Россияночка Кн. 3 Школа выживания ЧастьII Глава 6

Глава 6 Мои родители
Васильковая моя мама. В глазах светло-васильковая нежность. Золотистые с проседью завитушки волос из под синего платочка, повязанного под подбородком. Глубокой синевы в голубой мелкий горошек платье. Это моя мама вышла на крыльцо на стук щеколды в калитке, пока я входила во дворик, занося чемодан и сумки, оставленные на уличной скамейке под тополем.
Я, студентка четвертого курса Казанского университета после комплексной месячной практики в Заполярье, Хибинах…приехала домой на короткие каникулы.
Такой я её и запомню. Улыбчивой. Летней. Ещё здоровой. Потом суровая болезнь лишит её подвижности. И я буду общаться ещё много лет с больным безвольным пожилым человеком, подсознанием и болью понимая, как она не похожа на мою любящую жизнь мамочку...
Больше года я не была на родине. Что же общего в любимых понятиях мама и родина? Когда всплывают любимые сюжеты природы, в памяти возникает образ мамы из детства...Это как единое полотно картины, на котором расцветали васильки и фиалки...хлебные колосья под ярким солнечным небом, когда мы шли хлебным васильковым полем в построенный папой новый наш дом. Это яркое полотно моего детства в родительском доме нарисованное  жизнью. Картины жизни, выписанные акварелью, маслом души и пастелями, вновь проступают сквозь память времён и разлук...   Первые шаги...Троичные походы в лес...душистые травы и первые ягоды принесённые мамой из леса в ладонях её, согретые солнцем и любовью, были духмяно сладкими...а ежевика?
Безвозмездная любовь природы и матерей вот что единит их.
Глаза её, облик, склоненную головку у печки перед Псалтирём над молитвой перед сном.
Сквозь время вглядываюсь в мамины глаза на портрете. А память  рисует новые картины воспоминаний.  Мне, взрослой, не удалось пожить с мамой, наговориться. В детстве мы с ней были целый день вдвоём. Она не работала на производстве. У неё был свой женский круг домашних дел.
Имя мамочки моей я не раз писала на ночном небе среди ярких звёзд...когда в далёкой Казани скучала по маме, по дому...
Тихий семейный вечер после ужина. Мы с папой слушаем как мама читает нам сказку «Дикие лебеди»...
Или рисовала маму среди фиалок в весеннем лесу, воображением вспоминая наши семейные походы в лес....Решили по лесу погулять, грибочков поискать. Вот развесистая черёмуха, красивая и белоснежная  у края поляны. Жимолость в розовой пене, как на празднике, бересклет в пунцовых серёжках выглядывает у тропинки. Несколько шагов и все дружно ахнули:
- Ну и синева!
Впереди, насколько только можно взглядом охватить, от неба до земли раскинулся ковёр из сине-фиолетовых цветов. Огромные глазки цветов вытягивали головки, как бы глядя изумлённо на людей.
- Какая же красота и такие душистые»!- выдохнула мама.
- Это фиалка самая лесная, самая крупная, а вид «фиалка собачья», она и самая ароматная,- сказал папа.
 Я трогала цветы пальчиками и нюхала их, приговаривая:
- Синие мои цветы, ах какие синие!!! - и не могла подняться, очарованная красотой синевы.
Несколько цветочков сорвали, поставили в стакан с  водой и отправились в обратный путь. Брат смеялся:
- Оля покажи язычок, что ты там шептала цветам?
- Я им говорила: «синие мои цветы»!
Дома стаканчик с цветами брат поставил на стол и, подшучивая, сказал:
- Посмотри-ка в зеркало, Оля. Что это там в глазах? Да у тебя две фиалки!
Мама улыбнулась и покачала головой:
- Принесла из леса фиалки в глазах. Отец, посмотри на эти « глаза-фиалки».
Или в особо трудные минуты тосковала по дому, по детству, по маме...и всплывали картинки... стряхнула с лица, с рук и с платья душистую жёлтую пыльцу и вприпрыжку побежала по улице к дому. Вошла в калитку. Брат  у колодца, наклонившись пил из ведра. А когда поднял лицо, то капли воды блестели на ресницах, капали с носа и со щёк.
- Ну, ты молодец, сестрёнка!- сказал Веня, уткнувшись в букет лицом и все лицо брата покрылось жёлтой пыльцой.
