Доктор Шерешевский Литмараф 2. 1

 Доктор Шерешевский, по обыкновению своему забыв одну из личных вещей на рабочем месте (на этот раз — ключи от автомобиля), под полным понимания взглядом охранника возвращался в клинику, минуя парковочные места полупустой импровизированной стоянки, на месте которой в советские годы располагались уличные спортивные тренажеры, предназначенные для пациентов во время обеденных прогулок, впоследствии распилянные и исчезнувшие для того, чтобы освободить место для приезжающих карет скорой помощи. Больных со временем становилось всё больше, и интенсивная доставка требовала удобств.
 Нужное крыло здания находилось прямо у въезда. Высокий забор, накренившийся местами так низко, будто нес на себе все тяготы людского явления, больше напоминал не оградительный элемент по периметру всей территории, а выставочный экспонат на тему "самое жалкое зрелище наибесполезнейшего существования, но только если — не человек". Полуголые деревья неизвестного вида и происхождения с окрашенными стволами как-то растопырливо, несинхронно качались под дуновением ветра, раскидывая поржавевшие листья на примятую траву, которая предполагалась быть ровной и ухоженной в отсутствии топтаний. Чуть далее входа, в дверь которого доктор Шерешевский уже вставил ключ, была огорожена решеткой летняя площадка, примыкающая к зданию и имеющая свой вход внутрь него. Площадь была небольшая, на нескольких человек, так что на бумаге все желающие, кто не полный овощ в данном отделении, мог выйти подышать свежим воздухом с папиросой, не покидая пределов границ постройки.
 Уже пройдя по коридору отделения, доктор Шерешевский услышал, как кто-то с улицы звонит в дверной звонок, по всей видимости — посетители, но возвращаться не стал, — было слишком лень. На вызов к двери уже мчалась дежурная медсестра Валентина Петровна, тучная пожилая женщина с вечным, казалось бы приросшим к ней перегаром от дешевого вина с пакета, которая при виде доктора коротко кивнула ему и, не останавливаясь, понеслась дальше, — не из рвения к работе, а от своей сути человека нелюдимого и замкнутого в себе. Шерешевский молча проводил ее взглядом, подумав про себя, что ему, как главе отделения, положено было бы иметь больше проявления уважения со стороны подчиненных, чем это есть сейчас. Респектабельная автомашина, неплохой оклад и молодая любовница скорее для души, а не для тела — это, оказывается, далеко не всё, что нужно человеку для счастья.
 Внезапно внимание привлек пожеванный тетрадный лист бумаги, валяющийся на полу коридора, ведшего по направлению к двум местам — в личный кабинет доктора и архив. Подняв его, доктор Шерешевский обнаружил набросанный мелким почерком текст, подписанный датой и инициалами "М.Д.". Он посмотрел по сторонам, словно рядом мог стоять в радостном нетерпении заполучить свой клок бумажки обратно владелец листка, но вокруг были только холодные стены, расписанные краской из-под сидативных рук в красивые айвазовские пейзажи с чайками и ярким, точно живым солнцем, сверху которых не к месту красовалась надпись "I hate juice", что можно было понять как — "кто понял, тот понял". Достав с нагрудного кармана очки с выпуклыми стеклами, доктор бегло пробежался глазами по скачущим буквам.

 «Смысл жизни - в мучениях и выживании. Изначально жизнь не предполагала комфортного пребывания на земле, люди сами себе придумали комфорт, наделили им избранных животных, в том числе и одомашненную скотину, - с целью последующего убийства. Сами придумали, что человек - венец творения, что его жизнь стоит много дороже, чем жизнь той же бездомной собаки, лающей одинокими ночами в равнодушную пустоту. Придумать их заставил инстинкт, - инстинкт продержаться на этой планете как можно дольше. Человек - создание творческое, ему не стоило больших трудов выдумать причины и объяснения величественности своего пребывания в этом мире. Но мир изначально был задуман иначе - сырой, ветреный, темный и опасный, не несущий в себе благ цивилизации, и его воплощение сегодня легко можно обнаружить в той же дикой природе, где выживает сильнейший, и то лишь - только для того, чтоб лишний раз почесать коготки о кору древа. Пылающее жерло вулкана, оранжевое небо, стонущий ветер, треплящий одинокий куст, - вот истинная ценность мира сего. Это и есть Истина, во всей своей красе, во всем воплощении. И ни одна картина мира, ни один раскрывшийся лепесток цветка и ни один розовощекий голубоглазый ребенок не смогут соревноваться в безупречности красот. Природа всё продумала за нас. А мы - лишь барахтающиеся тараканишки, перевернувшиеся на спину и раздражающие воздух взмахами лап. Покуда солнце всех не испепелит до тла.»

