Я побывала в Лондоне!

Апиио увидела свет первой, громко и пронзительно закричала, привлекая к себе внимание, но мать её мать была сосредоточена на рождении второй дочери. Верно, именно тогда появилась у неё в сердце эта змейка, что ядовитыми зубками отравила маленькое сердечко. Полчаса она, надрываясь, кричала, а потом замолкла, и только многим после поднесли её к груди матери. Близняшка была слабой, болезненной, а потому жадную до молока Апиио отрывали от соска значительно раньше, чем сестру. Тогда яд, настоявшись, начал превращаться в концентрат.
 Первая во всём, девочка всегда оказывалась после сестры, которую она невзлюбила ещё сильнее от того, что были они одинаковы на вид. Но знала Апиио пару различий: близняшка постоянно болела и была ещё более худа, чем сестра, но не было в сердце у неё ни злобы, ни зависти, а глаза были ясны и просты. За это девочка ещё больше злилась. Не понимала она, зачем и без того бедные родители отдают порцию больше, лучше болезненной сестре, которая всё равно не набирается сил от этой еды, проходящей будто бы мимо неё. К тому же, злило Апиио и то, что сестра освобождалась от обязанностей, она не носила воду, не искала дрова, не разводила огня, не помогала в работе – ничего не делала она из того, чем заставляли заниматься Апиио с самого нежного детства. А сердце, вместо циркуляции крови, к шести годам гоняло по телу смертельный яд.
 Бедность – не порок, но она принуждает к порокам, делает их как никогда привлекательными, а чаще всего даже старается оправдать. Что же тогда делает с человеком нищета?..
 Итак, подбросив в кровать к сестре скорпиона, пред тем раздразнив его до жуткой ярости, девочка почувствовала облегчение. Она точно знала, что близняшка не выживет, потому что видела, что не каждый здоровый человек может выдержать укус, а сестра была больна. Апиио, изловчившись, пустила сердечный яд из глаз, причём так убедительно, что все поверили её «слезам». Она прибежала к родителям, лицо её, в вечной жёсткой пыли и песке, было искривлено и плачуще, когда девочка рассказывала, как её сестру укусил скорпион, непонятно зачем заползший домой. Мать, перепугавшаяся за ребенка, антилопой, сверкая мускулистыми ногами, бросилась в дом к целительнице.
 Долго старуха читала, бормотала, кричала, то вздрагивая, то плавно, как вода, двигаясь в трансе. Пахло жжёными травами. Но никакие заклинания не спасли сестру Апиио, грудь больше не поднималась у её тщедушного тельца. Целительница вышла из дому без сил, с трудом волоча ноги, её душевная, физическая и умственная работа совершенно высосала силы из старческого, сухого тела. Родители же, наоборот, изведя себя в ожидании, кинулись в дом, и завыл женский голос, и запричитал мужской. Апиио стояла рядом с домом и тоже хотела проскользнуть в дверь маленькой, вёрткой змейкой, но пристальный, злой взгляд остановил её. Крупные глазные яблоки старухи, покрасневшие от лопнувших в потугах целительства капилляров, уставились прямо на девочку. Старуха в остервенении плюнула ей под ноги желтоватой слюной.
 - Умрешь ещё хуже! – быстро, похоже на набор звуков, гаркнула она и ушла, больше рта не открывая.
 Апиио же улыбнулась. Она знала, что старуха может проклинать только во время сильного, злого чувства, но, потратив все силы на целительную магию, у неё попросту не было сил на проклятие. А через время чувство уже не будет таким сильным, первобытным и эмоциональным. «Пустой звук», - подумала она и убежала в дом, пуская из глаз прозрачный яд, и, видимо, радуясь, что она додумалась до такого трюка.
 А ведь это было не проклятие. Скорее, предостережение перед недалёким будущим.
 В течение двух лет девочке всегда доставались лучшие куски, да и ртов в семье стало меньше, так что их нищенское состояние чуть выправилось. Девочка, конечно, до сих пор работала, но теперь не было близняшки, которая ничего не делала, и не было так горько на душе. Яд, казалось бы, тоже должен был разбавиться, но не так просто вытравить из себя всё плохое; Апиио начала завидовать другим: ребёнку чуть менее нищих соседей, сказочным людям, обитающим в Волшебной Европе, даже птице, что, взмахнув крыльями, могла улететь. И чем смертоноснее становился яд внутри девочки, тем яснее и светлее становилось её лицо. Люди удивлялись: «Как у неё получается сохранить этот свет внутри себя?» А она только улыбалась, но как бы не была ярка эта улыбка, зрачки были черны, а в самой глубине таилась злоба. Погружённая в себя, Апиио не замечала других, даже не запоминала имён.