- Ах, какие синие!- выдохнул брат.
- Васильки - мамины цветы, дети, она ведь у нас Василиса с васильковыми глазами,- сказал папа и подал маме цветы. Мама с улыбкой взяла цветы и вошла в дом. Васильки стояли на столе. В комнате стало празднично и уютно.
 Очень трудно передать словами, что накоплено в сердце жизнью, что  так безмерно дорого, то чем я жила все свои годы, рассказать о маме, частью которой я являюсь, с которой  одна кровь, один характер, и как говорят , похожие черты лица.
***
Маму я помню лет с трёх. Тогда мы жили в двухкомнатной квартире большого, необыкновенно красивого, барского Красного дома. Я, послевоенная, там родилась.  Мама была уже преклонного возраста. Я была у них «поскрёбыш», так называют долгожданных детей у пожилых родителей. Вот фото, где я на руках у мамы, полугодовалая, с большим белым кружевным воротником, средь вековых пней и деревьев. Недалеко за домом, река Белая делала излучину, а вдоль реки рос лесок из черёмух, калин, ежевики, хмеля. В воскресную Троицу жители Красного дома, ходили в этот прибрежный лесок на гуляния, с которых приносили домой веточки берёз, черёмух.  На пол стелили  лесные  травы и украшали стены цветами; ромашками, колокольчиками, лютиками. 
Я росла болезненной девочкой.  Часто простужалась, и подолгу болела. Помню, как мама натирала пятки и спину  свиным топлёным салом, укутывала тёплой шалью и давала пить топлёное молоко с маслом и мёдом,. Брр, как я это не любила!
Я в малом детстве трижды тонула. Мама увидела, что я уже переодета в сухое белье папой и лежу в постели. От шока она взяла мокрые чулки и стала ими бить по одеялу со слезами, что я такая непослушная. Это от испуга, что я чуть не утонула. А мне было под одеялом тепло, щекотно и смешно. Потом ещё раз тонула, мне было лет пять. Последний, третий раз, я тонула тоже весной. Прибрежный тонкий лёд обломился, и я на льдине поплыла из озера в большую реку. Спас меня агроном совхоза и друг семьи, дядя Егор Копытов. На берегу озера всегда бывали люди, кто полоскал бельё у родника, кто приходил к роднику за водой. Или просто  среди сосен любовались природой и  белыми лебедями. После того как  тонула,  помню, как мама сидела у кровати и плакала.
На людях мама всегда ходила в платочке, потеряв в войну двух детей. Лишь дома, в саду, я видела её светлую головку непокрытой. Она заплетала  особым образом две косички из девяти прядей поочерёдно их красиво вплетая. и укладывала их корзиночкой. Из всех наших мам, мам моих подружек, лишь моя мама была светленькой, с белокурыми волосами и со светлыми,  голубыми  глазами. Такие косички и корзиночки  и мне плела мамочка.
***
Как мало я знаю свою маму… Как мало помню её… Это детские и школьные годы, пока жила рядом с родителями. Поиски своего смысла жизни, своих дорог, рано нас уводят из родных пенат.  Окончив школу, поехала черпать учительскую  романтику в село. Не посоветовалась с родителями. Просто поставила их в известность. На что мама тихо, как всегда, сказала: «самовольница».  Затем и вовсе, уехав учиться, после окончания университета, осталась там жить.  Я покинула родные места, оставила родной дом, казалось, навсегда. И так судьбой сложилось, что попрощалась с мамой. Короткие отпускные встречи не в счёт. Я была ещё студенткой, когда маму парализовало, и девять лет мы с папой помогали ей выживать. Мне было тридцать четыре, когда её не стало. Довольно ещё легкомысленный возраст, чтобы дорожить и помнить. Все это пришло с возрастом.
Наверное. Можно понять и дорожить по настоящему родителями, лишь достигнув их возраста, прожив те же страдания, с какими молодой организм не знаком и не может понять в полной мере. С большой, глубокой грустью осознаю, что маму свою, по сути-то я и не знала. Её знала, помнила девочка – школьница. А для меня – женщины она была не знакома.