 Доктор Шерешевский задумчиво потер подбородок. Что-то странное и необычное было запечатлено в этих строках, написанных нервным мандражом, где за чередой хаотично разбросанной мысли Шерешевскому показалось присутствие нечто такого, что заслуживает внимания. Открыв имеющимся на общей связке ключом архивную дверь, он сразу нашел то, что искал — пухлую как выловленный по утру труп утопленника папку с делом некоего "Дмитров М.К.", — как значилось на ней. Открыв и убедившись, что находка принадлежала именно этой папке, доктор сложил всё воедино и направлился в свой кабинет. Включив настольную лампу, он окинул взглядом имеющееся положение дел. Поверх медицинской карты с разнообразными рецептурными бланками лежала кипа исписанных тем же самым мелким прыгающим почерком бумаг, расбросанных в рандомном порядке, — благо дата внизу каждой из них помогала определить очередность. Доктор хорошо помнил эти медзаписи, — среди них ранее не было рукописей пациента, вплоть до момента, когда все документы были переправлены в архив. Кто-то донес их сюда, по раззявости своей обронив один из листков, причем совсем недавно, — иначе бы персонал на действующей смене, снующий туда-сюда в попытке продемонстрировать бурную деятельность на работе, уже бы обнаружил листок и прибрал к рукам. Шерешевский посмотрел на часы, — было не так поздно, чтобы хотя бы не попытаться разобраться, кто и зачем пронес листки дневника пациента в его личное дело. Но для начала... Доктор схватился за первый попавшийся листок и углубился в чтение.

 «Да, убил. Убил печально, ненаглядно. Но что поделать мог, уничтоженный внутривенно, проникновенно, когда поделать другого и не мог? Их эти лица, эти взгляды... На поверку я оказался не настолько умен, стремглав пошел на поводу у своих мыслей, эмоций, животных желаний лишать жизни тех, кто заслужил в моих глазах. Тучи сгустились надо мной, лики преданных земле творцов сгрудились надо мной, твердя: беги, убегай, уносись сам и уноси жизни других... Я внемлил. Я пал на колени, как памятник жертвам желаний. Я усоп. Я растворился. Мои желания перевалили за черту осторожности, и черту мои покаяния покажутся лишь смехом. Грешен ли я? Смешно! Смешно и грустно оттого, как людишки смотрят на вещи не под их именами, как пытаются рассказать, что мы, - нет, я! - не похожи на других. Я пал на колени, пал ниже некуда, но свободу обрести мне - только предстоит.»

 Что, "убил"?! Как такое может быть... Доктор Шерешевский отложил листок, задумчиво посмотрел на ворох оставшихся страниц, после чего разложил их в правильном порядке, отложив в сторону совсем нечитабельные по тем или иным причинам заметки. Почерк действительно принадлежал пациенту, в этом не было сомнений, но вот где эти излияния души хранились до сего момента — вот это был вопрос, застывший в воздухе. Тяжело вздохнув, предвкушая серьезный разговор со сменой, доктор со всем энтузиазмом принялся за изучение дальнейших листков.

 «Мы, с моим внутренним проводником, выпрыгнем в окно, дабы не сожалеть. Упущенные возможности могут и опоздать. Мы не сдадим назад, мой парус одинокий превратился в парашют. Еду на бобах обратно в кладбищенские праздники. Мотылек намотается на мотыль. А я забыл. Что? - да всё. Всю свою жизнь...
 Голоса за стеной раздражают до скрежета зубов, до боли в мозге. Еще и неудобно. Не перед ними, нет. Положение такое. В обществе. Голова наполняется холодным. Звук колес по тротуару сродни скальпелю по скальпу. Стуки. Грохот. Тупые, ниочемные людишки, с вымышленными проблемами и ситуациями. Всё равно все сдохнем. Так что - нечего хандрить. Я мысленно всех отправляю на лодочке в даль.»

 «То, что я чувствую, не передать словами. Перфорация меня поедает. Многие мыслители и человековеды тысячелетиями пытались систематизировать и определить всю сущность происходящего, но им внемлили лишь звезды. А мне - звуки баса в ушах, раздающиеся то ли с мозга, то ли с воспаленных барабанных перепонок. Плюс еще я начала не видел моих спокойных будней. А ведь это не дневник. Всего лишь - дней моих наброски. Как попытки сохранения памяти в мозге, но ведущие в никуда. Плохие ведущие, как пьяный сомелье. Массовик-затейник. На новый год. Укравший сказку. А я по-прежнему ушедший мысленно кромсать...»

