Затерянный город Убар

Пустыня Руб-эль-Хали и затерянный город Убар

Утро застало их на окраине цивилизации. Джипы, нанятые Баэлем, стояли у последнего каменного столба с указателем, за которым начиналось то, чего нет на картах — Пустой квартал, Руб-эль-Хали, величайшая пустыня мира. Воздух здесь был уже совсем иным, чем в Маскате: сухим, горячим, обжигающим горло при каждом вдохе. Ветер гнал по песку тонкие струйки, похожие на змей, и эти песчаные змеи уползали вдаль, в никуда, в бесконечность.

Виктор Марьянович стоял у капота, в безупречном бежевом костюме из тончайшей шерсти, лаковые ботинки его сияли даже здесь, посреди первозданного хаоса. Рядом с ним, закутанная в легкий шарф, Ирина щурилась на солнце и улыбалась — той особенной улыбкой женщины, которая чувствует себя в безопасности рядом с сильным мужчиной.

— Вы уверены, что машины выдержат? — спросил Пенкин, с сомнением глядя на песчаные гребни вдалеке. Он был в шортах, футболке с надписью "I ;; SPB" и панаме, которая делала его похожим на переросшего пионера.
— Пеня, — вздохнул Виктор Марьянович, — это не «Нива» двадцать первого года с пробегом по Колыме. Это специально подготовленные внедорожники. Они выдержат. Вопрос в том, выдержишь ли ты.

— Я выдержу всё, кроме голода и жажды, — парировал Пенкин. — А у нас там, надеюсь, будет и то и другое?
— Будет, — коротко ответил Баэль, появляясь из-за машины. На нём, как всегда, было чёрное пальто, и даже пятидесятиградусная жара, казалось, не касалась его. — У нас будет всё. И даже больше.

Ржевский, в безупречной красной ветровке, поло и джинсах, белые кожаные кеды на ногах, поправил солнечные очки и усмехнулся.
— Мессир, Вам правда не жарко?
— Жара и холод, поручик, — отозвался Баэль, — всего лишь иллюзии. Как и многое в этом мире. Идёмте. Нас ждёт Убар.

Лиза сидела на заднем сиденье, прижимая к себе Розового Пса. Синий ошейник на его шее блестел на солнце. Она смотрела в окно на бескрайнее море песка и думала о том, что где-то там, под этими барханами, спят города, которым тысячи лет. И может быть, их жители тоже когда-то сидели в таких же машинах и смотрели на бесконечность, только машины у них были другие — верблюды. И мысли были другие. А может, те же самые.

— Ты как? — спросил Ржевский, забираясь рядом.
— Я — как песок, — ответила Лиза. — Сыпучая. Но держусь.

******

Дорога в Убар была долгой. Сначала еще попадались редкие кустики верблюжьей колючки, потом исчезли и они. Остался только песок — белый, желтый, розоватый, рыжий, он переливался под солнцем, создавая миражи. Вдалеке то и дело возникали озера, пальмовые рощи, даже города с минаретами — но стоило подъехать ближе, как они исчезали, растворялись в дрожащем воздухе.

— Миражи, — сказал Баэль по рации. — Пустыня показывает человеку то, что он хочет увидеть. Кто-то видит воду, кто-то — тень, кто-то — город своей мечты. Но подходить близко нельзя. Мираж обманывает.

— А что видите вы, Мессир? — спросила Ирина.
Пауза. Потом тихий, ровный голос:
— Я вижу то, что есть на самом деле. Пустоту. Но в этой пустоте — всё.

Через четыре часа пути впереди показались очертания чего-то, что не было миражом. Среди бесконечных песков возникли каменные стены, башни, зубчатые стены — остатки древнего города, который время и песок так и не смогли поглотить полностью.