 Мама не была мне подругой, не делились тайнами. Она не стала наставницей, не успела понянчить внука. Мы не вели с ней женских разговоров, о чем говорят взрослая дочь и стареющая мать.  Не передала житейской женской мудрости. Не успели…
Меня родили в сорок пять. Родителям за  шестьдесят, когда я поступила в университет. А я была студенткой и мысли мои были устремлены в будущее. Ещё не окончив географак,  я нацелилась поступать на журналистику. Родители не ограничивали меня ни в чем, и жили для нас с братом, хоть по молодости мне казалось, что они живут только для себя, ибо сколько нам не давай, нам все мало, мы хотим большего. Казалось, все двери открыты, впереди счастье, только счастье, и что его можно грести горстями, лопатами. И совсем не думалось, что родители не вечны. Конечно же, с каждым приездом в родительский дом, я замечала, что папа стал шаркать ногами, смоляные виски побелели. А мама  стала молчаливее.
И как же  неожиданна беда! С ней все зАмки рассыпаются, превращаясь в горстки пепла, сдуваемого ветрами перемен. А на ладонях и у глаз остаются бороздки, следы взросления, к которому мы ещё не готовы. Как же хочется подольше нежиться под родительским крылом. Там тепло, уют, защита, любовь.
И вот то несчастье настигло меня. Пришла та беда, за которой начинается другая жизнь. Я оканчивала четвертый курс…Был прекрасный юбилейный вечер любимого человека…Радость. Счастье. Мечты стать журналисткой. Я готовилась сдать сессию, готовилась съездить домой на каникулы и уже осенью учиться на журфаке и готовится к  защите диплома на географаке… Это переполняло меня! Все оборвалось так неожиданно – принесли телеграмму от папы: « вылетай мама при смерти»…
Маму постиг инсульт.  И я запомнила её больше такой - больной и беспомощной и не способной говорить, речь отнялась. И эти девять лет борьбы с её болезнью, мы и не верили, что она неизлечима. Бессонные дни и ночи, в которых неизвестно чего больше - любви или жалости.

Картинки  из детства и юности складывается в мозаичный калейдоскоп воспоминаний. Вот мы собираем яблоки в нашем саду...Принесли ящики, ведра, лестницу. Мне досталась самая ответственная работа. Я, как котёнок, лазила по, ещё довольно хрупким, молодым веточкам яблонь, и осторожно срывала ядрённые зеленоватые, желтоватые плоды и аккуратно подавала их папе. Мама собирала с нижних веток до которых могла дотянуться. Шли годы, яблони подрастали. Подрастала и я. Я с замиранием сердца, ждала когда выйдем всей семьёй на сбор яблок. Я поднималась всё выше по деревьям, за самым нарядным, самым вкусным яблочком и кричала:


- Мама! Лови! Это тебе, оно самое сладкое и вкусное. А папа добавлял:
- Это сорт «Боровинка», очень душистое яблоко.Сначала собирали нежный Белый налив. Затем Астраханское Белое. С Грушовки в первый сбор выборочно собирали те, что крупнее и румянее.  Вот ящики, корзины, вёдра полны прекрасных сочных, первых плодов из нашего сада. Когда ж это в этих суровых местах выращивались такие яблоки!
- Труд не пропал даром,- сказал папа.
 - Отменный урожай! Яблочный дух стоял по всей улице.
Яблоки красовались в вазах, на тарелках, просто россыпью лежали  на скатерти. После сбора пили душистый, с яблоками чай. Так любила мама. И приучила меня. Я полюбила яблочные чаи.

Мамочка моя была улыбчивой и тихой. Больше молчала, слушая других. В семье нашей молчание, тишину, предпочитали, а говорили мало, лишь по делу. Много читали.  А когда мама ложилась спать…мы с папой у радиоприёмника слушали  оперу по «Театр у микрофона» и пили  яблочный чай с печеньем и вареньем.
***
А заветные стёклышки памяти складываются  в один узор. Летом женщины и дети ходили собирать ягоды в совхозный сад. Мама ходила тоже. Однажды я упросила маму взять меня по ягоды. Мне было лет десять. В обед я упала среди ягод в обморок. Меня отходили и отправили домой. Мама получила от папы выговор… а я больше не ходила. Мама  из леса для меня приносила вкуснейшую  ароматную ежевику. И даже кустики посадила вдоль забора, чтобы «Оля всегда могла кушать ежевику». Папа ворчал, «что эту заразу уже не выведешь из сада и, что она плодоносит лишь под пологом леса»…
Из гостей мама в платочке приносила сладости, конфетки. Сама не ела, а несла мне.  А мамы подружек,  ничего не приносили. Знаю и современных женщин, которые балуют себя, любимых, сладостями, орешками, изюмом. Я же не могу себе этого позволить, несу своим сыночкам, не представляю, как бы я ела одна, и что бы мне сказала на это мама, может быть бы кротко улыбнулась в кончики платка…, но это просто не возможно. Я же дочь моей мамы, а значит, я такая же.