 «День за днем, одно и то же. О дно я тоже удалюсь. Сверло об стену долбит не бетон, а мозг. Я мысленно убил уже столько негодяев и вредителей, что копии меня рассадником поместились на всей Антарктике. Я поливаю людей дерьмом, цветок водою. Окропил как святыню злёзами подушку. Но вырастет росток, и это окажется очередным моим нервозным станом. Я стану тем, кем стать не хотел. Точнее - даже не задумывался и не предполагал. А они все - безбожники и свиньи, и чем больше я это понимаю, тем больше осознаю, что в аду горю я, а они - в раю при жизни. Человек слаб. Человек ничтожен. Все гениальности потуги просрались в бездарности котле. Я не смою за собой, как я смею об этом толдычить. По мне по лицу ползают пауки, в наказание за бредни, но мне безразлично. Надеюсь, что это не намек от Всевышнего, ибо если я его не пойму, то дальше будет только хуже. Как мне с этим справляться? Жевать сибазон, читать литературу или разлагаться от собственной желчи? Я не понимаю, куда меня всё это приведет. Но чем дальше, тем, я чувствую, всё хуже и хуже. И не знаю уж, стоит ли далее выживать.»

 «Громыханья не прекращаются даже в ночи, и я уж не успокоился понимать, где по-настоящему, а где моя воспаленная фантазия. Дергаются нервов-ов мышцы на руке. В голове шум грозы, баса, машин и перфоратора. То ли это сердце отстукивает, то ли кровяное давление колышет туда-сюда мое тело со всем обзором. Всё это заглушается голосом в голове. Темные сны, бесконечные ночи, и я, бродячий по бескрайним извилинам мозга, в поисках покоя ночной тишины. Острие ножа в руке шипит межгородским автобусом по маршруту "вены - шея - багровые узоры". Проснувшись среди ночи, словно мама одного дома, забывшая про дитя, бродишь туда-сюда в попытках обуздать свирепствующие мысли, гнойными нарывами сверлящие душу. Сам себе воссоздаю проблемы. Сам себе опротивел. Любая бабушка на улице, которой люди с удовольствием бы запретили голосовать - чтоб самим выбирать в президенты престарелых мужей - выглядит напорядок благоразумней в суждениях и попытках действовать этой жизнью. Навигатор показывает идентичные сегодняшним моменты поведения, которые никак не снюхать. А я снюхался с нехорошей компанией, я сам себе шпана. В глубине мозга борятся несколько мотивов - мотивированных, изощренных, сводящих с ума от своей задумки и жестокости... Но самое жестокое для меня - осознание невозможности вернуть время вспять и сделать всё по-иному... Меня хватает ровно настолько, чтобы своим рвением дойти до очередной рваной раны души. И всё душе свойственное - умрет вместе со мною.»

 «Я отсутствовал в мозге, словно меня не было телом. Густая субстанция, перечащая самой теории существования Вселенной. То глубокий сон окутывал меня тихим одеялом под аккомпанемент шороха осенней листвы, то прострация грязными крючковатыми пальцами выдергивала мою душу из реальности сегодняшнего дня, заставляя псешить и раздражаться по выдуманным и не очень пустякам, обволакиваемый туманом бессознательного, слышащий скрип и шорох от соседствующих улиц и не слушающий голос вразумения, твердящий о бессмысленности таких эмоций и негативных последствий для моего слабенького мозгишки. Я блуждал, я ждал, но погода у моря неизменна, синоптики не врали, они лишь тоже хотели пропитания. Сливаются в синергию с составителями гороскопов, чьи звезды ложатся так, что светят счастьем только им самим. Философы всех времен и народов и сами не ведали, какое значенье им придадут. Подбухивая вечерами, отдавались вволю словоблудию, с приходом предков неизменно воплотившись в гениальность, сакрализированные посмертно, не познавшие истинную глупость человеческого ума.»

 «Чувствую чье-то тяжелое дыхание у себя над духом, не наблюдая вокруг никого. Кто-то невидимый смотрит за мною, кто-то более великий, чем просто человек, играет со мной. Эта игра мне неизвестна, и пока непонятна. Мне хочется верить, что я в главной роли, что всё замешано вокруг моей уединенной сущности, то ли сути, а весь мир вокруг - спектакль, коим руководит некто тщеславно величественный, некто тот, кто разъяснит мне по возвращению из жизни всю суть мироздания, и я наконец пойму, почему чьи-то посторонние полуночные вздохи и сопения воспринимаю за назойливый бубнящий голос, зачем жмуриться на солнце, если можно умереть в темноте и быть ненайденным, и почему же, в конце концов, мозг работает таким образом, что все образы - будто реальны, что мыслящая субстанция вчера - ныне чужда уже, что вся жизнь, от самого начала развития и до затравки на деревянный ящик зависит исключительно от восприятия всего происходящего и окружающего, определяя всю без условностей дальнейшую судьбу... Кажется, я погряз в до боли чрезмерных вычурностях. Мое место по определению - прозябать в деревянной коробке для человеческих останков.»