*******

Убар предстал перед ними не как город живых, а как скелет города, его каменный остов, который пустыня, словно хищник, всё ещё обгладывала, но не могла догрызть до конца. Это было зрелище, достойное кисти художника, который любит рисовать руины — потому что в руинах больше жизни, чем в новостройках. Стены, сложенные из плит песчаника, местами возвышались на добрых пять-шесть метров, местами же были срезаны под корень, как трава косой, и от них остались лишь неровные фундаменты, вросшие в землю так глубоко, что, казалось, сама планета не желает отпускать эти камни. Цвет стен менялся в зависимости от времени суток и положения солнца — на рассвете они были розовыми, как лепестки дамасской розы, в полдень — золотистыми, словно вылитыми из расплавленного металла, а на закате, который уже начинал подкрадываться к горизонту, они горели багровым, как старая, запёкшаяся кровь.

В центре городища зияла огромная воронка — след катастрофы, погубившей город. Говорят, что Убар провалился под землю в одну ночь, наказанный за грехи своих жителей, которые забыли богов и поклонялись только золоту и ладану. Воронка эта была глубиной метров тридцать, и на дне её, в сумерках, уже зажигались первые тени, похожие на призраков, бродящих по улицам мёртвого города. По краям воронки, на уцелевших участках стен, виднелись остатки башен — квадратных, массивных, с узкими бойницами, из которых когда-то лучники стреляли по врагам, а теперь только ветер завывал свою бесконечную песню.

Археологи, работавшие здесь в девяностых, оставили после себя раскопы, траншеи, и кое-где были видны фрагменты древних стен, сложенных ещё в железном веке. Рядом с воронкой стояли остатки крепости — более поздней постройки, средневековой, но тоже уже мёртвой. В её стенах ещё угадывались ворота, арки, даже ниши, где когда-то стояли светильники. И над всем этим, над руинами, над воронкой, над пустыней, висел тот самый запах, который ни с чем не спутаешь — запах времени. Не тления, не смерти, а именно времени — сухой, горьковатый, вечный.

— Боже, — прошептала Катюша, выходя из машины. — Это же... это как будто сон. Который стал явью.

— Это и есть сон, — отозвался Баэль, подходя к краю воронки. — Сон, который снится пустыне уже две тысячи лет. И она никак не может проснуться.

Они бродили среди руин, касаясь руками нагретых камней, вглядываясь в трещины, где когда-то, возможно, хранились сокровища. Пенкин нашёл какую-то глиняную черепку и вертел её в руках с таким видом, будто это Святой Грааль.
— Интересно, — бормотал он, — сколько веков этой штуке? И кто её сделал?
— Тысяча, может, две, — ответил подошедший гид-бедуин, молодой парень в белой кандуре. — Здесь много такого. Но лучше не брать. Души умерших не любят, когда забирают их вещи.

Пенкин поспешно положил черепок на место и вытер руки о штаны.

*****

После осмотра руин их ждала прогулка на кораблях пустыни. Верблюды — огромные, лохматые, с презрительным выражением на мордах — стояли на коленях, ожидая седоков. Пенкин подошёл к своему с явной опаской.
— А он не плюётся? — спросил он бедуина.
— Только если не понравишься, — серьёзно ответил тот. И добавил после паузы: — Шучу. Не плюётся. Но может.
— Обнадёжил, — вздохнул Пенкин и полез в седло.

Катюша, напротив, взобралась на верблюда легко и грациозно, будто всю жизнь только этим и занималась.
— Пеня, держись за луку! — крикнула она, когда верблюд поднялся.
— Я держусь! — донеслось в ответ. — Я за всё держусь! И за луку, и за жизнь, и за надежду!

Караван двинулся в пустыню. Ритмичный шаг верблюдов, покачивание, жаркое дыхание ветра — всё это создавало ощущение, что время остановилось, что они — караванщики древности, везущие ладан в далёкие страны. Лиза, сидя на верблюде рядом с Ржевским, держала Розового Пса на коленях. Пёс смотрел на бескрайние пески своими стеклянными глазами и, казалось, тоже чувствовал эту вечность.