После поездки в село Слакбаш, я заболела скарлатиной, мне шесть лет. На сорок дней меня закрыли в инфекционную больницу. Мама ежедневно приносила вкусности. Мама стояла под окном и плакала, я стояла у окна и тоже плакала. И обе говорили друг другу:
 - Не плачь.
- Что тебе принести, - спрашивала мама.
- Ничего не надо, сама приходи,- отвечала я.
Сколько же было этих больниц! Вот я лежу на кровати, завтра меня кладут в больницу с ревматизмом и пороком сердца. Мама сидит рядом на стуле. Плачет мама, плачу я.  Вечер. Почти ночь. Папе утром на работу. Подошёл, положил руки на плечи маме:
- Полиартрит - не полиомиелит, я тоже болел, подлечат, не плачьте,- сказал и увёл маму.
Раньше зимы были и очень морозные, и  метельные. Мама приходила встречать меня в школу с огромной клетчатой шалью с кистями. Только одна моя мама! Мне десятикласснице было стыдно. Я просила, умоляла её не приходить. Но она встречала меня уже на повороте улиц, когда подружки расходились, и мне надо было идти одной. Обе с этим смирились.
Мама была тихая, но упрямая до строптивости, и я от неё унаследовала эти черты, борюсь с собой, но не всегда совладаю, частенько повторяю про  себя: «вот ведь, мама рОдная»… Я понимаю свой максимализм - мне или всё и сразу или ничего. Это  у меня  от мамы. И категоричность тоже. Если человек не по душе был маме, она не общалась  с ним, а тихо исключала из своего общения. Я точно такая – «мама рОдная».
Мама не любила показывать своих слёз. Уже взрослая, я видела, как украдкой она вытирала слёзы кончиком головного платка. И неожиданно заметила за собой эту же мамину  привычку: плакать тихо, даже истерично тихо и утирать слёзы уголком платка или  рукавом.
Перестроечные трудные времена. Выживаем. Перешиваю свои вещи детям. Сынишке свою чёрную шубу на детскую шубёнку. Приёмным: белый польский плащ на плащик и белое любимое  венгерское пальто «деми» на пальтишко. Распарывая вещи вижу на всех трёх с внутренней стороны написанную руками мамы молитву... «Отче наш...сбереги дочку Олю....» слёзы из глаз...по сердцу...душе...светлые  благодарные...Приходит прозрение...озарение: так вот почему всё ладилось, счастье улыбалось мне, намоленное мамиными молитвами.......Я жила как у боженьки за пазухой пока она была жива.
Родительский дом. Как же мало дней я в нём провела с родителями. То занятия в школе, в кружках, по полгода ежегодно лежала в больницах- то почки больные, то порок сердца, то санатории, то поездки к родным летом…И вот молоденькой покинула родные пенаты…Остались лишь воспоминания со слезами на глазах и болью под ложечкой от чувства неискупленной вины…А сколько же тихих слёз выплакала моя мамочка?
С возрастом, всё чаще мыслями обращаюсь к родителям, к маме и с благодарностью, и с виной, что не получили от меня того тепла, нежности и любви, которое я сейчас готова отдать им…Как жаль, что не могу прижать их к себе, обнять и даже поплакать, сказать заветные слова любви любимой мамочке. Все раскаяния оказались поздними…Она моих чувств в старости не получила…А ведь мне сейчас столько же лет, сколько было ей тогда…
Воспоминания о маме - не подаренные ей цветы при жизни. Мамочка, мама, Василиса моя прекрасная! Подарить бы сейчас охапку васильков полевых!  Сделать на память  фото улыбки твоих васильковых лучистых глаз...
Сноха наша, Еленочка, жена Вениамина очень, уважала маму и говорила мне, молодой, что это мудрейшая из женщин. Оценить я смогла лишь сейчас, прожив длинную - короткую жизнь...
***
Папа. Мой самый дорогой. Самый родимый человек.