 «Кошмар - он настигнет везде. От него не сбежать, - ни в завтрашний день, ни в сновидения, ни под скамейку... запасных. Ушел, нет - убежал в душ, под шум воды нахвататься воздушно-капельного релаксанта. Стало легче, перестала постоянная голова, тиски разжались, затылок будто прекратил чувствовать на себе дыхание ненасытного монстра с жаждой крови в глазах и попытками свести меня окончательно с ума. Горячая вода обжигала тело, с которого испарениями покидали меня безумные помыслы сложить лапки и унестись плыть по течению, куда прибьет к берегу, по голове. Отчаянная мысль, несведущая. Ведь как жизнь уйдет, то все мысли, точно через проволоку бытия, улетучиваются навсегда, туда, где человеческой памяти их никогда не достать, где будут бесславно погребены в безымянной могиле, а вместо цветов на рыхлой землице будет пестреть сожаление о том, как могли послужить тщеславию, рассыпавшись буквами по страницам виртуальной книги без корешков, и прослыть не просто мыслями угнетенного социопата, а гениальными рассуждениями великого мастера выдумки, падкого на признание внутреннего гения, а не кучей рыжей кости в обертке примитивного со-существа. Ах, да что там говорить, - коли буквы сами спутанно перевоплощаются из "да" в "ад", а рай наблюдается только в "райисполкоме"... Но и там нет тишины. Шумоподавляющие строительные наушники заставляют зацикливаться на прослушивании собственного прибоя. Внутри шумит не морской бриз, а море тех изъянов, что вторят со страниц фотографий автобиографической повести под названием "Жизненный опыт, как он есть"... Или - не повесть, а рассказ? По сравнению с грядущим... Невесть откуда взявшаяся надежда. Как невеста, - но только без прикрас. Ее милую мордашку я расцелую дланью - тяжестью судьбы. Надежда умирает последней, - что ж. Будет дольше мучаться...»

 Доктор Шерешевский потянулся в кресле, снял очки, протер ставшие замыленными глаза. Что-то в этих записях было явно не так, но он не мог понять, что. За окном уже начало темнеть, дворовые фонари на территории лечебницы засияли, будто при виде несметных сокровищ, рассекая наступающую тьму свет несущими лучами. Самое время было бы отправиться восвояси, но Шерешевский подумал: а смысл? Что из присутствующего дома могло бы завлечь доктора туда? Он поморщился. Вспомнилась жена, которая была на более чем десять лет старше его. Бедовая женщина, раньше она казалась идеальным кандидатом умереть в ближайшем будущем старой девой, покуда Шерешевский не сжалился и не подобрал ее. В ответ она отплатила ему тем, что оказалась не такой покладистой, как ожидалось. Ту ласку, которой он жаждал, она ему не давала, обязанности по дому выполняла через "не хочу", а в довесок ко всему потребовала выгнать собаку, пса, который был рядом с незапамятных времен. Идти домой, где тебя ждет сомнительная домашняя стряпня, недовольное лицо супруги, взрослая дочь, уткнувшаяся в видеокартинки на экране смартфона, черно-белое фото сына с лентой... Шерешевский, хрустнув костьми в области шеи, углубился в чтение.

 «После всех внутримировых рубиконов душа уносится в водоворот сказочных мерцаний грёз и видений будущего в до жути ярких красках. Брызги хлещут с упертым рвением пацифистического нежелания быть нанизанным на древко с развивающимся по ветру флагом вражеской флотилии, - брызги блестят на солнце, брызги покрывают стены, как мать нашкодившего ребенка - от отца-выпивохи, который не знает вес своей тяжелой ладони, оставляющей отпечаток на белесой попе мальца, над которым сердобольная мамаша будет ночами лить горькие как лобзания на свадьбах слезы, ненавидя свой выбор, ненавидя настоящее, но продолжая участвовать в нем... А рядом - фонтан. Символизирует удачливость, злому року в пику, и лучи небесного светила так же бросают свои сияния на брызги, рандомно разлетающиеся в разные стороны, как людишки в торговом центре после анонимного сообщения о заминировании здания. Эти маленькие капитошки символизируют радостное настроение, невзирая на всю серость и мрачность существования. После, они, отдав свое, упадут тусклым пятном на землю, испаряясь, впитываясь землею, насыщая собою всё то, что вело бы к лучшему знаменателю, но вопреки всем веяниям исходит на одно - конец звезды, большой взрыв, маленький закат, агония империи и занавес с конечным итогом по существу. Прискорбно? А как же. Мы все созданы для того, чтоб лицезреть свою погибель, уповать на придуманное чудо и наделять банальности вескими качествами сакральных идей. Бессмысленно. Убого. Ненужно. Смешно. Но на деле - грустно...»