— Ты знаешь, — сказал Ржевский, обращаясь скорее к себе, чем к ней, — когда я был здесь давно, мне казалось, что пустыня — наш враг. А сейчас я понимаю: пустыня не враг и не друг. Она просто есть. Как вечность. И нам в ней отведено только мгновение.

— Красиво сказал, — отозвалась Лиза. — Запиши, а то забудешь.
— Я такие вещи не записываю, — усмехнулся Ржевский. — Они сами записываются. В костях. В крови. В памяти.

Верблюды шли около часа, обходя барханы, поднимаясь на гребни и спускаясь с них. Солнце клонилось к закату, и пустыня начала менять цвета — золото становилось медью, медь — пурпуром, пурпур — фиолетовым. Это было зрелище, от которого захватывало дух.

Наконец впереди показались шатры — бедуинский лагерь, разбитый в низине между барханами. Несколько чёрных палаток из козьей шерсти, костёр, дым от которого поднимался прямо вверх, потому что ветер стих, и несколько фигур в длинных одеждах, ожидающих гостей.

— Прибыли, — сказал Баэль, спрыгивая с верблюда с лёгкостью, удивительной для его возраста и для его пальто.

*****

В палатке было сумрачно и прохладно. Толстые стены из козьей шерсти не пропускали жару, и внутри царил тот благословенный полумрак, который кажется раем после палящего солнца. Гости уселись на подушки, разложенные прямо на песке, устланном коврами. В центре, на низком столике, уже дымились блюда.

Первым подали суп. Это была не та жидкая водичка, которую подают в городских ресторанах и называют "супом дня". Это было варево, достойное богов — густое, наваристое, из чечевицы и бараньего бульона, сдобренное такими специями, что от одного запаха кружилась голова. В супе плавали кусочки мяса, которые таяли во рту, и когда Пенкин отправил в рот первую ложку, его лицо приняло такое выражение, будто он только что прикоснулся к истине бытия.
— Это... — выдохнул он, закатывая глаза, — это не суп. Это жидкое блаженство. Если бы я был султаном, я бы ел только этот суп. И больше ничего.

Катюша толкнула его локтем.
— Пеня, ты сейчас пускать слюни будешь.
— Уже пускаю, — честно признался он, хлебая дальше.

Главное блюдо принесли на огромном медном подносе, который едва помещался на столике. Это была манди — рис с мясом, приготовленный в подземной печи. Рис был рассыпчатым, каждое зернышко отдельно, но при этом пропитанным мясным соком и ароматом специй так, что, казалось, сам воздух вокруг него стал золотистым. Мясо — целый молодой барашек — лежало сверху, покрытое хрустящей корочкой, под которой скрывалась такая нежность, что она отделялась от костей от одного прикосновения.

Рядом, в глиняных плошках, стояли закуски: тахини — кунжутная паста, нежная и маслянистая, с лёгкой горчинкой; баба гануш — запечённые баклажаны, растёртые в пасту с чесноком и лимоном, от которых пахло дымом и солнцем; и салат из свежих овощей — помидоров, огурцов, лука, политых оливковым маслом и лимонным соком, такой свежий и хрустящий, что казалось, эти овощи только что сорвали с грядки, хотя вокруг на сотни километров был только песок.

Бедуинский хлеб, лепёшки, испечённые прямо на углях, подавали отдельно. Они были горячими, пузырчатыми, пахли дымом и мукой, и когда Лиза отломила кусочек, из него повалил пар. Она макнула хлеб в тахини, отправила в рот и закрыла глаза. Розовый Пес, сидевший у неё на коленях, казалось, тоже принюхивался и одобрительно моргал.