Папа возвращался с работы и мы его очень ждали с мамой. На столе уже стоял ужин. Папа спокойно, не спеша, умывался, проходил в дом. От него шёл такой вкусный запах дерева, стружки... И в доме всё освещалось каким-то тёплым светом отца, которого мы любили. Он, молча  снимал пиджак, неизменно вешал его на створку двери, проходил в комнату, переодевался. Дом наполнялся папой, вкуснейшим запахом смолистой сосновой древесины. Он садился за стол. Мама, сидевшая у печки на табуреточке, вставала и разливала суп из чугунка. Были и кастрюли, но из чугунка наваристее. А я крутилась у стола в ожидании папы. Хлеб на столе и  приборы. Неизменно, соления: помидоры сочные бочковые, капуста кочанная, нарезана крупными листьями и заправленная душистым  подсолнечным маслом. Папа садился за стол, садилась и я. Мама подавала горячие щи или борщ, так любимые в нашем доме. Горчица всегда стояла на столе, самая вкусная, как говорили соседи. На огуречном рассоле и рюмкой водочки, сладкая, ядрёная, слёзы из глаз...и очень вкусная. Папа  брал хлеб, резал его средними ломтями, не тонко и не толсто. Клал его на тарелку или каждому из нас по кусочку. Улыбался и спрашивал как прошёл у нас день. Выслушав маму, что в доме всё хорошо. Ну и меня тоже.Тихо говорил: у меня на работе тоже всё хорошо. Брал ложку и мы ужинали. Я смотрела на папу во все глаза и любовь переполняла меня,  как же я любила эти миндальные тёмные глаза, очень мягкие, излучающие любовь и понимание, и весь его красивый образ.  Папа был красив всегда. И кушал папа красиво.  В зависимости от настроения, приговаривал:
- А борщ  сегодня необыкновенно вкусен!
- Спасибо, Василиса,- и приступал кушать мясо.
Мяса никогда не жалели, варили большими кусками и уже на столе резали его. Я кушала без жиринки, постненькое. Мне и откладывали такое. Чай папа пил  по особенному. В большой солидный бокал он клал 3-4 ложки любого варенья, потом клал сахар. И пил очень горячий, почти кипяток, как впрочем, и всю еду  папа любил с «пылу  с жару», горяченькое. Этим наедались А вот часа через два, ближе к девяти вечера, пили чай с блинами с маслом, с пирогами с разной начинкой. Папа их тоже любил горячими, свежими, только с печи. Холодное у нас никогда никто не ел; в сарае жили животные это всё доставалось им, остатки со стола. Я не помню чтобы варили супы на два дня, или кашу. Если только гречневую, которая хороша с холодным молоком. После ужина родители вели разговор  о дневных делах. И планах на завтра подсчитывали бюджет, говорили  о делах. Так в семье подводили итог дня. Затем папа брал газету и читал новости. Включали телевизор и смотрели фильмы. Я так любила эти семейные вечера: ещё топилась печь, ещё трещали дрова, которые подкладывал папа... Спокойные тихие разговоры...
Крыша моего дома! Под ней так надёжно, так спокойно и так хочется поговорить с папой о чём-то важном, беспокоящем. А он? Он никогда не даст готового ответа. Он предложит рассуждение и несколько вариантов решения на выбор. А я потом ночью думаю и выбираю один из предложенных папой доводов. После его ухода мне этого так часто не хватает. Так не хватает мужского папиного слова, помощи, совета, рассуждения. Его голоса. Его внимания ко мне. Я ему безмерно доверяла. Прислушивалась.  Впрочем, как и мама. Мама часто говорила: надо посоветоваться с папой. Это было главным мерилом жизни в семье: посоветоваться с папой. У нас, конечно, были с мамой свои секреты. Женские.
Папа например не любил, когда мы сорили деньгами «направо и налево»... Он этого не одобрял! В семье была на учёте каждая копейка. Не сказать, чтобы он проверял траты мамы, но когда видел какие-то новые вещи в доме и понимал что они стоят денег и немалых, он спрашивал: для чего это вы тратите на безделушки такие деньги. Я росла, взрослела. Конечно, детские запросы становились более взрослыми, например: девочки, мы носили простые чулки, но уже в девятом классе я стала покупать себе чулки шёлковые. Папа согласился, что одна пара таких чулок должна быть у девочки. На выход. А вот когда он увидел у меня капроновые чулки со стрелкой, посмотрел строго и сказал, что это уже баловство, дав понять что он недоволен. Этого было достаточно. Маме конечно же хотелось меня побаловать тоже. Иногда она позволяла мне какие-то девчачьи хотелочки, добавляя: а вот об этом папе говорить не обязательно, или: об этом папе мы не скажем. Ибо я честно  всё рассказывала отцу.