 «Всё пропускаю через себя. Словно бездонная девица, любвиобильно ласкающаяся с пульсирующими способами скоротать время в ожидании принца на белом коне, который, уже заочно известно, никогда не появится, но грезить о себе завещал с беспамятством наигранной наивности, как куклы Барби в засаленной картонной упаковке, принадлежащие небритому толстопузу. В то время как мозг всё понимает и осознает все нужности и ненужности, отталкивая за бордюр потенциальный хлам, мое небезупречное подсознание то и дело норовит захламить нашу голову всем негативным, что только есть на земле, и к которому я даже при всем своем желании не имею абсолютно никакого отношения, даже косвенного, но интуитивно впитываю в нас всю грязь и ментальный мусор с таким рвением, будто завтра у нас последний день на гражданке и нужно успеть напринимать всех яств и пойл и разноярчайших эмоций для того, чтоб было что вспоминать и о чем было грустить. Даже, казалось бы, вполне себе безобидные вещи вызывают в больном воспаленном сознании такой спектр истерии и ярого желания развалиться черепушкой о бетонную стену, что я диву дивуюсь - как смог досуществовать до своих годов, не обезглавив какого-нибудь бедолагу, случайно зыркнувшего в мою сторону не тем взглядом, или не выпотрашив раздрожающую до мозга кости мамашу с колясочкой, мычащую "у-у-у-у, у-у, у-у" своему нагулянному крысенышу, который нужен этому миру не сильнее, чем свинячий визг того поросяты, что жгуче хотел жить, радуясь запаху навоза и обслюнявливая корыто соплями, но дебильная судьба распорядилась так, что он станет кормом очередному биомусору, плевавшему на чужие боли и страдания, ибо для него единственно главное в жизни - это набить свое волосатое брюхо, в чем и заключается весь жизненный смысл существования на земле... Подавляющий шум подавляющим большинством голосов сносит несносные умопомрачения с умрачающей улыбкой с лица внутреннего скальпа. Как жаль, что смерть - это хотя бы действительно не сон.»

 «Далекие дали, точно криминальная драма, своими прибаутками перешагивают через пространство, которому нет дела до тебя и места в этом мире. Всё по-своему иронично, всё ущербно и до жути омерзительно. Нет никого и ничего, кто бы мог противостоять перипетиям и сжалилися над самим собою, взяв в руки нож и вырезав свое сердце. Нет, этот некто отнюдь не умрет, никак. Но его первый взор на мир широко раскрытыми глазами покажет ему, из чего состоят все так называемые ценности жизни, весь смысл драпать по нарастающей и зловещий своей чуткой души моноспектакль. Он, безусловно, завидел бы всё издалека, с самого своего детства, но кое-что мешало ему разглядеть всю истинность и прозрачность течения жизненного цикла, а именно: жизнь. Именно ее печали и вздохи сподвигали человеческий организм действовать и мыслить ровно так, как он и был предназначен. Свет с киоска витрины не подскажет, в каком направлении действительно идти. И неизвестно, что может быть хуже - жить так-сяшно, или же иронично испустить дух да предать тело земле, предав свое состояние дыхания и желание жить, - жить, а не существовать. Это не войдет в канон, не станет почитаемым. Это просто так, для "надо". Как и все вещи на земле. Как и вся жизнь.»