Но главным чудом этого вечера была вода. Её подали в медных кувшинах, покрытых изнутри оловом, чтобы вода оставалась холодной. Вода была не простая — из древнего колодца, который бедуины использовали тысячи лет. Когда Ирина налила её в глиняную кружку и поднесла к губам, она почувствовала вкус, которого не знала раньше. Вода была прохладной, чистой, но при этом у неё был вкус — неуловимый, почти призрачный вкус земли, камня, времени. Казалось, пьёшь не воду, а саму историю этой пустыни, все караваны, что проходили здесь, все жизни, что ушли в песок.
— Такое ощущение, — сказала она тихо, — что я пью вечность.
— Так и есть, — кивнул старый бедуин, сидевший у входа в палатку. Он не представился, но его присутствие чувствовалось каждым. — Эта вода из глубины. Там, где время остановилось.

После ужина подали чай — горячий, сладкий, с травами, от которого внутри разливалось такое тепло, что, казалось, даже пустыня за окном стала чуточку добрее. И когда все уже откинулись на подушки, сытые и счастливые, старый бедуин поднялся и подошёл к Лизе. В его руках была горсть фиников — самых обычных, но в то же время необыкновенных, потому что они лежали на высушенной солнцем ладони, как драгоценности.
— Для тебя, дочка, — сказал он на ломаном английском. — Ты похожа на ту, что ждёт. Ждёт и верит. Пусть эти финики напомнят тебе: даже в пустыне есть сладость.

Лиза приняла дар с поклоном, и на глазах у неё выступили слёзы. Розовый Пос, сидевший рядом, ткнулся носом в её руку, словно говоря: "Я здесь. Я с тобой".

******

Когда солнце совсем село и небо стало тёмно-синим, почти чёрным, все вышли из палатки. Звёзды здесь были совсем иными, чем в городе. Их было так много, что они сливались в сплошное сияние, и Млечный Путь висел над головой, как огромная светящаяся дорога, уходящая в бесконечность.

— Никогда не видел столько звёзд, — прошептал Пенкин, задрав голову. — Катюша, смотри, это же... это же как будто мы в планетарии, только настоящем.

— В планетарии звёзды мёртвые, — сказал Виктор Марьянович. — А здесь — живые. Они дышат. Они смотрят на нас.

Они сидели на песке, глядя в небо, и каждый думал о своём. Пенкин держал Катюшу за руку. Ирина положила голову на плечо Виктору Марьяновичу. Ржевский сидел чуть поодаль, обхватив колени руками, и смотрел на звёзды с тем особенным выражением, которое бывает у людей, видевших смерть. Лиза прижимала к себе Розового Пса и улыбалась.

— А знаете, — вдруг сказал Виктор Марьянович, — я вспомнил одну бедуинскую сказку. Про финики. Хотите расскажу?

— Хотим, — ответили все хором.

— В древние времена, когда боги ещё ходили по земле, жил в этих краях бедный пастух по имени Халед, — начал он. — Был он беден, как пустыня, и так же, как пустыня, мудр. Однажды, в самый жаркий полдень, когда даже ящерицы прячутся в норы, увидел он у колодца старца. Старец был одет в лохмотья, но глаза его горели огнём, которого Халед не видел ни у кого.

— Дай мне воды, — попросил старец. — Я иду три дня и три ночи.

Халед зачерпнул воды из колодца и подал старцу. Тот напился и сказал:

— Ты добр. За это я научу тебя тайне.

— Какой тайне? — спросил Халед.

— Тайне финиковой пальмы, — ответил старец. — Знаешь ли ты, что финик — это не просто плод?

И старец рассказал Халеду, что в каждом финике спрятана память. Косточка — это прошлое, то, из чего всё выросло. Мякоть — это настоящее, то, что мы едим сейчас. А сладость, которая остаётся во рту — это будущее, то, что будет с нами после. И если человек ест финик с благодарностью, то все три времени соединяются в нём, и он становится мудрым.

Халед удивился: — А что же делать с косточкой? Выбрасывать?

— Ни в коем случае, — покачал головой старец. — Косточку нужно посадить. Потому что из неё вырастет новая пальма. И через много лет кто-то другой будет есть финики с этой пальмы и вспоминать тебя. Так человек оставляет след в пустыне. Не камнями, не дворцами — а жизнью.

