно на тарелку, помещица перестала жевать, так и осталась сидеть с падалью на языке.
 Топот нескольких мужчин, голоса и вбитая с третьего удара дверь резко изменили атмосферу в помещении. Один из ворвавшихся тут же накинулся на старика, и, не дав ему опомниться, заломил руки и прижал к полу. Тот рвался, изрыгал проклятия, проявил недюжинную для такого возраста и телосложения силу, причём так, что потребовался ещё один человек для его удержания. Старушка успела прихватить нож со стола, размахивала им и кричала, ожидая, что Лес наполнит её силой и поможет, но вдруг почувствовала себя одряхлевшей и выронила нож из трясущихся рук. Её связал веревкой Вячеслав. Увидев отца, Вова тут же метнулся вниз с чердака, чуть не отдавив Глебу руку, и начал тараторить.
 Руслан, в злобе от слов Люды, шёл по улицам, мысленно не пытаясь оправдать себя, а только подкидывая дров в огонь, сжимая руки в карманах. Неосознанно, он оказался у группы мужчин, собиравшихся прочесать Лес, чтобы найти мальчиков, и тогда он, назло Антону, и, доказывая Люде, что он не трус, рассказал всё как на духу. Так, мужчины поняли, куда идти.
 Мальчиков продержали до поздней ночи, их допрашивали местные полицейские. К ним обращались то с ласковостью, чтобы загладить осознание ужаса, произошедшего у них на глазах, то со строгостью, ругая за такую опасную авантюру. Домой их отправили из жалости, видя осоловелые взгляды мальчиков, усталость которых брала своё над страхом сегодняшнего дня.
 Глеб шёл домой быстро, желая поскорее проскочить внутрь и улечься спать, чтобы не побеспокоить никого из родителей. Он забежал внутрь и оторопел, на пути в комнату стоял его отец с проводом в руке. Пятнадцать минут мальчик терпел ярость, направленную на него, теперь, когда он не наблюдал за насилием, а стал непосредственной его жертвой, оно перестало завораживать и пленить. Глеб, плача, побрёл в свою комнату, как побитая собака, ссутулив плечи и стараясь стать меньше. Он улёгся на диван, вертясь и пытаясь найти положение, в котором ему не будет больно. Дверь тихо открылась, а пол поскрипывал всё ближе к нему, Виктория присела на свободный край и погладила его по руке, успокаивая, но мальчик сбросил руку и недовольно вздохнул. Она убрала её, не зная, что сказать или как утешить, а потому встала и ушла, оставив на прикроватной тумбочке целую плитку шоколада. Когда дверь притворилась, Глеб привстал на локте и забрал угощение, семью из трёх человек кормила одна Виктория, а потому он редко получал нечто подобное, разве что, на празднике. Он развернул шуршащую фольгу, и, не разламывая на дольки, принялся кусать так, сильно и быстро жуя и проглатывая. По щекам его продолжали течь слёзы, мальчик был зол, но бессилен что-то изменить, а рот его был в шоколаде. На последнем укусе, перед его глазами встал образ жадных чревоугодников, набивающих брюхо лежалой мертвечиной, ему пришлось подавить рвотный позыв, поскольку он не имел никакого права так просто расстаться с этой драгоценной плиткой. Глебу подумалось: «Как это я мог так быстро про них забыть?» Правда, места ударов быстро напомнили острой болью, почему он перестал думать о стариках. Мальчик утёр грязный рот рукой, упал на подушку и заснул. Этот день был для него очень длинным и тяжёлым…