 Но недолго пришлось ждать исполнения брошенной в сердцах угрозы. Идя за водой, девочка сильно расшиблась, получив глубокий порез на бедре. Пролежала она до вечера, пока девочку не обнаружил один из соседей, из раны, к тому времени, вытекло достаточно крови, чтобы Апиио ослабела, внутрь проникла инфекция. Её родители решили не посылать за целительницей, из-за беспомощности старухи умерла их младшая дочь, к тому же, она необъяснимо сильно невзлюбила старшую.
 Рану перевязали, но у Апиио поднялась температура, она бредила, мечась по постели в поту. Отец семейства, тяжело вздохнув, отправился обивать пороги хибар своих соседей. Он собирался отнести девочку в город, к врачу – выбора не было. Соседи, были не богаче, а иногда более нищи, чем он, но каждый старался внести свой вклад, пусть и ржавой, старой монеткой: все знали отца Апиио, как честного человека и не боялись дать ему в долг, а саму девочку любили.
 И вот, босой, с восьмилетней больной девочкой на руках, он двинулся. Дорога была долгой, иногда мужчина боялся, что Апиио попросту умрёт у него на руках, не дождавшись помощи, но она, как и любой злой человек, остервенело держалась за эту жизнь.
 Наконец, он пришёл в город, и, спрашивая у прохожих дорогу, добрёл до огороженного дома. Он с силой постучал в ворота. И ещё, и ещё, и ещё, пока не вышел человек, и со злобой не поругал его:
 - Куда ты так долбишь-то, а? Глупый, варвар, куда? Такие оборванцы заходят с другой стороны, парадная для важный больных!
 И этот маленький человек, слуга, обругав ещё более маленького человека, нищего, провёл его, сильно ворча. Краем глаза отметил мужчина, что с парадного входа был фонтан и много разной зелени. Долго петляя обходными путями, они добрались до двери, в которую юркнул слуга, небрежно бросив:
 - Тебя позовут.
 И позвали.
 Мужчина, внезапно оробев, вошёл в хорошо обставленную комнату, и, по жесту врача, положил девочку на кушетку. Врач этот был толст, а потому в жарком климате потел усиленно, а потом пил много лимонада и сока. О нём ходили слухи, что деньги за лечение он берёт многим в округе непосильные, его хаяли и ругали последними словами, но ходили, когда разочаровывались в народной медицине, часто бессильной. Небезосновательными были разговоры, поскольку дом у него стоял большой и богато, по-европейски, обставленный, в его подчинении находились не только медсёстры, но и личные слуги. Угрюмо и молча мужчина высыпал на его стол горсть монет.
  - О, заберите эти деньги обратно. Право слово, они мне не нужны.
 С любезностью, но не без брезгливости глядя на него.
 - Вижу, вы удивлены этим, - продолжил врач.
 - Да, я слышал, что вы не лечите бесплатно.
 Врач сделал удивлённое, почти оскорблённое, лицо, параллельно театрально-преувеличенно всплёскивая руками.
 - Как же!.. Но это же ребёнок… детей я лечу бесплатно, - сказал он не без внутренней гордости и себялюбия, - Понимаете, я убеждён, что взрослый за всю свою жизнь, кем бы он не родился, мог бы переменить своё положение, если бы приложил нужное количество усилий.
 Врач говорил это с ограниченным самодовольством человека, которому никогда не приходилось работать до смерти ради куска хлеба. Он знал, что такое тяжёлая работа на износ, поскольку учиться на врача не просто, но изнуряющего, почти что рабского труда не знал, будучи попросту белоручкой.
 - Ну, я вижу ваше выражение лица. Не злитесь, я ведь говорю сущую правду! А сколько иллюстраций моим словам есть в истории!..