Старец исчез, а Халед посадил косточку. И через много лет вокруг его дома вырос целый сад. И все, кто проходил мимо, останавливались, ели финики и благодарили Халеда. А он стал самым богатым человеком в округе. Богатым не золотом — а памятью тех, кто его помнил.

— Красивая сказка, — сказала Лиза, когда он закончил. — И очень правильная. Мы все — как эти финики. У каждого есть прошлое, настоящее и будущее. И каждый хочет оставить след.

— А вы, Виктор Марьянович, — спросила Ирина, — какой след хотите оставить вы?

Он помолчал, глядя на звёзды.
— Я хочу, чтобы меня помнили не как жестокого наказателя, а как человека, который умел строить. Не дворцы из песка, как в той притче, а что-то настоящее. Что останется после меня.

— У тебя уже есть, — тихо сказала Ирина. — Я. И твои дела. И те, кого ты спас, а не наказал.

Виктор Марьянович обнял её и поцеловал в макушку.

*******

Разговор затянулся, под звёздами, под тихий шелест ветра. Говорили о жизни, о смерти, о том, зачем люди ищут потерянные города. И каждый находил свой ответ.

— Я думаю, — сказал Ржевский, — что мы ищем не города. Мы ищем себя. Свою молодость, свои надежды, свои ошибки. Убар — это просто зеркало. В нём каждый видит своё.

— А я вижу просто камни, — признался Пенкин. — Красивые камни. И мне хорошо от того, что они есть. Что кто-то до нас их строил, а мы теперь смотрим и удивляемся. Это и есть бессмертие, да? Когда через тысячи лет кто-то смотрит на твою работу и удивляется.

— Для этого не нужно строить города, — сказала Катюша. — Достаточно просто жить хорошо. И чтобы тебя помнили.

Лиза молчала. Она гладила Розового Пса и думала о том, что этот пёс — её город. Её крепость. Её память. И пока он с ней, она не одна.

Когда разговоры стихли, и все уже готовились идти в палатки, Баэль поднялся. Его фигура в чёрном пальто на фоне звёздного неба казалась вырезанной из обсидиана. Он поднял руку, призывая к тишине, и заговорил. Голос его звучал ровно, торжественно, как орган в пустом соборе. Он говорил на латыни, и слова его падали в тишину, как камни в глубокий колодец.

"Audite, viatores, qui per deserta errantis,
Qui quaeritis urbem sub arenis latentem.
Non lapides, non muri, non aurea tecta manent vos,
Sed pulvis et umbra, et venti saeculorum.
Iram, quam petitis, non est in vallibus illis —
Iram in cordibus vestris constructa est.
Fundamenta eius — dolores et gaudia vestra,
Muri eius — labores, quos pertulistis.
Portae eius — amores, quos perdidistis,
Et turres eius — spes, quae numquam peribunt.
Nolite quaerere urbem sub harenarum cumulis —
Quaerite urbem intra vos, in silentio noctis.
Ibi invenietis thesauros, quos nulla eripiet oblivio,
Ibi manet rex vester, qui vos semper amavit.
Et cum primum lucem videbitis novam,
Scitote: non soli estis in hoc universo.
Nos omnes sumus una civitas, unum corpus, una anima,
Sub eodem caelo, pulvis, et in pulverem revertemur."

Когда он закончил, наступила такая тишина, что было слышно, как дышит песок. Все смотрели на него, заворожённые, не в силах произнести ни слова. И тогда Виктор Марьянович, после долгой паузы, начал переводить. Голос его звучал глухо, проникновенно, с той особенной интонацией, которая бывает только у больших поэтов:

"Внемлите, путники, бредущие сквозь пески,
Ищущие град под толщей вековой.
Не камни, не стены, не золото ждет вас там,
Но прах, и тени, и ветер времен.
Ирам, что ищете вы, не в этих лежит песках —
Ирам в сердцах воздвигнут ваших самих.
Основание его — скорби и радости дня,
Стены его — труды, что вынесли вы.
Врата его — любовь, что утратили вы,
И башни его — надежды, что не умрут.
Не ищите град под грудами дюн —
Ищите град внутри, в безмолвии ночи.
Там обретёте сокровища, что не украдет забвенье,
Там царь ваш ждет вас, что любил вас всегда.
И когда вновь увидите свет зари,
Знайте: не одиноки вы в этой вселенной.
Мы все — один град, одно тело, одна душа,
Под небом одним, прах, и в прах возвратимся."