Папу уважали все. В разговорах он выслушивал всех молча, а собеседники ждали его последнего короткого заключительного мнения. Казалось, у папы нет недостатков, правда иногда он мог вспылить что-то высказать в настроении, но переживал сам этот срыв, быстро отходил и просил прощения. А ещё у него была черта основательной медлительности. У мамы, при её тихости и покладистости, внутри жил огонь. Вспоминается случай, когда табурет для растопки печи  развалился от старости. Мама об этом сказала папе. Ну папа сказал, что да, надо сделать.  Прошло два дня, а нового табурета так не появилось... А мама же растапливала печь рано утром сама... и  к вечеру перед ужином ей это табуретка была очень необходима. Она,  сгоряча, сколотила сама табурет для себя: взяла две досочки, прибила к ней крышку. Папа увидев это, усмехнулся. Мама поджала губки. Вечером, читая газету на этом табурете, мама упала с развалившегося табурета. Конечно же на другой день появился красивый образцовый табуретик сделанный руками папы.  Он долго служил. Этот табурет был атрибутом в семье. Сидя на нём растапливали печь. У печи, приходя с улицы морозным днём  грелись у огня открытой печи. Когда приезжал брат, зимой, курил болгарские сигареты, привозимые только сюда домой и курил для меня лично. Я любила с детства огонь, запах дыма. Эти сигареты «Золотое руно» ароматические, издавали такой вкусный запах.... Открывая печь брат сидел курил и выпускал кольца дыма в открытую дверку... как же я любила эти моменты умиротворения.... вся семья дома, в  тихие разговоры, общение, улыбки, смех самых любимых людей. Не знаю от чего, но мне нравится когда мужчины курят, люблю дымок, задумчивые глаза... Курение - это не баловство ...Это  ритуал, или для хорошего настроения, или для успокоения души... На лице всё написано: каждая чёрточка лица рассказывает, что у курящего в душе. Курили не часто в нашем доме. Это скорее было каким-то удовольствием. Я  научилась «закрадывать 2-3 сигаретки» они всегда у меня были в загашнике. А так как в доме не баловались сигаретами, то они когда-то заканчивались. А иногда отец или брат искали сигаретку спрашивая друг друга нет ли, оказывалось что сигарет нет. И тут я доставала по сигаретке моим дорогим людям. Удовлетворённая подаренным «спасибо», радостью возможности подарить несколько добрых минут. Никогда не задумывалась для чего курят. Вредно ли это, нужно ли это, просто в нашем доме курили мужчины.
Это действо мне нравилось И когда у костра будучи  студентами, наши некурящие ребята закуривали сигарету, сидели у костра, задумчивые слушали гитару. А вокруг в ночное  небо улетал, дымок я любила смотреть в эти лица друзей, так много они говорили о внутреннем мире. И конечно же сигареты заканчивались когда-то. Но появлялись моменты когда их очень хотелось закурить нашим мальчикам и вот тут-то у меня всегда находилось несколько штук, чтобы порадовать ребят сигареткой... Тихая радость от доставленного им удовольствия.
Папа - это то что живёт во мне эта часть моего сердца, моего спокойствия, моей жизни, моя уверенность в море жизни. Ожидание встречи с ним.... как это передать словами.... Папа - это часть меня, это я как его продолжение. Я думаю его мыслями. Я живу его поступками. Я поступаю как он как бы одобрил, как бы он поступил, сверяя свою жизнь с его мнением, которое утвердилось во мне. Папа это кумир. Папа это идеальный образ. Папа - это идеал и недосягаемый образец,  полный эмпатии, который живёт во мне.
И вот уж давно мои родные смотрят на меня, нмой дом с небес, хранят его и меня...И я завершаю данное себе слово . Оживить, вдохнуть, продолжить слово о своих любимых и дорогих... Пытаюсь найти их следы в архивах, документах, вспоминаю рассказы и размышляю...Пишу о них, пишу сагу о своей семье...