 «Леса приходят и уходят, создавая воздуховые потоки для продолжения жизнедеятельности всего живого. Вихрь сносит полголовы. Вихрь чего?, - мыслей. Нам их недостает, как если бы меня родила природа, создала нечто подобное себе - эгоистичного, щегловатого замухреныша, снующего по тропам жизненной печали в поисках свобод. Тогда бы я преобразовался, приосанился, преисполнился, месячные зарплаты вновь перестали бы нас интересовать, хоть сие и граничит с психическим расстройством, - но я бы не расстраивался, отнюдь. Я плыл бы по волнам жизни, греб веслами желания постичь непостежимое, утопал в собственных лучезарных самолюбованиях представшего перед Богом.
 Упал. Споткнулся о несостыковки егозишных рассуждений, за проволокой в сутолоке приземлившись плашмя лицом в свою ущербность, - так сказать, ее осознав. А стать бы птицей, да улетучиться, словно подростковые мечты о жизни, туда откуда и свет-то не исходит, где снег ветром не станет выдуваем, где любое подуманное слово тотчас же растворится в темноте. Зачем? Что там будем делать? Существовать ли доведется, али прозябать как камень или брусок, - без глаз, без мысли, без органа слов? Речь - вот то, что дает мыслительному процессу реализоваться. Несостоявшаяся попытка воплотиться в абсурдное декламирование затуманенного рассудком потока - хуже любогошного словесного поноса. А далее - действия. Мышечный импульс, костные движения, потревоженный кровоток - всё переростает из мысли, из слова в более существенные явления, после которых последствия могут иметь убийственный характер. Но - довольно об этом. Лучшая подруга нашему мозгу - дофамин, или тишина, или пачка глицина. Хоть и - женщины убивают. Кроваво, жестоко. И противопоставить этому можно лишь пересеченную финишную черту в забеге под названием Жизнь.»

 «Мироустройство меня не впечатляет, не вдохновляет, не позволяет понять, почему, даже не скованным путами, - нет ощущения счастия? Прогресс по сути своей штука иллюзорная, мнимая, призрачная. Ты сам себе придумываешь свои якобы многозначащие цели, сам определяешь точку отсчета и пересекаешь воображаемую черту, сам же и рисуешь в тетради градации достижений... топчась на одном месте. Ты никуда не улетишь с Земли, никогда не убежишь от самого себя, ни за что не откроешь нового себя в себе, еще одного, очередного. Но зато - новая пассия, более шикарный автомобиль, утолщение кошелька и открытие возможностей путешествия по миру, - по шарообразной тюрьме. Новые страны вскоре станут казаться приторными, пассия состарится вместе с сучьим характером, авто утратит актуальность, а грязные, кишащие микробами бумажки в портмоне не заберешь с собой в могилу. Да и кому забирать? Тебя не станет так же, как и не было до появления на свет. Жизнь - лишь миг, одно мгновение, на несколько раз моргнуть глазами. Смысл в том, чтобы успеть взять от нее всё? Как бы не так! Душевное спокойствие покупается исключительно отклонением от потребительских норм и отказом от элементарнейших материальных благ. Жертвуй собой, жертвуй семьей, жертвуй деньгами и жилплощадью, - и всё лишь для того, чтоб хоть попытаться обрести столь желанное умиротворение, воплощающее счастье. Сидя в пещере, когда это твой осознанный выбор, поедая жуков и личинок, - вот истинное счастье... на самом деле которое - миф. Даже то вымышленное, то придуманное, в погоне за которым умирают умы и разбиваются сердца, - не даст тебе ровным счетом ничего. И единственное, что остается делать, чтобы не впитаться в стену и не стать частью интерьера, - это полностью отключить мыслительный процесс. Не задумываться ни о чем, ничего не мыслить и ни о чем не размышлять, - вот единственная панацея. Всё остальное - яд.»