Наступила тишина. Только ветер тихо шелестел песком, и где-то далеко завыл шакал. Пенкин шмыгнул носом. Катюша вытерла глаза. Ирина прижалась к Виктору Марьяновичу. Ржевский смотрел в небо и, кажется, впервые за долгое время не хотел ни шутить, ни язвить.

— Это... это было великое, — прошептал Пенкин. — Мессир, вы... вы не человек.
— Я и не человек, — просто ответил Баэль. — Но иногда я жалею об этом.

*******

Ночь опустилась на пустыню окончательно. Все разошлись по палаткам, уставшие, полные впечатлений и той особенной тишины, которая бывает только после долгих разговоров под звёздами.

Лиза лежала в своей палатке на тонком матрасе, укрывшись шерстяным одеялом. Рядом, прижавшись к её боку, лежал Розовый Пёс. Сквозь полог палатки были видны звёзды — миллиарды звёзд, таких ярких и близких, что, казалось, до них можно дотянуться рукой.

Она гладила пса по голове, и в этом жесте было столько тепла, столько нежности, что даже ночной холод не мог проникнуть в эту маленькую вселенную, созданную из двух существ — женщины и игрушечной собаки.

— Знаешь, Розик, — прошептала она, — сегодня был удивительный день. Я видела город, который умер две тысячи лет назад. Я ела хлеб, испечённый на углях, и пила воду из колодца, которому тысячи лет. Я слышала сказку про финики и стихи на латыни, от которых хотелось плакать. И звёзды... такие звёзды, каких я не видела никогда.

Пёс моргнул своими стеклянными глазами.

— А ты знаешь, что я поняла сегодня? Что все эти города, все эти цивилизации, все эти люди, которые жили здесь тысячи лет назад — они были такими же, как мы. Они любили, ненавидели, боялись, надеялись. И у них тоже были свои игрушечные псы, наверное. Только они были из глины, из дерева. А ты — из розового пластика. Но суть одна. Мы все ищем одного — чтобы нас кто-то ждал. Чтобы было к кому прижаться ночью. Чтобы было с кем молчать под звёздами.

Она замолчала, глядя на небо.

— Я люблю его, Розик. Того, кто далеко. И эта любовь — как пустыня. Бескрайняя, иногда пустая, иногда страшная. Но в ней есть оазисы. Такие, как сегодня. Как этот вечер. Как ты. И пока есть оазисы, можно идти дальше. Можно терпеть жару и холод, можно мириться с миражами. Потому что знаешь: где-то там, впереди, есть вода. И пальмы. И покой.

Пёс ткнулся носом в её руку.

— Спи, малыш, — прошептала Лиза. — Завтра будет новый день. Новая пустыня. Новые звёзды. А пока — спи.

Она закрыла глаза. В палатке было тихо, только слышалось её ровное дыхание и далёкий, едва уловимый шелест песка за стеной. Розовый Пёс лежал, не двигаясь, охраняя её сон. И в его стеклянных глазах отражались звёзды — те самые, что видели Убар, и караваны, и древних царей, и эту странную женщину из далёкой северной страны, которая приехала сюда, чтобы найти в пустыне ответы на свои вопросы.

И, кажется, она их нашла.

А за стенами палатки ветер гнал песок, заметая следы, стирая память о том, что здесь когда-то проходили люди. Но звёзды помнили. Звёзды помнили всё.