 Отец Апиио действительно успокоился и переменил злобный взгляд, но не из-за того, что врач говорил правду. Девочка всё ещё была больна, а мужчина не хотел тратить время на разбирательства с этим самодовольным врачом, приехавшим из развитой страны в нищету, и, будучи англичанином, проповедовавшим со странной страстью эту «американскую мечту». Врач составлял особую породу американизированных англичан, с детства живущих на стыке культур, и из привычки, полученной благодаря фильмам и шоу, говорящий  «cookie» и «apartment» вместо «biscuits» и «flat», впрочем, с британским акцентом. Он мысленно отказался от джентльменства и франтовства, приняв за привычку развязность и панибратство. Лишь бы не заподозрили в любви к традициям! А впрочем, и в этой деланной развязности он был педант, к тому же строгий, а в панибратстве следовал особым привычкам. Вытравить родную нацию не смог, и в чужую культуру не ассимилировался этот бедный, американизированный англичанин, ставший, как говорится, ни рыба, ни мясо.
 Но, врач всё же приступил к лечению, прогнав отца и приказав тому прийти через две недели. За это время Апиио пришла в сознание, начала набираться сил и почти вылечилась. Врач дал ей бумажный гид по Европе с множеством красочных фотографий, чтобы девочка не скучала.
 Когда отец пришёл, между ними завязался такой разговор:
 - Здорова?
 - Как же ей не быть здоровой? Хорошая, милая, любопытная девочка, такая энергичная – всё на ней заживает! Только вот… давайте поговорим не об этом, - начал он со странным заискиванием, - вы нищие. У меня же есть знакомые, которые очень хотят завести ребёнка, но у них, так скажем, не выходит. Апиио с вами ловить нечего, а вот с ними – есть шанс стать человеком. К тому же, я вам заплачу.
 - Люди не продаются! – вскричал мужчина и вышел из кабинета, злой и подавленный.
 Это предложение было… необычным. И он, как не был наивен, догадался, что дело тут не просто в удочерении. На неё имеются какие-то нехорошие планы. А с другой стороны были деньги, и невыносимая усталость на его плечах. «Скажу, что девочка умерла, а деньги врач дал по доброте душевной. За то, что не спас,» - так, скрепя сердце, решил он, понимая, что продаёт единственную дочь, обрекая её на что-то ужасное. Возможно, на вечное рабство, на круговорот торговли детьми из бедных стран. Но нищета перекрикивала голос шёпота, ноющая перманентная боль в животе убеждала сильнее принципов. К тому же, его жена вновь была беременна, и, скорее всего, будет беременеть и дальше. А это - реальный шанс выбраться из нищеты, пожертвовав одной, спасти себя, свою жену и своих будущих детей. И он вернулся, и договорился о цене, и ушёл с деньгами.
 Всю дальнейшую жизнь вспоминал он этот момент и вою дочь, а вот Апиио забыла о нём, как только врач ей сказал, что она отправится в Лондон.
 Месяц прожила девочка в его доме, а в ночь накануне заснула настолько крепко, что сонную отвезли её в аэропорт, осоловелую усадили на кресло рядом с иллюминатором. К концу полёта ей стало так дурно, что на взлётно-посадочную полосу вызвали скорую, и, как только самолёт сел, Апиио, уже холодевшую, уложили на носилки. Не включили на машине скорой помощи ни звука, ни света, не торопилась команда врачей, спасать было уже некого.
 Но Биг Бен продолжил отзванивать свою мелодию, по Тауэрскому мосту всё также пересекали Темзу, а рядом с Букингемским дворцом туристы всё также донимали военных в красном, пытаясь выудить из них хоть какую-нибудь реакцию. Местные, туристы, мигранты – все жили своим чередом, а девочка умерла. Но её черное сердце ликовало и пело: «Я побывала в Лондоне!» и «Я поучаствовала в преступлении!»
  И врач, и карета скорой помощи, и сотрудник морга – все участвуют в этой схеме. Провозить в детях, в нищих мигрантах, в оборванцах нечто запрещённое, вшивать в людей пакеты, а потом, когда те умрут от заражения крови инородным телом, вскрыть и достать. Так придумали в одной террористической организации провозить новые, дорогие виды веществ и радиоактивные вещества в маленьких свинцовых «пакетах». А с наплывом мигрантов в Европу, эта схема стала очень простой и прибыльной.