 Доктор Шерешевский едва успел ухватить взглядом последнее прописное слово, когда свет настольной лампы внезапно погас, издав щелчок. Фонари за окном светили, — это значило, что обесточено только само здание. Опять. Включив фонарик на мобильном телефоне, доктор встал и, отворив дверь, осторожно ступил в темноту коридора.
 Больница его встретила тревожной тишиной. Громко сглотнув, доктор начал пробираться вглубь, в надежде встретить хоть кого-то из сотрудников. Фонарик дорогого телефона светил тускло, рассеянный свет пробивался сквозь тьму максимум метра на полтора. Шерешевский в напряжении вытер пот со лба. Вся эта ситуация ему не нравилась. Обычно ему удавалось в случаях отключения электричества сразу встретить Валентину Петровну, Галину Николаевну или кого-то из санитаров, но сейчас все как будто бы вымерли. Шерешевский судорожно рыскал глазами по стенам. Ему казалось, что чудаковатые изображения вот-вот оживут, козлиная морда обретет телесую форму, и истекающие кровью руки истязаемого в аду грешника увлекут его в морскую пучину, сквозь пенные волны, где он, доктор, добравшись до бездны, встретит свою мучительную смерть.
 Шерешевский знал больницу как свои пять пальцев и мог в ней ориентироваться с закрытыми глазами, но сейчас, в состоянии душевного неспокойствия, ему показалось, что смерть близка. Он обернулся назад, чтоб убедиться, что сзади никто не нападет, а когда обернулся — ему почудилось, что с другой стороны, откуда он отвернулся, вдруг кто-то появился, кто-то жуткий и зловещий. Все его тело сжалось от страха, по спине побежали мурашки, затылок показался слабым и незащищенным. Ватные ноги перестали слушаться. Перед глазами всё настолько стало однообразным и неразборчивым, что Шерешевского пошатнуло и он коснулся плечом стены, от полной неожиданности издав жуткий вопль.
 Телефон выпал из ослабевших пальцев, со стуком упав на пол фонариком вниз. На мгновение наступила кромешная тьма. Шерешевский замер, его сердце, казалось, также остановилось. Спустя несколько секунд, показавшиеся ему вечностью, глаза привыкли к темноте и смогли рассмотреть лежащий на полу телефон, подсвечивающийся снизу, и, цепко схватив его, как утопающий — спасательную веревку, Шерешевский помчал в сторону кабинета, где так и лежали на рабочем столе ключи от авто.
 Придя в кабинет и удостоверившись, что в нем никого больше нет, доктор Шерешевский стал понемногу успокаиваться. Такое уже случалось раньше — приступы внезапной тревоги, страх, дезориентация. Любая профессия накладывает на себя свой отпечаток. Ему просто нужно расслабить нервную систему... Подпалив свечу, доктор начал делать дыхательную гимнастику. Спустя пять минут, более или менее придя в форму, Шерешевский окинул взглядом оставшиеся непрочитанными листки. Осталось не так и много, — решил доктор, возвращаясь к прерванному занятию, выбирая для изучения только те записи, что, по его мнению, имели хоть какую-то ценность.

 «Снаружи, ты смотришь, обычный человек. Но Господи - какая же буря разгорается внутри! Какая драма... Пожары лесов. Всё разрушается, камень за камнем, сыпется и обваливается, снизойдя в ничто. Ураган в груди разносит в щепки все структуры твоего сердца. Весь мир рушится, сгорает дотла, оставив после себя пепел, который годами будет обжигать все внутренние чувства. Внутри - зима, одинокое дерево с опавшими листьями, с гнущимися под тяжестью лет ветвями, а вокруг - выженное поле, и столько, сколько зима греет душу своим спокойствием и беззаботностью, столько и руины не дают спать по ночам, терзают, как хищный зверь свою добычу, пока та истекает кровью, визжит, брыкается, и в заключительных конвульсиях всё еще смотрит на солнце и видит в нем лучи надежды. Но - нет лучей, не пробивают они стену бессмысленности всего на свете, да и света нет, есть только тьма гнетущая в природе, фейерверком взрывающаяся в голове, в мозге, как раз в то самое время, когда снаружи - безмолвная во взгляде пустота, поникший внешний лик, не привлекающий внимание окружающих, и кажущееся спокойствие как никто сокроет все гложащие переживания и беспокойства. Ведь снаружи, если посмотреть, - обычный человек. Но, благо, никто давно уж и не смотрит...»

 «Мне некуда спешить, тревога зримая штука, догонит на раз-два, снимет с любого международного рейса, подставив неожиданно подножку, выписав поджопник, отрезвив от подшафе. Избавившись от необходимости беспокоиться о том, что, как ни крути, а в обратную сторону не закрутишь, человек постигает свет, льющийся из-под недр подсознательного релаксирующего, дает который тепло, блаженство абсолютного равнодушия ко всему, апатичное счастье безмолвия и веру в то, что гедонизм - это лишь отговорка бессилия, отражающая неспособность осознать истинно причины и смысл бытия. Формула до смеху сквозь слезы проста - отдаться полностью безвластию, хаосу, природе, анархическим пронырам звездного неба, где пляшут силуэты богов и их рабов, смотрящих тысячелетиями на них с упоением, а затем перенесенных душами в ад. Вся критика жизни заключена в одну мотивационную составляющую - обвинить в четкой бессмысленности появления и расстраивающих тщетных попытках структурировать сумбурную агонию инфернальной планеты, на которой время от времени происходит конец света, и через пять тысяч лет возможно с наших костей жидкости будут заправлять транспортные средства, рассуждая о том, какие пещерные люди были уникально наивными, пустив по балде все имеющиеся возможности, запрыгнув на карусель цикличного существования, но не сумев в итоге продержаться на ней, с позором наблевав. Поэтому - плевать, какие килотонны букв уходят в пустоту. Плевать, сколько-то сгорбленных фигур будет скупчено над твоей могилой, где ты будешь валяться то ли со счастливым выражением облегчения лица, то ли с гримасой всежизненных мук и претерпеваний, которые мытарствами и жестокой несправедливостью никогда не давали повода попробовать такое неизведанное счастье на вкус, - плевать. Наплевать, оставишь след в истории как великий, отстаивающий свои и всешные права человек, или про тебя будут слагать сюжеты в "Следствие вели...", - на всё плевать. Ничто не имеет смысла, ничто не ценно, всё надуманно и искусственно, всё без вкуса на восприятие, ничто не дает полный спектр эмоций, всё утонуло в унитазе, не оставив и запаха след. Жалкое, жалкое влачение. Если есть кто-то, кто наблюдает за этим всем бредом издалека, - его потех не видно края. Такой ненаполненный, конченный мир.»

 «Очередная ночь предзнаменовала пришествие темных гложущих мыслей, словно стая диких коршунов которые кружатся над своей жертвой, глумясь над ней, клюя ее, предвкушая ее. Эта жертва и жизни-то не знает, не познала и смерти прикосновение, а всё ж ее, неподготовленную, заманивает ловушка под названием "тебе ничего не надо для этого делать - всё случится само собой". Будто нерадивая девица, после колхозных танцев в ДК решившая расстаться с тем единственным, что ее отличает от других таких же кокеток, - неокрепший, неприкаянный умишко разгрызаем сомнениями, ночными ужасами о будущем и прошлом, полуночным страхом близости неминуемого и с ума сводящим осознанием о содеянных ошибках прошлых - вплоть до сегодняшнего - годов. Страх, раскаяние, корежащий будто жестяную банку сапог приступ боли о былом и теперешнем, - удушающей, не дающей мозгу думать адекватно боли, вскользь проплывшей по самой серединке сердца, эхом оставляя за собой терзающие страдания, как будто бы дальше сама жизнь вдоволь не наглумится над бедолашной судьбою своими заготовками с колюще-режущими ударами под дых. Очередная остановка. Сердца, дыхания. Пульс не ударяет волнами в спину, заставляя двигаться вперед. Уши зажаты хладнокровием, нос перестал вдыхать жизнь. Стеклянные очи вмиг разом обрели долгожданный покой, всё свое существование пытаясь что-то в напряжении развидеть. Ноги перестали гонять воздух, легкие окунулись в пустоту. Привет, земля. Здравствуй, солнце. Колосья и росточки. Лепестки тюльпана. Бесконечный космос и нескончаемый урожай людской природы. Всё так быстро растворилось. И то, что в мозгу. На уме. Быстро пришло, так же быстро и сошло. Хорошая ветрянка. В морозильной камере вдоволь отсмеюсь.»

 Это был последний листок с записью от "М.Д.". Доктор Шерешевский еще раз бегло пересмотрел отложенные листки, не пропустил ли он чего-нибудь важного, но результата это не принесло. Как и не дало ответов ни на один имеющийся вопрос. Тогда он решил взглянуть еще раз на личное дело пациента. Кажется, убийство? Доктор раскрыл папку и стал изучать детали...
 Спустя десять минут он закрыл папку, снял очки, задумался, устремив взгляд в мерцающий огонек свечи. Почти всё время его жизни, этого несчастного Дмитрова М.К., преследовали разного рода одержимости. Он не мог упокоиться, найти себя среди людей... А последние дни, перед тем как ему удалось свернуть себе шею при помощи прутьев решетки, он пребывал в полной уверенности, что лишил жизни своих соседей с прошлого места жительства, где по факту не появлялся более четырех лет. Бедная, неприкаянная душа...
 Доктор Шерешевский услыхал за дверью суетливый голос Валентины Степановны, которому отвечал приглушенный бубнеж одного из санитаров, и уже было дернулся выглянуть к ним, но сразу же передумал. Потребность в разбирательстве о природе происхождения и внезапного возникновения писанных листовок почившего пациента вдруг резко пропала. Собрав все бумаги в папку, доктор встал, крепко потянувшись, задул свечу, надел пиджак. Как раз в этот самый момент вдруг ярко засветила настольная лампа, потоком света ударив глаза. За стеной тут же послышалась возня, медицинское заведение, вернув себе способность быть освещенным, вновь наполнилось ощущением жизни и суматохи. Шерешевский, погасив лампу и выключив фонарик на мобильном телефоне, вышел из кабинета, запер дверь и отправился в архив, где оставил дело пациента "Дмитров М.К." вместе со всеми заметками. Выйдя во двор и убедившись, что все личные вещи на месте, доктор Шерешевский кивнул охраннику и, сев в машину, поехал к себе домой.